• Регистрация
МультиВход

Сафонов Александр

Родился я в 1974 году. Странно, но почему-то в г. Москве. Мама моя совсем северная, Архангельская, оттуда её корни, но война занесла деда, то есть её папу, в Оренбургское лётное училище, где он и учил курсантиков летать и немцев стрелять. Его отец, то есть мой прадед – священномученик диакон Иоанн. Иван Иванов. Когда к нам на север пришла Советская власть, священника сразу расстреляли, на месте, а он, дедушка, дьякон, за одну ночь написал от руки огромный красный плакат. И написал на нём: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!». И прибил над воротами храма.

«Убирай плакат!» - «Не уберу никогда!» И тогда его схватили. Конечно же, его арестовали, отправили в воркутинские лагеря, впрочем, это не так далеко оттуда, а в лагерях он умер от туберкулёза, уголовников или, возможно, его расстреляли.

Поэтому мой дедушка, сын-беспризорник отца Ивана, рос на улице: ведь они одни остались. Трое. Жена же священномученика диакона Иоанна, «матушка», моя прабабка Анна, сразу сбежала. Самый старший, то есть, родной мой дед, в шесть лет так и пошёл по улице с гармошкой. На то и вырастил Мишу-брата, которому было около трёх и сестру Лиду – которой было два.

Наступила война, и он оказался в Оренбурге. А бабушка – в Архангельском мединституте. Но встретились всё-таки. Моя бабушка, Ангелина Ивановна, северная, невероятно красивая и строгая женщина, всю войну спасала морячков. А потом, когда война закончилась, просто бросила всё и поехала «к Вале». Валентин Иванович, так звали моего дедушку. Причём до этого они виделись только в последних классах в школе перед войной и потом даже не переписывались! Это не к знакомому в гости! Ей сказали, что он в Оренбурге, и она поехала.

Поэтому моя мама из Оренбурга, но архангельская. Просто с моим папой они встретились уже тут, в Москве, в МГУ. В 16 лет моя мама выкрала паспорт и с подругой тайком уехала в Москву поступать в университет. И поступила. На физфак!

Мой папа, боевой офицер, военный лётчик, воевавший в Афганистане, Камбодже, Анголе, Мозамбике и Вьетнаме, тоже из семьи священников. Мой прадед по отцовской линии, то есть его, моего отца, дедушка был исповедником. Он настоятельствовал в Черкизовском храме Илии Пророка. Он и сейчас там, в Черкизове, на прудах, в могилке за алтарём. Его прямо вместе с матушкой Анной сослали копать Каракумский канал, оставив в Москве безо всего всех их деток. Самой старшей, Зине, не считая погибших на фронте, было 15.

Было так: когда на Ленинградской бойне убило Сергея – среднего сына из пяти детей - отец Алексий как раз отслужил Литургию только-только. И вдруг что-то его потянуло, он вышел прямо в облачении на улицу и смотрит: Сережёнька идёт! В шинели, с винтовкой. Это посреди войны в Москве! Отец Алексий кинулся, прям как был, расцеловал его: «Сыночек, сыночек». А тот поулыбался, поклонился, поцеловался и ушёл. Это не «глюки» и не «церковное сумасшествие»! Это был мой прадед, протоиерей Алексей Соколов – друг «школярский» по семинарии и академии (МДАиС) Патриарха Московского и всея Руси Алексия I (Симанского), далеко не экзальтированный по жизни человек. Патриарх бывал у нас дома, они с отцом Алексием пропускали «по кагорчику», а молоденькой моей бабушке Зине Патриарх целовал обязательно ручку и говорил, что она невероятная красавица.

Дедушка по отцовской линии один-в-один тот самый «Макарыч» из «В бой идут одни старики». Он бомбил Берлин на Ту-2. Потом, к концу войны, его списали, и он стал, как Макарыч, на земле. Это был толстый, видавший все мыслимые и немыслимые виды человек. Когда он вернулся с войны, то за этой маленькой Зиной и стал ухлёстывать. Но он был лётчик, а дядя Сима – брат моей бабушки – инфанта! И он с сорок первого до сорок пятого ногами это прошёл. И он лётчиков, в общем, ненавидел. Потому что они летали с пушками в железных птицах, а он, солдат, лежал в самой глубокой чёрной страшной луже и в самом глубоком говне в советском союзе.

Я его застал в живых. Он потом, вернувшись с войны, до смерти работал в Московской Патриархии. Он наступил на мину в 44-ом. Это мина пехотная, осколочная. Он был весь синий. Как его вытатуировали всего. Осколочки, которые выходили из его лица, тела, рук, ладоней, я складывал в рюмочку.

Но к чему речь: он не мог переносить лётчиков. А, вернувшись с этой дикой бойни, засёк сестру – мою бабушку, – с лётчиком! Минутку, послушайте! Он, синий от осколков пехотинец, которых много миллионов погибло, а он прошёл, выжил, выстоял, черт побери!

И он, из госпиталя вернувшись, стал кидаться в него грязью! «Ты лётчик? На от пехоты!»

Пока он был жив, рассказал, как они спали. Спали когда шли. Менялись раз в часть. Пристроятся к телеге, и если один упадёт, то остальные его к телеге подтянут. Четыре года!

А я родился в моем мире, в дорогом моём СССР. Я думаю, что это самая лучшая страна в мире, потому что это моя милая-милая РОДИНА, когда я был маленьким. Я мог стрельнуть на улице две копейки и быть уверенным, что мне их дадут.

Окончил школу. Бандитскую школу на самой-самой окраине: большинство моих друзей так и сидит по лагерям. Ну, а я жил летом больше на севере. Работал там пастухом. По окончании школы, нет, раньше, стал хиппи. Но хиппи – они скушные со своей нескончаемой Умкой.., зато на Арбате... ОЙ, что только не происходило!

Воцерковился же я в конце 80-х. Сначала-то я пошёл к баптистам. Но эти тётки так много, больно, истово и страшно целовались, что я этого не вынес: не мог. Но занесло меня к Меньшиковой башне в Антиохийское подворье. И именно Антиохия и отец Нифонт сделали меня православным человеком. Хотя отца Нифонта семинаристы прозвали «чёрный ворон». Он однажды ворвался на литургию, кажется, уже на Херувимов, в храм Феодора Стратилата и заорал: «Молчать! Дьякон, ты за штат, остальные стоять и даже не моргать от страха!» Поэтому и чёрный ворон.

Книжек-то не было, кроме как в этих наших уездных книжных магазинах о рабочих и колхозницах. Ходили по рукам бумажки: «Хоба-хоба! Но вернёшь в среду!» Ну, стану я в среду возвращать!..

Закончил я институт, Московский инженерно-строительный институт имени В.В. Куйбышева, поступил в аспирантуру... Потом стал журналистом, хоть и дурацким. Всего около 300 публикаций.

Потом меня сильно закрутило. Но монахи уговорили пойти в богословский институт. В Лавре как раз. И я пошёл.

Закончил РПИ Иоанна Богослова с красным дипломом.

Сейчас: катехизатор храма Адриана и Наталии на должности совместителя и кто-то там в гимназии. Но меня, видимо, уволят: я им «не форматный».

Цель жизни: расплакаться. Поклон.

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика