• Регистрация
МультиВход

Интернат

Глава 1. КРАЖА

Денис Лабутин выскочил из подъезда и быстро огляделся: не идёт ли мать. Хотя чего глядеть? Она с одной работы – сразу на вторую, дома только ночью бывает. Лафа! Делай, что хочешь. А в тринадцать лет уже многого хочется.

В общем, опасности нет, пусто вокруг. Даже соседей нет поблизости. Сады, огороды, грибы, ягоды. У соседнего подъезда часто дышит фиолетовым языком похожий на плюшевую игрушку чау-чау. Ему б с такой шерстью на полюсе жить, а он на Южном Урале, бедолага, парится. Коричневого чау-чау звали, как чай: Ройбуш. В паспорте значилось как-то по-другому, но хозяева решили сократить аристократическое имя.

Сентябрьское солнце лежало на качелях, врытых в землю в незапамятные советские времена: Денис тогда ещё и не родился. И об этом совсем не сожалел.

Он сел на качели и принялся качаться. Он любил, чтоб высоко. А потом, на самой вышине далеко спрыгнуть на землю. Класс!

Но сегодня он раскачался, а прыгать не стал. Сидел спокойно, пока движение не прекратилось.

Посидел. Чау-чау Ройбуш внимательно наблюдал за мальчиком, пыхтя фиолетовым языком. Денис слез с качели, подошёл к псу – вылитому медвежонку, присел перед ним.

– Привет, Ройбуш. Как дела?

Собака на минуту спрятала в пасти свой язык, понюхала круглым чёрным носом протянутую руку. Отвернула круглую пушистую морду, снова задышала языком.

– Ты чего, Ройбуш? Не признал, что ли?

Денис нахмурился и встал.

– Ну, и ладно. Ещё цацкаться с тобой… Правду про твою породу пишут: самая глупая среди всех пород. Только и ценности, что шкура.

Он сунул руки в карманы джинсов и независимо зашагал прочь, убыстряя шаг. О Ройбуше забылось вмиг. Пёс переступил крупными лапами, поглядел вслед человеку и снова упёрся взглядом в качели. Сейчас он немного на них посмотрит и отправится гулять по соседним улицам.

Денис Лабутин почти бежал. Его подгоняла страсть. Ничего он не хотел, кроме как «дать ей наесться». Он шёл, а в мозгу мелькали картинки новой видеоигры, описание которой вчера появилось в Интернете. Вот это настоящий отрыв! Многое из того, во что Денис играл прежде, просто фуфло, прошлый век.

Тут всё: зарождение нового мира, новой планеты, развитие и крушение собственной цивилизации, войны на земле и в космосе, с людьми, животными, монстрами, зомби, мертвецами и даже субстанциями и неземными законами. Можно погрузиться и представить семя демиургом, от которого всё зависит. И все, каждый в отдельности. И всё, каждое событие.

Это класс! Вот бы в жизни так. Придумал – воплотил. Кого наградил, кого наказал, кого воскресил, кого убил. Властитель чужих жизней.

Денис взлетел по ступенькам модернизированного крыльца, дёрнул стеклянную дверь.

– О, привет, Лабутин! – поднял на него голову парень за кассой. – Чё пришёл?

– Загрузиться, будто не знаешь.

Денис нетерпеливо оглядел небольшую комнату со столами и мониторами. Свободных мест было всего два.

– Деньги-то у тебя есть? – скучным тоном спросил парень. – В долг больше не сажаю. У тебя и так в долге три сто.

– Я тебе отдам, Кипяток. У меня есть. Вот. За долг и за сегодня.

Парень хмыкнул:

– Ну, дела. Откуда деньги? Мать дала?

– Мать, – соврал Денис, сумев как-то не покраснеть и не опустить глаза.

– Мать, так мать. Мне до фонаря. Иди, садись. Время засекаю.

В этот день Лабутин Денис, ученик восьмого класса «а» средней школы № 68, бывший хоккеист, просадил в Интернет-салоне все деньги, украденные у матери, которые она зарабатывала, горбатясь на трёх работах, чтобы прокормить себя, сына и бабушку, жившую в маленькой однокомнатной квартирке неподалёку от них.

Салон закрылся в девять вечера. Денис шёл домой, не видя дороги. Перед глазами маячили виртуальные образы, их взаимоотношения, убийства, победы. Денис придумывал дальнейшие ходы игры, пока его не стукнуло, что на завтрашнее посещение Интернет-салона денег снова нет. А в долг ему Кипяток не даст стопроцентно.

Настроение Дениса скисло. Он доплёлся до своего двора и минут пятнадцать раскачивался на качелях, глядя на окна своей квартиры. Мать не вернулась. Хватится ли она сегодня пропавших денег? И как извиваться?

К своему подъезду протопал мягкими тяжёлыми лапами чау-чау Ройбуш. На Дениса глянул мельком и отвернулся. Сел у закрытой подъездной двери и уставился на неё: вдруг кто откроет.

Денис качнулся раз пять и остановился. Ройбуш всё сидел, ждал. Когда Денис открыл ему дверь, пёс с достоинством встал и прошёл в подъезд.

– Пока, Ройбуш, – попрощался Денис и ухмыльнулся вихляющемуся тёмно-рыжему хвосту, исчезающему в полумраке лестницы.

Домой идти не хотелось, но что делать? Уроки не сделаны. Почти все. Опять до полуночи корпеть, а завтра глаза красные таращить. Ну… на переменах отоспится, ничего...

Дома он нехотя открыл учебник по химии и принялся зубрить. Ум в школе мало приветствовался, только память. А на память Денису Лабутину смешно жаловаться. По крайней мере, было когда-то смешно. Пока на компьютерные игры не подсел.

Мать стукнула дверью, когда у Дениса безнадёжно слипались глаза. Она заглянула к нему в комнату.

– Привет, Денечка. Что не спишь?

Голос усталый, но живой, ласковый, даже вдруг заплакать захотелось. Но Денис подавил девчачий порыв и глухо ответил:

– Уроки делаю.

Мать подошла к нему негнущимися ногами, прижала к себе, поцеловала.

– Поел что?

– Ага.

– Ну, ладно.

Она помолчала. Вздохнула. Отпустила сына и зашаркала на кухню ставить чай. Денис поплёлся следом. Есть хотелось, а то бы он не посмел сесть рядом с матерью, которую сегодня впервые обокрал.

Говорят, потом стыд проходит. Смотрят же без сострадания и вины на своих жертв мошенники и убийцы, смотрят нагло, да ещё изгаляются. Но вот Денис копается внутри себя, а никакого стыда не находит. Только страх – что будет, когда мама узнает о краже денег, и сможет ли он завтра пойти играть? Последнее его волновало больше, чем первое.

– В школе-то как? – мягко спросила мама. – Успеваешь? Ещё не шибко загружают?

– Пока нет, – глядя в чашку с чаем, откликнулся Денис. – Нормально всё.

– Хорошо… Ну, а в секцию свою вернулся?

– Скажут, когда приходить, – соврал Денис.

– У тебя хорошо получалось, – вспомнила мама, – ты не бросай… Слушай, День, ты мне завтра таблетки купишь? У меня аптека ни в какое «окно» не вписывается. Я тебе напишу, какие надо. А деньги в комоде возьми. Сможешь?

Денис низко опустил голову в чашку и кивнул. Вот влип. Ни чай, ни горячие бутерброды с колбасой и сыром, что мама быстро запекла в микроволновке, не полезли в горло. Но он всё же затолкал всё в рот, запил, сжевал, торопливо сказал, что идёт спать, и ретировался сперва в ванную, а затем – на свою кровать, где тут же уснул, несмотря на ярко светившуюся  в темноте проблему.

Он не решил её и утром, засовывая в ранец листочек с названиями лекарств. А как тут её решишь, если корни её сгнили и восстановлению – то бишь, решению – не подлежат? Пфе! Проще всего, конечно, признаться и получить по шее… И сразу, и немного. Мама отругает, ремнём отстегает, и всё забыто.

Почему же он этого не делает? Вот сейчас, сейчас, пока не закрылась дверь, отрубив правде голову, будто ножом гильотины.

Всё. Пора в школу. Когда ж она закончится, и можно будет тупо работать не на пыльном месте и на халяву геймерить?!

 

Глава 2. УРОКИ

 

Повздыхав, Денис Лабутин поплёлся получать среднее образование, искренне не понимая – зачем, если есть на свете иной мир, не менее реальный – виртуальный, в котором он более бока, чем в настоящем.

В школе он отчаянно зевал и старался насильно открыть слипающиеся глаза.

– Лабутин! – вызвали его на первом уроке по биологии. – Что ты расскажешь о делении клеток?

Денис заторможено встал, недоумённо пожал плечами.

– Ну-у… Клетки. Они в живом организме.

– Да ты что?! – удивилась учительница Ирина Степановна Микульская, которую за глаза кликали «Стёпой». – Неужели в живом только?! А в камне, значит, или в пластилине их нету, что ли?

Денис застопорился.

– Э-э… – промямлил он.

– Эпс! – прокомментировал кто-то в классе, и Лабутин показал за спиной кулак.

– Так. В живых организмах есть клетки. Очень интересно, – призналась Ирина Степановна. – Добавить есть что?

– Ну… Они делятся.

– Да что ты говоришь? Всё интереснее и интереснее! Делятся. И почему они этим занимаются?

– Почему?

Денис посмотрел в потолок, силясь представить себе сам процесс. Действительно, почему они делятся? Кто их знает… Может, им велели, вот они и делятся. Зачем человеку об этом знать? Он же всё равно видеть их не в состоянии. Не с микроскопом же электронным за пазухой ходить.

Денис шумно вздохнул, шумно выдохнул.

– Учил? – безнадёжно спросила Ирина Степановна и прицелилась в строчку в классном журнале.

Что тут скажешь?

– Учил.

– За старанье стребовать с потолка ответ – «пять», за информативность – «кол», за правдивость – «кол», – оценила Микульская. – В сумме «два».

Денис сгримасничал.

– Садись, – позволили ему, и он повалился на стул с мстительным мысленным выстрелом: «Ну, Стёпа-трёпа!».

Соседка по парте Надя Ляшко толкнула его локтем в бок. Он скосил глаза на исписанный листик из блокнота и прочитал: «Деник-Веник, опять до ночи геймерил? Спятил?».

Денис кисло улыбнулся ей. Надя училась лучше Дениса на пару порядков. Она росла в многодетной семье, и ей некогда было засиживаться в Сети или гейме. Она привыкла заботиться обо всех, кто её окружает.

Сперва Денис, оказавшись с ней за одной партой и автоматически став предметом её опеки, раздражался, но примерно через четверть учебного года привык. Надя пеклась о нём, как о непутёвом брате, а Денис покорно принимал её заботу, как от старшей сестры, имеющей на это право.

Надя что-то застрочила в блокнотик, подвинула к Денису. Он прочитал: «Балбес, Деник-Веник. Где чирики взял? У мамы?».

Денис стиснул зубы и не ответил. Чего отвечать? И так ясно.

Надя написала: «Как отдавать будешь?». Денис прочитал, пожал плечами. Откуда он знает?! И вообще… может, так пронесёт? Ну, поругает… Чего она ещё сделает?

На перемене, переходя в класс физики на втором этаже, к Денису пристал шустрый Вовка Дракин.

– Деник, приветик. Опять спишь?

– Опять сплю, – неохотно отозвался Лабутин, шаркая ногами по линолеуму. – Тебе-то что?

– Ничё. Ты к этой… к Душковой сходи.

– К кому?

– К Люции, отчество не помню, немецкое какое-то. Она сама, наверное, немчура какая-нибудь, – протараторил Вовка Дракин.

– А зачем мне к ней? – всё не понимал Денис.

– Так она ж теперь наш ом-дус-мен… или что-то вроде того, – старательно, по слогам проговорил Дракин.

– Чё? – скривился Денис.

– Я тебе повторять не буду, – выпятил губу Вовка. – Просто она защищает наши права.

– Да-а? – машинально пробормотал Денис.

– Да. Я к ней хочу сходить.

– Зачем тебе? – равнодушно спросил Лабутин.

– А что? Надо.

Они зашли в класс физики, бросили на парты рюкзаки. Вовка Дракин продолжал:

– Я хочу на предков пожаловаться, – понизил голос Дракин, хитровато поглядывая по сторонам.

– Зачем? – оторопел Лабутин.

– Они меня в музыкалку пихают.

– Ты ж и так учился.

– Надоело! Не хочу! Сколько терпеть? Тьфе. Надоело валдаться. Все балду гоняют, а я как папа Карло… Во всех дырках пробка.

– Ну, пожалуешься, и чего? – пожал плечами Денис. – Тебе скажут, что музыкалка – дело хорошее, и твои родаки правы. Чего добьёшься-то?

– А я такого наговорю, что иголка погнётся, – усмехнулся Вовка Дракин. – Предки так заотдуваются, что про музыкалку и вспоминать забоятся, в штаны навалят от страха.

И Дракин скорчил злорадную гримасу.

– Ну, наврёшь, а им-то что с того? – всё не понимал Лабутин. – Им-то больше поверят. Не знаешь, что ли, аксиому: взрослый всегда прав?

– Ничё он теперь не прав, – с торжеством возразил Дракин.

– Ха, – не поверил Денис.

– Да честно!

Они сели за парты; Вовка позади Дениса. Стали вынимать из рюкзаков учебники, тетради, ручки. Дракин вполголоса рассказывал:

– Теперь родаки – фуфло, не авторитет. Тебе если что не в кайф по жизни – пол, к примеру, помыть или тарелку отдраить, в шоп за едалом сбегать, бельё развесить, или тебе не купят, чего хочешь, – пусть пиво или цигарку, или запретят чего, или наругают за что – за драку, воровство, хамство – пофиг! Прикинь?! Ты просто идёшь к этой Душковой, делаешь несчастные глаза, возмущённое лицо, плачешься, как Пьеро, мажешь слюни…

– И?

– И донос пишешь! – прошептал Дракин.

Глаза его неприятно горели.

– И?

– А то – «и»! Им такого штрафу набурылят, что тут же побегут и всё купят, и всё разрешат и ваще отстанут!

Слушавшая вполуха разговор Надя Ляшко вдруг повернула голову к Вовке и резко сказала:

– И от родителей отнимут, в интернат упекут. Или в патронатную семью. Класс тебе, Вовочка, у чужих людей жить?

Дракин прищурился:

– Откуда ты знаешь про семью?

– А у меня с подругой так вот недавно случилось. Она ом-буд-смену пожаловалась, что мать ей балдёжные штаны с топиком не купила. Тут же комиссия, родители в рёв…

Дракин помолчал. Пожал плечами и под раздавшийся звонок произнёс:

– Зато предкам урокам. Пусть знают, кто сильнее.

Открылась дверь в класс, зашла учительница физики Юлия Олеговна Глинкина. Пока шла к столу и здоровалась, Дракин успел бросить в спину Лабутину:

– Потом облизывать тебя будут с ног до головы. Не жизнь – малина! Делай, чего хочешь, и стращай Душковой. Всё в ажуре, Деник.

– Садитесь, – разрешила Юлия Олеговна, обводя глазами класс. – Рада вам сообщить, что в конце этой четверти у нас будет олимпиада. Пока на уровне школы. Победители пойдут на городскую олимпиаду, а дальше «лестницу» вы и так знаете. А теперь проверим домашнее задание…

… за которое Денис Лабутин получил вторую двойку. Он рассматривал её в дневнике и удивлялся: что за день такой? Все прéподы на него взъелись. Неужто и на литературе вызовут? Бли-ин, и по русскому письменно задавали!

После крепкой встряски на оставшихся трёх уроках Денис чувствовал себя таким же высушенным, как банановые чипсы, которыми его угостила Надя Ляшко. Затихло эхо пронзительного звонка, означавшего временную, до завтра, свободу, и к Денису подвалил Вовка Дракин.

– Деник, ты созрел? – спросил он.

– Для чего? – хмуро спросил Лабутин, мучаясь проблемой покупки лекарств без денег.

– Поканючить у Душковой? Погнали, у неё приёмный день.

Денис попытался представить, к чему может привести общение с пресловутым омбудсменом. Матери выпишут офигенный штраф, и ей придётся в никуда отдавать деньги, за которые она впахивает на трёх работах с раннего утра до позднего вечера…

Но зато из-за этих работ дома запустение, и за ребёнком никакого ухода, и материнской любви не видать. И по выходным тоже. Ему это надо? Он, может, потому и спустил все имеющиеся деньги в Интернет-салоне, что ему без неё скучно, и он не знает, куда себя девать.

Она сама виновата. Сидела бы по вечерам дома, сыном занималась… От скуки, между прочим, и на преступление пойдёшь, потому что это поинтереснее будет, чем дома углы сшибать шваброй или макароны варить.

Денис себя распалял, распалял, пытаясь подавить чувство вины, и, в конце концов, распалил. Потому и вздохнул глубоко, выдохнул шумно, да и сказал Вовке Дракину, ждущему от него ответа:

– Ладно, идём. Если что, обратно поверну.

– Точно! – обрадовался Вовка.

Ему очень хотелось пожаловаться омбудсмену на своих родителей – любящих, но державших младшего сына в строгости, – но немного трусил: жаловаться-то будет не на правду, а на ложь. Сойдёт? Не сойдёт? Вот в чём вопрос!

С подельником врать легче. И нахальства больше. Потому Дракин и вцепился в одноклассника клещом, чувствуя нутром, как клещ кровь, вину сына перед матерью.

Они воззрились на аккуратную новенькую белую дверь с писаной золотом табличкой: «Омбудсмен Люция Куртовна Душкова, часы приёма с 7.45 до 16.00, перерыв на обед с 11.00 до 11.45. Добро пожаловать!».

Ребята всё внимательно прочитали на один раз, потом на второй. Денис толкнул Вовку в бок:

– Вызубрил?

– Ага? А ты?

– А я и так помню.

Они помялись, преувеличенно внимательно разглядывая писаную золотом табличку.

– Ты первый, – выпалил Дракин.

– С чего это я первый? – воспротивился Лабутин. – Чья идея, тот и первый, нечего на меня валить.

– Я в туалет хочу, – вывернулся Вовка.

– Так сбегай. А я подожду.

 

Глава 3. ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ОМБУДСМЕНОМ

 

Вовка с облегчением удрал в уборную и долго не возвращался. Денис, чертыхаясь и кипя от раздражения, отправился было за ним, но, по всемирному закону подлости, белая дверь внезапно распахнулась, и Дениса приковала пристальным взглядом небольшого росточка, пухленькая, довольно симпатичная женщина в приталенном белом халатике. Круглое лицо с ямочками на щеках, голубые накрашенные глаза за стёклами модных очков, ухоженные в причёску блёклые светлые волосы.

– А я всё думаю, кто там у меня под дверью, как заяц, шебуршит, – улыбнулась женщина, цепко всматриваясь в нескладного подростка. – Заходи, милый, не бойся. Чаю с конфетами хочешь? Ты какие любишь – шоколадные или карамель?

– Шоколадные, – помимо воли вырвалось у Дениса.

– А лет тебе сколько?

Душкова мягко взяла мальчика за плечо и, обнимая, ввела в свой уютный небольшой кабинетик с высоким окном.

– Двенадцать, – прошептал струсивший Денис.

Люция Куртовна нажала кнопку на электрическом чайнике, и тот по-домашнему безопасно загудел. На столе появились чашки, блюдце с конфетами, пакетики чая. Чуть в стороне на стол лёг лист бумаги, придерживаемый авторучкой.

Денис следил за спокойными движениями женщины, слушал её несколько монотонный голос и успокаивался сам. Чашки наполнились горячим напитком, и Денис принялся дуть на белый дымок.

– Бери конфеты, Денис, кушай, – радушно предложила Люция Куртовна. – У тебя уроки кончились?

– Ага.

– Хорошо прошли?

– Не очень.

– Что, двойку получил? – посочувствовала Люция Куртовна.

– И не одну, – печально вздохнул Денис. – Не успел вчера домашку… ну, домашнее задание подготовить.

Денис вспомнил, по какой причине он не сделал вчера уроки и наклонил голову, чтоб скрыть покрасневшее лицо.

– А что тебе помешало? – участливо спросила Люция Куртовна.

– Ну, всякое…

– Тебя дома заставляют полы мыть, посуду?

– А как же, – кивнул Денис.

– А ещё что ты делаешь?

– Ну… уборка… магазины… мусор выбросить, – с длинными паузами перечислил Денис и глянул исподлобья на омбудсмена.

Улыбка на гладком лице не исчезла. Рука черкала что-то на листке бумаги – не всерьёз, а словно от нечего делать.

– И нравится тебе всё это? – спросила Люция Куртовна.

Денис пожал плечами.

– А кому нравится? Обязан, и всё.

Душкова вздохнула и покачала головой.

– Понятно… Ты ешь конфеты-то, ешь. И чай пей, не стесняйся. Я тебе ещё налью.

– Спасибо.

– А папа с вами не живёт?

– Не. Чего он с нами забыл? У него молодая богатая тёлка. Хотя, бают, она от него тоже ушла. Он в кайфе. А с нами ему неинтересно.

– Почему ты так думаешь? – ухватилась Люция Куртовна. – Ты ж его родной сын.

Денис помолчал. Отец ушёл три года назад; со скрипом, утаивая, как мог, доход, выплачивал небольшие алименты, даже в особых случаях – когда сын болел, или срочно требовалось что по учёбе или в хоккейной секции, давал немного сверху. Он вообще предпочитал не общаться ни с бывшей женой, ни с сыном. В праздники не звонил, а день рождения сына вспоминал лишь после звонка Зинаиды.

– Он нас не любит, – наконец ответил Денис.

Люция Куртовна всплеснула руками.

– Как ты можешь так говорить? Он твой отец!

– Ну, и что? – сумрачно буркнул Лабутин. – Родителям детей любить не обязательно.

– Откуда ты это взял?

– Оттуда. Из жизни.

– Любил бы – не ушёл бы? – догадалась Душкова.

– Типа того.

– … Ты пей чай-то, пей. Давай подолью.

Она встала, подлила в Денискину чашку кипятка, убрав старый пакетик, макнув новый.

– Ну, а мама тебя любит, как ты думаешь, Денис? – осторожно спросила она.

– Ей особо некогда слюни размазывать, – махнул рукой Денис.

– Вот как…

Ручка заскользила по бумаге.

– А чем твоя мама занимается после работы?

– Ну, чем…

Как наяву, Денис увидел маму, едва передвигавшую ноги и отлёживающуюся перед тем, как идти готовить ужин.

– Отдыхай, – сказал он. – Чего ей ещё делать? Ужин приготовит, поедим… и всё.

– Вкусно готовит?

Денис вздёрнул брови.

– Да так… не сказала бы, что шибко вкусно… Не как в ресторане, понятно.

– А уроки она у тебя проверяет?

– Да нет…

– Ну, а вот если что-то сложное попалось, она тебе помогает решить?

Денис усмехнулся. Сейчас такие информативные предметы, что никакой взрослый уже не сможет помочь ребёнку в приготовлении уроков. Он в состоянии только спросить, выучены они или нет, и заставить сесть за учебники.

– Нет, не помогает, – твёрдо ответил Лабутин.

– Понятно… А увлечения у тебя какие-нибудь есть?

– Чего?

– Хобби.

– А… Ну… в компьютерные игры там… вообще улёт… – спотыкаясь, назвал Денис.

– Получается?

– Ну… получается. Вообще клёво.

– А чем тебе нравится?

Денис ненадолго задумался.

– Героям себя чувствуешь. Сильным. Ловчее всех. И всех мочить надо. Чем больше замочишь, тем баще. Все уровни пройдёшь – герой. Истинный геймер.

– А ты был истинным геймером? – полюбопытствовала Люция Куртовна.

– Ну.

– Мм? Значит, ты себя радуешь всё-таки? – улыбнулась Душкова.

Денис прислушался к своим ощущениям.

– А чё? Пожалуй, радую, – спокойно согласился он. – Это кайф. Кайфовее только «дурь». Но от «дури» реакция тупеет. Не по мне.

– А кушаешь вдоволь? Вовремя?

– Ну… бывает, и вдоволь. Бывает, и вовремя, – неохотно ответил Денис, для которого еда была делом совершенно неважным в этой жизни.

Душкова что-то отметила на листочке.

– Так-так… – пробормотала она. – Очень интересно… А мама твоя как относится к твоему хобби?

– Ругает, – лаконично ответил Денис.

А как она могла относиться, если игра затмевала сыну всё? Если он уже украл все деньги, что она заработала, для того, чтобы просадить их в Интернет-салоне? Конечно, плохо относится. И комп отключала, и беседы проводила, и деньги не давала, и наказывала. Не говоря о том, что не позволяла ему покупать новые игры, и приходилось вертеться, чтобы достать новинку. Однажды из-за игры Дениса даже поставили на счётчик, и он едва выпутался, отдав один из материных золотых украшений, которое она давно не носила. Кстати, когда она и это обнаружит…

Денис мгновенно покрылся холодом. Люция Куртовна остро посмотрела на него:

– Ты маму боишься, Денис.

Мальчик поёжился.

– Её не забоишься! – вырвалось у него.

Как заревёт, запричитает, поучать начнёт… Хоть подушкой уши затыкай.

– Она тебя бьёт?

– Бьёт.

А то нет! Как шлёпнет по заду, зазвенишь, как колокол! Правда, бывает это редко – когда сын совсем мать из терпения выведет. Маленького в угол ставила. А кого не ставят? Посопишь, уткнувшись носом в обои, сопли поразмазываешь – и прощён. Подумаешь, наказание…

– Бедный ты, бедный, – вздохнула Люция Куртовна. – Чем же тебе помочь?.. Ладно, я подумаю. Ты напился?

– Ага.

– Хорошо.

Она улыбнулась. Ямочки на круглых щеках добавляли в её домашний, вызывающий доверие, облик, оттенок чуть ли не материнского участия. Денис улыбнулся уже совсем не страшившей его женщине. И чего он её боялся? Поговорили… Похоже, она ему сочувствует… Между прочим, она вполне может защитить его от гнева матери, когда вскроется кража. Эта тётка Душкова явно будет на его стороне!

– До свиданья, Люция Куртовна, – поднялся Денис.

– До встречи, до встречи. И не стесняйся: будут проблемы – приходи в любое время, я с удовольствием с тобой поговорю, помогу в любом конкретном случае.

– Спасибо.

 И Лабутин вышел. Его ждал, переминаясь с ноги на ногу, Вовка Дракин.

– А я тебя потерял, – шёпотом признался он. – Прихожу – пусто. Ухо прижал, а там голоса. Ну, думаю, влип Деник-Веник.

– Я тебе не Деник-Веник, – обрезал Денис. – И я не влип. Это ты влип.

И он щёлкнул его по носу.

– Чё это я влип? – недовольно потёр нос Вовка. – Ничего я не влип.

Дверь неслышно отворилась, и мальчишек озарила широкая лучезарная улыбка.

– О, да тут ещё посетитель! – обрадовалась омбудсмен. – Тебя как зовут, мой мальчик?

Она взъерошила Вовке чёрные вихры.

– Твой друг, Денис?

– Одноклассник, – коротко ответил Лабутин. – Ну, бывай.

И он с лёгким сердцем выскочил из школы на улицу. Ему теперь мир казался цветастым, и он перестал бояться реакции матери. Ну, поругает, ну, накажет… Так ведь теперь он защищён! Она и пальцем его не смеет тронуть, потому что он может пожаловаться на неё омбудсмену, и ей кранты! Теперь он может геймерить, сколько влезет! Дни и ночи напролёт.

Это его мир, его вся по капелькам капающая жизнь, которую он потратит на самое лучшее – пребывание в прельстительной, захватывающе фантастической виртуальной стране. И он, Денис Лабутин, не позволит матери лишить его смысла существования. А этот смысл – в игре.

Где бы теперь деньги взять? Хотя… Можно накачать кое-что из Интернета. И у Брюханова выпросить. Матери нет – уроки побоку.

Он зашёл к знакомому геймеру Брюханову, которого все в Сети звали Брюхой, и стал клянчить что-нибудь убойное. Брюха, тощий парень с длинными волосами, перекрученными в «конский хвост», особо не разглагольствуя, сунул ему диск. Не сказать, что они дружили, но в клане они были парой, сражавшейся в Сети против двух других объединённых геймеров. Как их зовут на самом деле, они не знали и не хотели знать.

Лабутин слышал, что недавно подобная им когорта встретилась в кафешке, чтоб познакомиться поближе, и слово за слово – затеяла драчку; одному парню так вдарили, что в реанимацию отвезли, и он там окочурился. А всё оттого, что они себя с героями игры отождествляли. Герои – враги, и они тоже стали врагами, хотя никогда друг друга не видели, не общались и не знали, кто чего из себя представлял. Получилось, не живые люди отношения выясняли, а виртуальные персонажи – их мозгами и руками.

Ну, конечно, Лабутин с Брюхой до такого не дойдут. Чтоб так закомпостироваться, надо в компьютер погрузиться полностью, насовсем. А у Лабутина с Брюхой есть пока мелкие радости в реальности, которые на плаву держат.

– На, – сказал сутулый Брюха. – Клёвая игрушка, семь уровней.

Он поглядел в окно.

– Как там погода?

– Солнце.

– Класс, – равнодушно отозвался Брюханов.

– Сходил бы, проветрился, – посоветовал Лабутин. – А то зелёный, как трёхдневный мертвец.

Брюха погладил землистое лицо, пожал плечами.

– Ну, у меня там как раз острый момент. Пока. Дверь захлопни.

– Пока.

Игрушка и вправду оказалась клёвая. Денис загрузил её в четыре часа дня и резался в неё до позднего вечера, пока не вернулась со второй работы измученная мать.

– Уроки сделал? – спросила она, целуя сына.

– Сделал, – соврал Денис.

– Лекарство купил?

Денис поперхнулся.

– Тьфу ты! Забыл! Столько уроков!

Он стукнул себя по лбу и умоляюще посмотрел в серые, как у него, глаза.

– Я завтра куплю, честно слово, мам!

«И не покраснел…» – подумал он про себя, отводя бесстыжие глаза.

– Поел хоть что? – спросила мать, открывая холодильник.

– Так, перекусил.

– Сейчас сварю что-нибудь…

Она закопошилась на кухне. Алгоритм известный: поел, умылся, спать. А уроки завтра утром перед школой. И в школе, на переменах. Не впервой, в конце концов.

Совесть сегодня Дениса тревожила меньше. Вместо этого перед глазами крутились картинки из новой игры и новые победы, переходы с одного уровня на другой. Он сегодня перешёл на четвёртый уровень. Это класс. Достижение. Ему хотелось с этим поделиться с кем-нибудь, но с кем? Не с матерью же.  С Брюхой? Точно. Завтра он звякнет Брюхе. Брюха его, как никто, поймёт, ведь они, как две фары на одном «фольксвагене»… на «фольксвагене»…

И Лабутин уснул.

Глава 4. СИНЯК

 

Пробуждение было неприятным. Мама залезла в комод, чтобы взять немного денег на продукты, и обнаружила пустоту.

– Денис! Где деньги?

Денис проснулся в момент. Сердце его заколотилось, пойманное, как бабочка в сачок. Ну, всё.

– Это три зарплаты за целый месяц! Куда они девались?! Ты взял? Ты? Отвечай!

Соврать, что не при чём? Денис прикинул правдоподобность этого утверждения, и отказался от мысли пробубнить, что он ничего не видел, ничего не знает, а вдруг это кража?

– А чё? – буркнул Денис.

– Ничё! На что жить будем целый месяц? На воздухе?! На отцовы четыре тыщи, которые через три недели придут? Ну, рассказывай, на какие шиши я тебя кормить буду?

И она шлёпнула сына по рукам. Тот вскочил и забегал, увёртываясь от маминых подзатыльников, заперся в ванной.

– Открой сейчас же, паразит этакий! Я тебе всыплю, недоумку! Я в тебя науку жизни с солью вотру! И как только додумался наши собственные деньги украсть! На что ты их истратил? На что? На игры твои треклятые?! Где твоя башка ходит?! Ты не в компьютере живёшь, а в реальном мире, представь себе!

Она дубасила в дверь, и Денис боялся выходить. Наконец громыханье и крики прекратились. Довольно спокойным голосом мать произнесла:

– Выходи. В школу опаздываешь. Одевайся и уходи. Вечером более плотно пообщаемся.

Денис скоренько умылся, вытерся, тихонько отпер дверь. Мать возилась на кухне, стоя к нему спиной. Денис хотел проскользнуть мимо, но она внезапно повернула к нему хмурое лицо. От неожиданности Денис резко повернулся и крепко ударился предплечьем о ручку двери.

– Айй-йй, – прошипел он, потирая изо всех сил ушибленное место.

– Что, попало? – без всякой жалости спросила мать. – Это от тебя ангел-хранитель отошёл. Иди ешь.

– Не хочу, – гордо буркнул Денис.

– Я тебе по загривку твоё «не хочу» размажу, как масло массажное, понял?

Денис прошептал неслышно: «Да иди ты!», а вслух сказал:

– Не имеешь права!

– Чего?! – вскинулась мать.

– А того, – набравшись наглости, выпалил Денис, – я в суд могу подать, и меня защитят!! А тебя к ответу призовут!

Мать ахнула.

– Что?! От чего защитят? За что к ответу призовут? Ты сам понимаешь, что говоришь?! Брысь завтракать и в школу! Я просто убита…

Омертвелый взгляд, скользящий мимо сына, испугал напроказившего мальчишку. Он беспрекословно съел яйцо, кашу, бутерброды с сыром, выпил чай и под стиснутое зубами материнское безмолвие прошмыгнул в дверь и зарысил в школу. Он бухнулся за парту кулем каменного угля.

– Ты чего с лица спал? – недоумённо спросила Надя Ляшко. – Опять в игре завис?

– Ты бы знала, в какой! – вздохнул Лабутин. – Мне Брюха вчера дал.

Тут к нему Вовка Дракин подлетел, и Надя ничего сказать не успела.

– Слушай, Деник, а меня Люция Куртовна на полдник схавала. Я ей такого порассказал – у-у!

Надя покрутила пальцем у виска:

– Сдурел?! У тебя ж нормальные родители, ты чего с ума сходишь?

– А пусть не балуют! – с вызовом ответил Вовка. – Мне мать курить запрещает, а отец скейт не покупает. Надоело!

– Курить вредно, а скейт у тебя и так есть, – заметила Надя.

– А хочу, и всё!

Грянул оглушительный звонок. На последних звуках Надя успела фыркнуть вслед Вовке:

– Ну, и дурак ж ты, Дракин. Тебе же хуже будет.

А соседа шёпотом спросила, кивнув на открытое предплечье:

– Ты где это так вдарился?

Лабутин скосил глаза, чтоб рассмотреть наливающийся на руке синяк, и поморщился:

– В дверь влетел. Сильно видно?

– Ну.

– Садитесь! – успокоил их начальственный голос математички. – Рада видеть Лабутина в летней футболке в этот чудный осенний день. Наука греет, Лабутин? Может, поделишься теплом своих знаний?

«Началось», – обречённо подумал Денис, но тут же понял, что ему становится всё равно, какая оценка закрасуется в его дневнике и в классном журнале.

Закрасовалась «тройка с минусом»: оказывается, тему урока Денис немного знал и смог чего-то набубнить.

А через урок, на котором «зелёные балбесы» впитывали литературные крупицы мудрости, его нашла омбудсмен.

– Здравствуй, Денис.

– Здрасти.

– Говорят, у тебя синяк на руке, – озабоченно сказала Люция Куртовна и увидела его воочию. – Ого! Кто это тебя? Когда?

– Да утром. Мать ругалась, а я тут… подвернулся как-то, – невнятно рассказал Денис.

– Почему она ругалась?

Удивительно задушевный голос омбудсмена растопил что-то в душе мальчишки-геймера, покорителя чудовищ, вершителя судеб, и он, изо всех сил жалея себя за свой поступок, залепетал ноющим голосом:

– Она мне запрещала в гейме сидеть, компьютер отключала, наказывала, я в компьютерный салон хожу, там время платно, денег взял, а она вон… ругаться… и всё такое.

Люция Куртовна сочувственно притянула Дениса к себе, приобняла; чисто материнским жестом оправила его одежду, чтоб половчее сидела.

– Пойдём-ка скорее в медпункт, – ласково сказала она. – У тебя третий урок география?

– География.

– Я тебя отпрошу. Идём.

– А чё делать-то в медпункте? – попытался упереться Лабутин. – Подумаешь, синяк. И так пройдёт.

– Денис, не спорь. Синяк – это та же травма. Кровоизлияние в мышцу – что хорошего, скажи, пожалуйста? В общем, не спорь, солнышко. Взрослые иногда видят больше и дальше, чем дети… даже такие взрослые, как ты.

Уговаривая мальчишку, омбудсмен потихоньку вела его по коридору, по лестнице, снова по коридору в медкабинет. Видавшая виды медсестра оглядела синее пятно на предплечье, помазала какой-то белой субстанцией и записала в какую-то большую книжку лабутинские данные и «обстоятельства травмы в домашних условиях».

– Да зачем это? – недоумевал  Лабутин. – Само пройдёт, не сахарный.

На урок омбудсмен его так и не отпустила. Увела в свой кабинет, чаем с конфетами напоила.  И все расспрашивала, расспрашивала задушевно, как Денис живёт, о чём думает, о чём мечтает, что у него за игры, и какая из них ему больше всего нравится.

Денис, разнежившись от внимания, болтал напропалую. Особенно об играх своих – о том, что заполняло его всего, с ног до головы, и требовало его всего, без остатка, без учёта любви и самопожертвования.

Распалившись от собственного описания игры, Денис аж пальцами забарабанил по столу от нетерпения: до того сильно охватило его желание очутиться перед компьютером и нажать волшебную кнопку «Enter». Вернуться домой! Нет, не в квартиру, конечно, а ДОМОЙ – в НАСТОЯЩИЙ МИР, юный, сверкающий красотой и возможностями. Потому, что для него, для Дениса Лабутина, компьютерная игра – настоящий мир, а вот реальность – как раз и есть несносная скучная игра, в которой победителей нет, есть одни проигравшие.

В эту несносную скучную игру – реальность, в это обрюзглое от груза времени существование Денис вернулся, когда заверещал звонок с урока.

– Жаль, что тебе уже пора, – вздохнула Люция Куртовна. – Мне было очень интересно тебя слушать. Ты просто талант, уникум.

У Дениса хватило совести, чтобы порозоветь.

– Да у меня по всем предметам трояки!

– Просто ты человек особенный, Денис, ты не как все. У кого-то в одном получается, кто-то в другом мастер. По крайней мере, в компьютере ты разбираешься лучше многих своих сверстников, и это здорово!

Люция Куртовна улыбалась. Ямочки сияли на пухлых щёчках.

– Мама так не считает, – хмыкнул Денис.

Омбудсмен пожала плечами:

– Она – мать. Многое она понимает по-другому.

– Как по-другому?

– Ну, к примеру… от сиденья за компьютером глаза заболят, да и позвоночник тоже… того…

– Чего – того? Сломается?

– Согнётся, скорее.

Она мельком взглянула на часы.

– Пора тебе, Денис. Я буду за тобой наблюдать, чтобы помочь.

Лабутин встал.

– До свиданья.

– До свиданья, солнышко… в смысле, крутой геймер.

Они хихикнули, будто заговорщики, и весело посмотрели друг другу в глаза.

«Хорошая тётка, – решил Денис. – Она точно поможет».

Глава 5. РАЗГОВОР С МАМОЙ

 

Он успел к началу уроку английского, но не успел больше ничего: ни учебник открыть, чтобы понять, что задавали на дом, ни с Надей перемолвиться, ни Дракину слово бросить…

Англичанка персонально Лабутина не спросила, но зато надиктовала текст, который надо было записать, как услышал, перевести без словаря и сдать листочек на проверку. Кое-какие слова Денис, конечно, знал: ведь большинство нормальных игр – с английскими инструкциями и кнопками. Короче, написал кое-что кое-как на троечку. И то облегчение.

На обеде в столовке к Лабутину подал Вовка Дракин.

– Такая тётка классная эта Люция! – прихлёбывая суп, восхищённо признал он. – Она со мной и так, и этак, и чай, и конфеты, и баранка…

– Классная, – подтвердил Денис с набитым ртом. – Понимающая воще.

– Ага. И верит всему, – взахлёб делился Вовка. – Я ей такого наплёл, а она только кивает и смотрит по-телячьи, прикинь! Всему поверила. Иногда и врать было жалко.

– Почему?

– Да она словно первоклашка! Тоже в рот смотрит. Я чуть её по голове не погладил и не проворковал: «Малышка, хошь конфетку?».

– Она бы не взяла. Скорее, тебе б дала, – уверенно сказал Лабутин.

– Точняк, – согласился Вовка.

Сидевшая напротив Надя Ляшко подняла от тарелки глаза.

– Глупыши вы, вот что, – усмехнулась она. – Вот посмотрите: отзовутся вам потом ваши лживые откровения, наплачетесь досыта.

– А ты не каркай, ворона! Откуда ты чё знаешь? – огрызнулся Вовка. – Сиди себе, сопи в трубочку.

Надя передёрнула плечами.

– Да пожалста. Не плачьте потом только, утешать не буду.

Взяла поднос с грязными тарелками.

– Дура, – авторитетно заявил Дракин.

Денис подумал, жуя вермишель с маленькими кусочками гуляша.

– Не, – наконец мотнул он головой, – Надька нормальная. Только вот не геймер – это да. Но у неё причина.

– Чё за причина?

– У неё компа нет. А в школе разве поиграешь?

– А думаешь, ей надо? – засомневался Вовка. – У неё этой игры с утра до ночи пятеро – мал мала меньше. А ещё, говорят, мать у неё снова забеременела.

– Нифига себе! – подивился Денис. – Куда она их?

– Бригаду выращивает! – усмехнулся Вовка. – Преступную группировку.

– Точняк!

Лабутин показал большой палец. Мальчишки хихикнули и поскакали на урок – почти самый лёгкий на сегодня: рисование. Самый наилёгкий – пение. До своего увлечения виртуальностью Денис любил петь и даже ходил в школьный хор и солировал не раз. В гейме особо не попоёшь. Да и что? И когда? Тут реакция нужна, а не голосовые связки.

Он почувствовал зверский голод. Не желудочный, а по игре. Ему страшно захотелось слепиться пальцами с «мышкой» и клавишами, утопить взгляд в экран и снова очутиться в своём НАСТОЯЩЕМ мире, где он владетель, властитель, управитель, создатель – бог.

Он так и видел перед собой коридор лабиринта, кишащего монстрами и врагами, или новую страну, цивилизация которого зависит от вывертов его фантазии и умения считать, или крутое фэнтези с волшебным артефактом, талисманом, предметом….

Звонок на урок Денис воспринял как неприятную побудку на неприятнейшее дело. Может, прогулять? Что ему за это будет? Да ничего. Всегда можно нырнуть под крылышко омбудсмена. Уж Люция Куртовна пригреет, выслушает, в обиду не даст.

Да и не имеют право ему что-то делать, как-то наказывать. Теперь всё. Родительской и взрослой власти конец. Делай только, что хочешь, а что не хочешь, не делай. А заставить тебя – уже никаких инструментов нету, во как!

Раньше кнутом и пряником пользовались, а нынче одни пряники остались. А попробуй Дениса Лабутина одними этими пряниками заставить от компа отказаться. Да ни в жизнь! Хоть какой обалденный пряник будет! Хоть с какими примочками! Хоть на Луну билет в роскошном лайнере и выход в скафандре на поверхность! Чего там Луна какая-то, если, стоит загрузить в комп подходящую игрушку, и ты окажешься хоть на Луне, хоть на Юпитере, хоть на астероиде, хоть в самой далёкой галактике на пиратское злодейство чёрной дыры полюбуешься.

Так что подавитесь вы своей реальностью и всеми её соблазнами! Они ничто по сравнению с виртуальным существованием.

Денис шумно выдохнул, оказавшись за школьным двором. Прогуливать легко. Никакого наказания! А если и есть – то тьфу на него, потому как не задевает.

Успокоив таким образом свою совесть, Денис Лабутин помчался домой. Скинув одежду, оставшись лишь в трусах и футболке, он включил компьютер.

Здравствуй, мир! Здравствуй, слава! Здравствуй, власть! Здравствуй, огонь! Кинуться в него и гореть. Мучительно сладко. В огне убийств и стратегий.

Мельком коснулась Дениса мысль о маме, о деньгах – и пропала. Это потом. А сейчас – enter. Это его любимый пароль в виртуальном бытии. Иногда с этим паролем, с названием этой клавиши он отождествлял себя.

Enter. «Запасись оружием». Enter. «У тебя сто процентов жизни». Enter. «Убей». Enter. «Тебя ранили». Enter. «У тебя 80 процентов жизни». Enter…

Палец устаёт нажимать на «мышиный зуб». Денис трясёт рукой и понимает, что хочет пить.

Нажал на паузу. Сходил на кухню. Попил. Заодно проверил холодильник, сунул в зубы колбасу с хлебом. Жевал – даже вкуса не чувствовал. Потому что рука на пульсе игры, мозг отключён, а глаза почти неподвижны. Enter.

И вот он победил! Перешёл на новый уровень! На следующую ступеньку мастерства! Кла-асс!

Довольный своим достижением, Денис потянулся изо всех сил, щурясь на монитор и радостно скалясь на валяющегося в крови, заколотого и застреленного экранного человечка.

– Вот я тебя как! – процедил он, ухмыляясь. – Ухайдакал, будь здоров! А ты думал, я лох? И тебя не победю? Не запобеждаю? А вот-ка, да выкуси, – он повертел кукишем, – да задавись «Маздой», да кровью захлебнись, чувырло!

Он рассеянно огляделся по сторонам. Пробормотал:

– За это надо выпить. И съесть что-нибудь.

В холодильнике, однако,  только гречневая каша и «попка» колбасы. Денис поморщился. Какая прелесть: гречка с колбасой! В морозилке замороженное куриное, но кто бы это разморозил бы и приготовил? Денису совершенно некогда. Корча рожи, Денис вытащил кастрюлю с кашей и «приговорил» её к уничтожению вместе с остатками колбасы.

На часах пропикало девять вечера. Через час вернётся мама.

Телефонный звонок подбросил его вверх.

– Да? – поднял он трубку.

– Здравствуй, Денисушка, – ласково проворковал женский голос. – Это Люция Куртовна. Как поживаешь?

– Ништяк себе.

– Отлично, я рада. А Зинаида Аркадьевна дома?

– Не, на работе ещё.

– На работе?... О… А ты ужинал?

– Да так себе. Пожевал чего-то…

– Что пожевал?

– Да чего нашлось, в холодильнике. Гречку да колбасу ледникового периода.

– Мгм. Понятно. Уроки-то сделал?

Денис помолчал. Чего тут скажешь? Люция Куртовна вздохнула в телефон.

– Денис, ты смотри, учёбу-то не запускай. Хочешь – не хочешь, а без образования никуда.

– Да знаю я, – поморщился Денис. – Просто это… ну…

– Ну? Чего – ну?

– Ну, не успеваю я, и всё.

– Почему, Денисушка?

В голосе – само сочувствие и готовность понять всё-всё на свете. И помочь во что бы то ни стало! Почему мама не такая, ну, почему?! Только о себе и думает.

Денису стало так себя жалко, что в горле застряла боль, а глаза защипало. Бедный покинутый ребёнок… при живой-то матери, при живом отце… Вот сюжет тюремной песни.

– Денис, с тобой всё в порядке? Может, к тебе приехать? – голос омбудсмена звучал встревожено.

– Не.

Денис шмыгнул.

– Нормалёк. Я в ажуре, Люция Куртовна. Щас за уроки засяду.

– Ночью-то? За уроки? – засомневалась та. – Думаешь, путное что выйдет?  Ты лучше спать ложись, слышишь, Денис? Поспи нормально, а утро вечера мудренее, верно?

– Ну.

– Вот и хорошо. Ложись. Завтра подумаем, что делать.

– До свиданья.

– Спокойной ночи, Денисушка.

Короткие гудки обжигали прижавшееся к телефонной трубке ухо. Почему ему так тошно? Ничего же, вроде бы, такого не было, чтоб тошно было…

Где б найти отраду, чтоб до самого донышка сердца доставала? Ведь, вроде бы, на другой уровень перешёл, завтра можно другой осваивать. И так далее, и в таком же духе, хоть до бесконечности! Стоп. Разве бесконечность существует? А смерть?..

Денис Лабутин нахмурился, несколько встревоженный. Он так давно и так много видел виртуальную и телевизионную смерть во всех её неприглядных подробностях, от способов умертвия до всех стадий разложения, что ужас, трагедия и само таинство перехода из одной жизни в другую совершенно сгладились, растворились, смешались с игрой, и чувство страха смерти притупилось. Пока в неё играл.

А вот теперь подумалось: а всё же игра есть глупая игра, и смерть другого человека – не твоя смерть. А вот как умрёшь по-настоящему, что с тобой будет?

Денис подошёл к зеркалу, висящему в прихожей, приблизил к нему юное своё лицо. Обычное лицо. Ни одной морщинки, естественно, – в четырнадцать-то лет! Только глаза воспалённые какие-то, красные. Ну, это из-за компьютера. Выспится, и всё пройдёт.

Денис попытался представить знакомую по телепередачам про убийства и геймам картину своего собственного разложения, и не смог: страшно вдруг стало. Он поспешно отвернулся и тут услыхал поворот ключа в замке. Мама! Мамочка!

Денис бросился к двери открывать. Хмурость матери не остановила его порыв: он и не заметил, каково у матери настроение. Уткнулся ей в грудь, обнял за шею, ничего не говоря. Мама постояла недвижно, а потом медленно, словно нехотя, обняла сына одной рукой; в другой держала тяжёлую сумку. Они постояли так, потом мама положила сумку на тумбочку и обняла Дениса обеими руками.

– Денька, Денька, – вздохнула мама, оторвалась от сына и внимательно поглядела в его большие чёрные глаза.

– Я всё сожрал, – честно предупредил Денис.

– Понятно.

Она снова вздохнула. Взяла сумку, отправилась на кухню, принялась выкладывать продукты: три пакета дешёвой перловки, пять банок рыбных консервов, лук, картошку, морковь и капусту.

– Ух, ты! – обрадовался Денис. – Откуда богатство? Отец дал?

– Тётя Даша денег одолжила. Всё, что я купила, придётся на три недели растянуть.

– Ладно.

Денис молча помог матери распихать продукты и сел за стол. Она налила в кастрюлю воды, поставила на огонь.

– Прости, мам, – выдавил Денис.

– Охо-хо… Ты уроки сделал? – спросила устало.

– Мам… не сделал я.

– Ну, вот. Опять. Денис!

– Мам, да сделаю! Там немного, успею.

– Не знаю, как ты там успеешь. Уже почти одиннадцать вечера. До утра собрался над уроками корпеть? Чудо ты болотное. На кого растёшь? На уборщика складских помещений?

Денис насупился.

– Почему это – на уборщика? У меня обширные планы.

Мама усмехнулась.

– Да твои геймерские способности кому на самом деле понадобятся? Сам-ка поразмысли.

– Да хоть где! – вскинулся Денис.

Просветление закончилось. Здравый смысл и раскаяние были положены на обе лопатки. Дениса с новой, более непреодолимой силой, потянуло играть. Ну, как магнитом к железу, ей-ей!

Жаль, что глаза слипаются. Жаль, что уроки надо делать. Вообще, жаль, что вообще чего-то надо делать в этой паскудной волчьей жизни, и нельзя жить внутри компьютерной программы. Превратиться бы в бином информации. Во класс! И уроки учить не надо. И мамины просьбы побоку… Красота!

Мама скептически покачала головой.

– Ну, разве что в роли эксперта новой игры… Да и то – думаешь, подобных тебе мало? Ещё и драчка за такое место будет. А ведь всегда окажется кто-то побыстрей, половчей тебя. А в другой профессии – любой, между прочим! – твои навыки, что солома для супа – не нуж-ны… Ладно, иди давай спать, всё равно твои полушария ничего воспринять сейчас не смогут.

Денис презрительно поджал губы, выпрямился, чтобы всем своим видом показать, что он, как взрослый мужчина, имеет своё мнение и отказываться от него не собирается, и прошествовал в ванную вершить гигиенические дела. Мама сказала вдогонку:

– Не бросишь игру, погибнешь. В тебе и так мало человеческого осталось.

Задетый за живое, Денис обернулся.

– Чего это во мне мало осталось?

Мама устало отёрла лицо ладонью.

– Жалости. Сочувствия. Понимания. Сострадания, – ответила она, помолчала, вздохнула, рукой безнадёжно махнула. – Ладно. Иди, сынок, умывайся. По разумению ты ещё маленький, чего с тебя взять? Ты ж у меня как сыр в масле… у таких к другим сострадания нет.

– Почему это? – буркнул Денис.

– Не от куда. Сердце, как джем: в нём у праздного бездельника всё доброе тонет и вязнет. Спокойной ночи.

Денис несогласно передёрнул плечами и, не ответив, скрылся в ванной. Более тепло он попрощался на ночь с компьютером, чем с мамой, но он и не заметил этого. Под звуки мытья посуды и готовки еды на завтра Денис, немного поворочавшись, уснул.

 

Глава 6. АНКЕТА

 

Проснулся он под трескотню будильника. Взглянул, протирая глаза, на часы. Шесть пятьдесят. Пора вставать. Но почему будильник? Мама всегда сама его будила… Пораньше, что ли, ушла?

Он слез с кровати, зашаркал в ванную, умылся холодной водой и только после этого посетил кухню. Завтрак на столе. Записка какая-то…

С неприятным предчувствием Денис взял листочек и прочитал: «Еда в холодильнике. Сделай уроки. Или мне репетитора нанять? Вечером поговорим»,

«Вечером поговорим» – это хм… фигово. Это ж надо сидеть, слушать, время терять; лучше бы в компе торчать, на самом деле. Придётся фальшиво унылить: типа, как я раскаиваюсь, братцы, какой же я, оказывается, болван, балбес, балда, бортухай, бумбель и прочее всё такого же свойства.

В холодильнике две кастрюльки: побольше – с супом из говяжьих костей с капустой, картошкой, морквой и луком, посыпанный петрушкой и укропом, поменьше – с варёным рисом. Ни колбаски, ни маслица. Консерва, правда, есть какая-то. «Рыбные фрикадельки». Гадость.

У Дениса впервые промелькнула мысль, что стоило ему не красть деньги на «мыльный пузырь», и он бы лакомился и мясом, и колбасой, и сливками, и чипсами, и ананасами в банке.

Собираясь в школу, он перекидывал в уме обе возможности: сытость без игры, голод с игрой. Оптимально – сытость с игрой. И почему ему такая мать попалась?! Неудачница какая-то. Была б вот она бизнес-леди! Класс!

Повздыхал Денис и вышел из дома.

Восемь. Время есть. У подъезда сидел дышал чау-чау Ройбуш. Денис наклонился, погладил густую шелковистую шерсть.

– Привет, Ройбуш! Сторожишь кучу ступенек?

Ройбуш моргнул, пригнул голову, деликатно намекая, что человеческое прикосновение ему неприятно. Денис хмыкнул.

– Па-адумаешь, хрыч собачий, шапка меховая… даже не носкѝ.

Его странно задело, что старый знакомый пёс пренебрёг его лаской. Хотя, по большому счёту, какая разница? Нужна ему больно преданность чужого питомца. У него дома, между прочим, лучше всякого животного есть – компьютер. С ним тоже разговаривать можно. Он и похвалить в состоянии, не то, что бессловесная тварь с шерстью, хвостом, белыми клыками и фиолетовым языком.

Денис резко выпрямился и убыстрился к школе. Ещё думать о какой-то там собаке! Ха.

Перед первым уроком его ждал непонятный сюрприз: скреплённые стиплером несколько листов печатного текста, и записочка. Надя объяснила:

– Это тебе анкета от Люции. Скоро всем такие будет раздавать.

– И чё сказала? – спросил Лабутин, вертя в пальцах записку со словами «Денис, заполни всё аккуратно, пожалуйста, и принеси мне в кабинет, когда готово будет. С уважением Люция Куртовна».

– Ничего такого, – пожала плечами Надя Ляшко. – А ты чего-то ждал, что ли?

Лабутин не ответил: звонок прозвенел…

Анкета как анкета. Персональные данные. Свободное время. Еда. Одежда. Развлечения. Всё ли есть? Или многого не хватает? Папа. Кем. Где. Как он занимается с ребёнком. Ругается ли с мамой, ходит ли на рыбалку. Что читают. Что смотрят по TV. Владеют ли навыками работы на компьютере. Как наказывают. Что при этом говорят. Что делают. Применяют ли физическое наказание, лишение еды или – а), б), в)…

Денис хмыкнул. Ну, и вопросики! Каждую волосинку на теле в лупу разглядывают! И зачем им это, например: «Какие есть в квартире домашние питомцы? Разрешают ли тебе их иметь? Как объясняют свой отказ?» или эта бредятина: «сколько раз в неделю ты моешься под душем? Какие средства для этого используешь? Каким мылом моешь руки и как часто?».

Ну, зачем это, а?!

Хотя… даже интересно… И правда, к какому выводу приведут ответы на эти доскональные, дотошные вопросы? Мелочь к мелочи – и будет крупняк. А ка-кой? Мать вызовут к директору, накостыляют, по шеям надают, штраф выпишут… Что ещё такого страшного сделают? Не в детдом ведь отправят. А? За ерунду такую родительских прав не лишают.

Смешно даже. Ха-ха. Здравый смысл есть здравый смысл. Никуда от него не денешься. По здравому смыслу маме грозят нравоучение (нудность которого потерпит, ничего) да штраф (переживём! лишь бы на электричество хватало, чтоб геймерить!).

И на переменах урывками Денис корпел над анкетой, посмеиваясь над некоторыми вопросами. Иногда преувеличивал, иногда преуменьшал – просто ради смеха. А чего? Подумаешь! Анкета – она в советские времена вес имела. А сейчас так, для девчоночьих тестов и для проформы. Её и читать толком не будут. Охота на пустяки время тратить!

Глупую анкету Лабутин заполнил до конца лишь после уроков. Уже топал к кабинету омбудсмена, а тут она из-за угла вынырнула. Обрадовалась, на щеках ямочки засияли.

– Денечка! Готово?

Лабутин с чувством ученической гордости за проделанную работу протянул ей скреплённые скобками листы.

– О, молодец! – похвалила Люция Куртовна, внимательно проглядывая написанное. – Очень подробно и чётко. Настоящий профессионал.

Она сложила листы и одобрительно похлопала мальчика по плечу.

– Это очень поможет в решении многих твоих проблем, – пообещала она. – Дело сдвинулось, мальчик! Как там говорил великий комбинатор Остап Бендер? Э-э… А-а! «Лёд тронулся, господа присяжные заседатели!». В твоём случае это особенно актуально.

– Почему?

– Потому что ты умный, талантливый человек, – ласково улыбнулась Душкова. – Но ведь ты и сам это про себя знаешь, верно? Просто тебя не оценили окружающие. И в первую очередь, родная мама. Это тем более опустошает душу, тормозит твоё развитие. В конце концов, это больно. Любое непонимание со стороны окружающих ранит такое чуткое сердце, как у тебя.

Она ненавязчиво погладила Дениса по коротким тёмным волосам.

– Часто стрижёшься? – рассеянно поинтересовалась она.

– Мама стрижёт.

– Она парикмахер?

– Не, откуда? Просто под машинку. Чик – и бритый, как скинхед.

– Бедняжка, – пожалела Люция Куртовна, – даже нормальной модной стрижки не видишь. Не заслужил, что ли?

– Стрижка дорого, – солидно пояснил Денис, – а под машинку быстро и бесплатно.

– Понятно, – сочувственно вздохнула Люция Куртовна, подумала и пригласила: – А пойдём ко мне в кабинет? Поговорим, чайку попьём. Я сегодня булочки свежие купила, с изюмом.

Денис поколебался немного, томимый тоской по игре, и всё же согласился. Подумаешь, полчасика чайку отдать. Зато дома можно не есть, а сразу сесть за компьютер.

Он пил в кабинете омбудсмена чай, наслаждаясь беззаботностью. Люция Куртовна просматривала анкету, уточняя и вписывая детали. Денис рассказывал, прибалтывая лишнего, преувеличивая в шутку невзгоды, преуменьшая радости – точно так же, как писал анкету.

Люция Куртовна понимающе кивала.

– Да ты что?.. Надо же… Ну и ну, – бормотала она. – Не может быть! Кошмар! И как ты живёшь?! И в квартире заставляет убираться?! И в секцию ходить? А ты не хочешь? Не хочешь… Да уж, ситуация… Хорошо, что ты так вовремя ко мне зашёл. По крайней мере, помощь не запоздала… Ничего, Денисушка, всё будет хорошо. Поверь, жизнь в наших руках. Веришь?

– А чё? Верю, понятное дело.

– Отлично.

Люция Куртовна заглянула в чашку своего гостя.

– Попил? Ещё хочешь?

– Не, я под завязку.

Лабутин похлопал себя по животу. Жизнь прекрасна! В натуральном мёде!

Он вежливо распрощался и ушёл. Выходя на улицу, мимоходом подумал: где ж сегодня Вовка Дракин? Что-то его не видно… Заболел, наверное. И перестал о нём думать. Его ждал волшебный Enter, запускающий игру, а больше ему ничего не было нужно.

Кстати… хотя не кстати, а просто вспомнилось. Где же Вовка Дракин? Правда, заболел, что ли? Нашёл время, идиот вихрастый. Теперь один, как перст, остался, несмотря на кучу одноклассников. Эти пока ещё к омбудсмену не ходили. Дракину школьные дела по барабану были и тогда, когда здоровьем кипел, а теперь, когда его потерял, ему на школу чхать, а на Дениса с омбудсменом – и подавно.

Пристукнуть его, гада, и всё. О чём размышлять? Это же просто! Ножичком кольнуть, например. Денис много приёмов знает, как человека замочить: в Интернете такой информации навалёшеньки. Читай, пробуй, равняйся. Правда, Денис до сего времени и мышь не затопил…, но, судя по компьютерной базе, это несложно.

Лабутин придумывал – или, вернее, вспоминал – изощрённые казни для несчастного больного Дракина. Конечно, самое простое дело – позвонить этому дуралею и спросить, чего он уроки пропускает… Но неохота. Времени нет. Время – игра.

Во дворе на качелях старательно раскачивалась восьмилетняя Жанка. Её тупые «предки» с французскими амбициями назвали бедняжку Жанин. Полностью получилось Жанин Эльдаровна Сулейманова – во одарили, а? В классе её дразнили ЖМС. Во дворе и в семье звали просто Жанкой.

Качели почти не скрипели: отец Жанин щедро смазал их в один из свободных своих вечеров. Чау-чау Ройбуш сидел возле скамейки и наблюдал за прохожими. Чего этот взрыв рыжей шерсти за ними наблюдает? Перед ним лежала обглоданная кость. Видно, Жанин из «Мясной лавки», где работал экспедитором её отец, притащила дешёвые обрезки, годные лишь для плохого бульона или для собаки.

– Жанка, привет! – крикнул Денис.

Та сосредоточенно раскачивалась, не обращая на соседа внимания. Ройбуш лениво воззрился на пришельца и неохотно вильнул коротким хвостом.

– Дай покачаться, Жанк, ты час уже качаешься.

Жанин разлепила губы:

– Я рекорд ставлю, не мешай.

– Какой рекорд?

– Какой надо.

– Ройбуша ты кормила?

– Я. А чё, нельзя?

– Можно. Ладно, пока. Расскажешь потом про свой рекорд.

Он зашёл в подъезд и не услышал, как Жанин проворчала:

– Ага, разбежалась. Больно надо. Правда, Ройбуш?

Ройбуш медленно поднял к ней лохматую голову-шар, моргнул, мягко клацнул пастью, показав странный свой фиолетовый язык.

– Ты, Ройбуш, пушистая черепаха, – прокомментировала Жанин, качаясь, качаясь и не останавливаясь, потому что хотела долететь «до неба» двести раз; а то и четыреста… чего мелочиться? Пусть тысяча!

До тысячи Жанин считала плохо, поэтому решила схитрить: считать пять раз по двести. Так её научил когда-то сосед Денька Лабутин.

Дело подходило к концу пятой двухсотки, когда Жанин увидела, как в подъезд входит тётя Зина. Рано она сегодня. Даже странно. Поставив рекорд в тысячу качаний «до неба», Жанин слезла с качелей, присела возле терпеливого Ройбуша и принялась гладить его мягкую шелковистую шерсть.

Потом она походила по двору, полазала по скудному игровому комплексу с лесенками и турниками и уже точно собралась возвращаться от скуки домой, как вдруг увидела, как в подъезд Лабутиных направляется целая делегация из пухленькой, приятной на вид женщины и двух милиционеров. Куда это они, интересно, к кому?

Жанин хотелось досмотреть событие, но мама позвала дочку домой. Мама строгая. Пришлось подчиниться. Жанин вздохнула и поскакала домой. У дверей Лабутиных она притормозила и приложила ухо к двери. Нет, ничего не слышно…. Нет, слышно, но совсем неразборчиво. Вот плач – разборчиво. Жанин отлепилась от соседской двери  и залетела в свою.

– Мам! – закричала она. – Мама!

– Ну, чего тебе? Живо руки мыть и ужинать.

– К Лабутиным милиционеры пришли, представляешь?

– Это не наше дело… Потом спрошу, что и как. Но это взрослые дела, тебя они не касаются никоим боком. Поняла?

– Да поняла, поняла. Просто интересно, чего это Дениска такого натворил.

– А я тебе повторяю – не твоё дело. Малявка ещё про взрослые дела знать. Руки помыла?

– Да щас помою. Мам, а когда папа придёт?

– После девяти. Знаешь ведь, что спрашиваешь?

– Так. Вдруг он раньше закончит.

– Когда такое бывало, Жан?

– Ну, да… Просто увидеть его захотелось.

 

Глава 7. ВИЗИТ ОМБУДСМЕНА

 

… Дениса убили, и он чуть не расколотил компьютерный стол от злости. Как это он не успел нажать на «мышку»? Уж вроде бы реакция двестипроцентная, а не успел. Такое когда бывало? «На заре юности», что называется, или с недосыпу.

Он сел перед монитором, с ненавистью глядя на виртуальную руку, которая снова и снова складывалась в кукиш.

– Так бы все пальцы тебе и сломал! – пробурчал он.

Вдруг на его глазах виртуальная рука замерла; пальцы разжались. Рука повисела ладонью вниз и поплыла вперёд, на Дениса. Она вылезала из дисплея не спеша, и пальцы, покидая тонкую грань стекла, фаланга за фалангой бледнели, белели буквально до исчезновения цвета. Вот вылезла и ладонь. Тоже белая. Противная, как плесень на варенье. И даже на глаз мёртвая.

Денис закричал жутко – такой жуткой была и рука, протянувшаяся из виртуальности в реальность и связавшая их между собой.

Рука шевельнула пальцами прямо возле остренького носа мальчишки. Денис почувствовал, как ускользают от него и компьютер, и стена, и стул, а вот и пол. Бац! Какие высокие ворсинки у ковра… Целый лес. Чаща. Чаща ворсинок. А он паутинный клещ. И его никто не увидит, никто не заметит. Особенно эта страшная мёртвая рука.

От противного резкого запаха нашатыря Денис очнулся. Возле него на коленях стояла мама, сама яркая белизна. Никакой виртуальной руки, пытавшейся схватить Дениса за нос, нет. Хранитель экрана погасил изображение, превратил в ночь.

– Ма… чё это было?

– Это я у тебя хотела бы узнать, милый ты мой, – упрекнула мама, всё ещё бледная от переживаний. – Захожу, а ты лежишь тут под компьютером. Выброшу я его, вот что. Смотри, до чего досиделся: уже создание теряешь. Куда это годится, вот скажи мне?

– Мам, не… – прошамкал Денис, приподнимаясь. – Не выбрасывай…

– Да ты погляди на себя! Лицо снежное, как кожа у поганки! Иди вон ложись, я тебе таблетку дам.

Она несла из кухни стакан воды и таблетку, когда в квартире прожужжал дверной звонок. Мама от неожиданности вздрогнула, и несколько капель воды выплеснулось на пол. Поставив стакан на журнальный столик возле дивана, где лежал Денис, положив рядом таблетку, мама исчезла в коридоре.

– Здравствуйте, Зинаида Аркадьевна, – услышал Денис знакомый голос. – Как хорошо, что мы застали вас дома. Похоже, это уникальный для вас случай нормального возвращения с работы.

– Что значит – нормального возвращения?

– Вовремя. Или, простите, для вас это немыслимое понятие?

– Что вам нужно? Почему здесь милиционеры? Я никакого заявления не писала.

– Заявления? Насчёт чего?

– Что Денис… неважно.

– Нам всё важно, Зинаида Аркадьевна, – мягким, увещевающим голосом произнесла женщина в коридоре. – Нас интересует всё, что связано с вашей неполной семьёй. Можно пройти в комнату?

– Не думаю.

– Почему?

– Просто нежелательно. И представьтесь, пожалуйста.

– Да, конечно, Зинаида Аркадьевна. Я омбудсмен школы, в которой учится ваш сын Денис. Зовут меня Люция Куртовна.

– Как? – переспросила мама.

– Люция Куртовна Душкова, – вежливо повторила посетительница. – И я к вам с официальным визитом. Вот подтверждение моих полномочий.

– А милиционеры подтверждение чего? – с насмешливой ноткой спросила мама.

– Они – не подтверждение, Зинаида Аркадьевна, – чуть жёстче ответила Люция Куртовна. – Они – гарантия моих полномочий.

– И в чём они состоят, эти ваши полномочия? – настороженно сказала мама.

У  Дениса чуть сердце не вылезло от любопытства, и он поднялся с дивана, прильнул к косяку. В коридоре действительно стояли сияющая ямочками Душкова и два мента с кислыми физиономиями.

«Чего это они припёрлись? – обалдело подумал Денис. – Из-за денег? Откуда она узнала, что я деньги у матери спёр?! Я ж, вроде, никому ни намёком!».

– В качестве омбудсмена я изучила состояние вашей семьи и приняла решение.

Мама тем же настороженным тоном спросила:

– И какое решение вы приняли?

Улыбаясь ласковой улыбкой, Люция Куртовна прожурчала:

– Об изоляции вашего ребёнка в специализированном детском учреждении – интернате № 34, и о направлении в суд иска об ограничении или лишении вас родительских прав.

У мамы перехватило дыхание. Она секунды три молчала, потом рассмеялась громко, нервно – не зная, как реагировать.

– Что вы сказали? – дрожащим от непонимания голосом переспросила она.

Люция Куртовна прожурчала всё тот же текст – слово в слово.

– Не поняла, – призналась Лабутина. – Это что, шутка? Показательное выступление?

Душкова лучезарно показала мелкие ровные зубы.

– Вы прекрасно знаете, что нет. Можете почитать на досуге официальное заключение. А мы мальчика изымаем.

– Изымаете, значит?

Лабутина часто задышала.

– Имеете право? – изменившимся голосом поинтересовалась она.

– Имеем, – сладостно, как близкой подруге, сообщила Душкова. – Я представитель ювенального суда в России, защитник прав детей. Понимаете, Зинаида Аркадьевна? Вы умная женщина, надеюсь. Не чините препятствий. Это глупо. Всё равно ведь заберём мальчика.

– Да как вы смеете его забирать?! – закричала мама. – Вы ему кто?! Никто! Я го выносила, родила, инвалидом по женской части осталась, он мой единственный сын! Я его кормила, одевала, лечила, воспитывала, а вы что? На готовенькое накинулись?! Хоть одна-то причина у вас имеется его забирать? Спятили, что ли там, наверху, что у матерей детей забирают ни за что, ни про что?!

– Зинаида Аркадьевна, – душевно принялась увещевать Душкова, – всё по законам ювенальной юстиции – самой продвинутой в США и Европе системе защиты прав ребёнка. Почитайте заключение на досуге. Я бы вообще посоветовала вам изучить эти современные законы. Они включены в общую судебную систему. Вот изучите – и поймёте, в чём ваши недоработки как родителя, как матери.

– Да о чём вы говорите?! – кипела Зинаида Аркадьевна. – Вы хоть сами понимаете, как это возможно ворваться ко мне в дом с милиционерами, размахивать мне тут бумажками – кто их вам написал?! – дебил какой-то… – и воображать, что из-за глупых писулек…

– Вашего сына, прошу заметить, – прожурчала Душкова.

– Что?

– Эти глупые писульки ваш сынок написал.

– Без разницы! Думаете, я вручу вам своего сына, которого четырнадцать лет растила, чтобы вы засадили его в интернат и сделали из него преступника, а из меня – его врага?!

– Ну, зачем же так утрированно, – улыбчиво пропела Душкова. – Измените своё отношение к сыну, к его увлечениям, к его питанию и развлечениям, к его нуждам. Наконец, найдите более денежную работу, чаще бывайте дома, и мы пойдём вам навстречу… через суд, через освидетельствование, через некоторое неопределённое время – когда мы убедимся в вашем исправлении…

– Вы, значит, убедитесь? – усмехнулась мама. – И в моём именно перевоспитании? Очень интересно. Безумие просто какое-то. Вы мне тут вещаете, что вот так запросто, из-за ничего, из-за того, что я работаю на трёх работах и беспокоюсь, что Денис свихнётся из-за компьютерных игр, я буду лишена родительских прав? Ну, и дурость! Мне, значит, запрещено воспитывать собственного сына?

– Так, как это пытаетесь делать вы, – да, запрещено. Вы нарушаете права ребёнка. Это вы понимаете? – мягко плела паутину Душкова.

– Не по-ни-ма-ю! – отчеканила мама и схватилась за лоб: у неё отчаянно заболела голова. – Не понимаю: детдом становится лучше родной семьи, что ли?

– Смотря какая семья. Иногда изоляция лучше и полезнее, чем родительский дом.

– Что вы говорите?!

У мамы полезли на лоб брови.

– Первый раз слышу, что чужой человек лучше любящей матери.

– Так то – любящей, – ввернула Люция Куртовна, улыбаясь, играя ямочками.

– Вы намекаете, что я сына не люблю?! – взорвалась мама. – Да из-за кого я так горбачусь?!

– Не знаю, из-за кого. Но только я вижу, как попираются права Дениса, как развито насилие и рукоприкладство в вашей неполной семье.

– Какие ещё насилие и рукоприкладство?! – не поняла мама.

Потом вспомнила.

– Это когда он в ванной о косяк ударился? Вот здорово! И тут я виновата.

– Конечно. Бить ребёнка мы вам не позволим. Обижать и тормозить его развитие – тоже.

Денис слушал и холодел от страха. Каждая строчка заполненной им анкеты, каждое произнесённое им за чашкой чая с омбудсменом жгло его пониманием собственной глупости и самонадеянности. Во дурак! Чего хвост распушил, балбес? Перед кем? Перед врагом? Ведь теперь эта Люция Куртовна стала врагом. И каким врагом!

Страшным.

Дениса передёрнуло. Что-то защекотало ему висок, он дотронулся до кожи. Она оказалась мокрой. Холодный пот. Вот он какой, оказывается. Вот он отчего. От страха.

Мама спорила, возмущалась, отстаивая сына. Душкова смотрела ей прямо в воспалённые глаза и ямочками на щеках играла, ласково улыбаясь.

Когда мама перевела дух и ладонью отёрла мокрое от слёз лицо, она прожурчала:

– Всё? Вам больше нечего добавить? Ну, что ж. мальчики, следите за порядком, чтобы отымание произведено законно. Денис! Подойди сюда, пожалуйста. Зинаида Аркадьевна, официальные бумаги я положу сюда. Пожалуйста, сохраните их, иначе придётся восстанавливать за ваш счёт. Понимаете? Денис дома? Денис! Разрешите пройти в комнату, проверить наличие ребёнка. Мальчики, пожалуйста.

Милиционеры, глядя в пол, заливаясь краской, маясь, шагнули в комнату. Денис закричал:

– Я никуда не пойду! Не хочу! Я с мамой буду! Я сам виноват! Я деньги все спёр, она правильно орала на меня! А синяк – это я сам вдарился, она меня и пальцем не тронула!

– Денис, успокойся, – журчала Люция Куртовна. – Что ты вообще говоришь? Кого испугался? Ведь ты мне совсем иное рассказывал.

– А я врал! – кричал Денис.

– Зачем врал? Врать нехорошо, – пожурила Душкова.

– Врал, потому что… врал! Захотелось, и всё! Мы с мамой хорошо живём, просто отлично! Оставьте нас в покое, ясно вам?

Денис бросился к маме и прижался к ней крепко. Милиционеры перевели взгляд с мальчишки на омбудсмена.

– И чё теперь? – кисло спросил один. – Их вдвоём тащить?

Люция Куртовна с милой улыбкой изрекла:

– Зачем вдвоём? Оторвите мальчика и ведите в машину. За вещами пришлют кого-нибудь из интерната.

– Сына от матери, значит, отрывать? – уточнил второй милиционер.

– А что делать? – печально вздохнула Люция Куртовна. – Ничего не поделаешь, закон есть закон. Его надо выполнять, восстанавливать нарушенные права ребёнка. Жаль, конечно, но… отрывайте.

– Нет!!! – в голос закричали Денис с мамой и стиснули друг друга.

Первый милиционер возвёл очи в потолок.

– Знаете, что? Разбирайтесь сами. Смотреть на это безобразие тошно.

– Ну, почему же тошно? – напевно начала Люция Куртовна, собираясь с мягкостью удава вновь расписать прелести ювенальной юстиции, но не успела.

Милиционеры повернулись к конфликту спиной и зашагали вниз по лестнице. Второй их них возмущённо сказал напарнику:

– Последние времена, слышь, настали: детей у матери забирают, полипы на теле детства…

– Во-во. И нас к этому гадству подключили, паразиты…

Люция Куртовна пожала плечами, обогнула Лабутиных, предупредила без малейшей досады:

– В другой раз, видимо, отъятие произведём. До скорого свидания, Зинаида Аркадьевна. Денис.

И она – вся воплощение улыбчивой жестокости – ускользнула в осенний пасмурный вечер. Словно ждал этого, – заморосил холодный дождь.

Лабутины долго стояли, обнявшись, не веря своему счастью. Потом Денис проговорил, судорожно вздыхая:

– Мам, я не хочу от тебя никуда.

Мама шмыгнула носом, смаргивая последние слезинки:

– А я отпускать не хочу… чудо-чадо моё бестолковое…

– Почему это… бестолковое? – примирительно поинтересовался Денис.

– Да потому это… Нашёл, кому душу открывать: исповедался окунь щуке под корягой…

– И что с ним сталось?

Он отлепился от мамы и посмотрел ей в глаза.

– А что с окунем станется? В щучий желудок попал, – усмехнулась мама. – Пойдём умоемся, поедим и спать.

– Пойдём, – облегчённо вздохнул Денис, а мама подумала: «Какой он у меня… большой-большой, а маленький», и провела ладонью по мягким мальчишеским вихрам…

 

Глава 8. ИЗЪЯТИЕ И ЗНАКОМСТВО С ИНТЕРНАТОМ

 

Ночью оба спали отвратительно: вертелись, часто просыпались в поту, дремали тяжело, с кошмарами расставаний и неудавшимися встречами. Наконец, под утро Денис не выдержал, перебежал к матери и приткнулся под бочок. Мама обняла его одной рукой, как крылом, и оба, наконец, крепко уснули.

Проспали, конечно. Часовые стрелки скользнули на восемь двадцать пять, когда мама сонно подняла голову, чтобы проверить, сколько ещё можно не вставать. Она взвилась на постели:

– Денька! Подъём! До уроков пять минут осталось! Бегом!

Денис, весь в остатках сна, побежал, спотыкаясь, в ванную, плеснул на лицо холодной воды, сходил по маленькому, поскакал одеваться.

– Учебники собрал? – спросила мама, лихорадочно нарезая колбасу и хлеб и засовывая бутерброды в мешочек.

– Щас!

В ранец вместе с учебниками и тетрадками он запихнул и завтрак.

– Ну, всё, День?

– Ага.

– Ну, пока, лети.

На пороге Денис всё же приостановился и посмотрел на маму.

– Чего? – сказала она

– Мам, нас не разлучат? – тревожно спросил мальчик.

– Я не дам, – твёрдо обещала она, и Денис со спокойной душой припустил в школу.

Он, понятное дело, успел только ко второму уроку, и Надя сообщила ему, что его отметили как заболевшего.

– Может, если отметили, что я больной, так и вовсе слинять? – пробормотал задумчиво Денис.

Надя возразила:

– А справка?

– Какая справка?

– Официальная. Что ты сегодня на больничном, а выйдешь через три дня? – напомнила Надя.

– Тьфу ты! Точно.

Денис скривил губы. А так здорово было бы… Он проглотил бутерброд с колбасой и сбегал к фонтанчику в фойе, чтобы попить. Прозвенел звонок, и в класс вошла Яна Михайловна Герамисова, по прозвищу Герань, их классный руководитель.

– Здравствуйте, садитесь, – привычным строгим голосом велела она и обвела взглядом ребят; наткнувшись на Дениса, приподняла чёрные восточные брови. – Лабутин, ты здесь?!

– Да, Яна Михайловна, – встал Денис. – Я не заболел, я проспал.

– Так будильником надо пользоваться, Лабутин, – раздражённо сказала Герань. – Слышал об этом предмете научно-технического прогресса?

– Ну, слышал, – пробубнил Денис, разглядывая поверхность своей парты.

– Что ж не завёл? Снова допоздна в компьютере зависал? – фыркнула русичка.

– Ничё я не зависал, – буркнул Денис.

– А, знаю-знаю, – с сарказмом подначила Яна Михайловна, – расхлёбывал последствия своей подставы.

– Чего?! – вскинулся Денис.

– А чего? Маму подставил, понаписал чушь всякую, и теперь ей судебный иск вчинят. А ты как хотел? Для омбудсмена каждое твоё слово – правдивое или лживое, без разницы, – предпочтительнее родительского.

– Почему это? – ещё больше скис Денис.

Яна Михайловна пожала худыми, почти девичьими плечами, и внимательно всмотрелась в понурую фигуру.

– Потому, как разрушение семьи – первейшее дело тех, кто этими омбудсменами руководит.

Она обвела тем же внимательным взглядом класс. Все слушали, не опуская глаз.

– Ну, – вздохнула учительница, – это тема для отдельного разговора, который, возможно… мне и не разрешат проводить… В общем, ребята, не доносите на своих родителей, любите их, цените, и если омбудсмен попросит вас рассказать о своей семье, о своих увлечениях, планах, проблемах, твердите одно: мама и папа классные, лучше всех, нам помогают во всём, никаких проблем. Иначе окажетесь в интернате. А там, поверьте на слово, совсем худо.

Она помолчала пару секунд и негромко, с нажимом, повторила:

– Несладко.

– А откуда вы знаете? – пискнула Галка Кугушева, сидевшая перед Денисом.

– Недавно там была, вот и знаю… Ну, всё. Начнём урок. И так по программе не успеваем. Садись, Лабутин. И впредь головой думай, а не тем, чем ты там себе думал… Не мальчик, а геймер. Enter какой-то сплошной. Только и знаешь, что… энтерить.

По классу пробежал шумок, глаза одноклассников заискрились: у «Лабы» появилось новое прозвище – Лаба Enter. Или просто Enter. Клёво.

– Тихо-тихо, – велела Яна Михайловна. – Откройте учебник на странице 31, посмотрите упражнение номер четыре. На странице тридцать два, упражнения с первого по четвёртое. Это задание на дом. Плюс ещё параграфы учить девятый и десятый. А теперь откройте тетради, небольшой диктант.

Дружный вздох, шелест бумаги…

– Лабутин, не спи. Диктант и тебя касается.

Денис что-то написал; наверняка, на «парёшник», не больше. Он даже списывать у Нади не мог. Новую тему слушал вполуха. На перемене, когда шли в кабинет истории, ни с кем не разговаривал, никуда не смотрел. Мимо двери с фамилией «Душкова» с содроганием убыстрил шаг.

Четыре следующих урока дались Денису с головной болью. С облегчением услышал он звонок с последнего урока, смахнул с парты в рюкзак учебник, тетрадь, ручку и рванул к двери. Домой! К компьютеру, погрузиться в игру, успокоить эту невыносимую тревогу, это жгучее беспокойство, терзание, не дающее вздохнуть полной грудью.

Надя спросила вдогонку:

– День, тебе помочь?

Он не услышал. Он хотел домой, к привычному своему образу жизни. К маме.

Но в коридоре его ждал крутой поворот в судьбе: два вчерашних мента, за спинами которых стояла королевой Люция Куртовна.

– Здравствуй, Денис, – проворковала она, улыбаясь.

Не успел Денис опомниться, как милиционеры подхватили его под руки и понесли к выходу. На него кидали жадные любопытные взгляды, переговаривались, шептались на ухо друг другу, но никто не кинулся ему на помощь.

Во дворе школы Дениса втолкнули в милицейскую машину, стиснули с боков, и водитель тут же выжал сцепление.

– Не имеете права! – плакал Денис, вырываясь из прижатых к нему больших тел. – Я пожалуюсь в ООН!

Милиционеры даже не хмыкнули. Отвернулись каждый в своё окно. Водитель сквозь зубы сказал:

– Сучья работа.

И больше – ни звука. Денис в страхе замолчал. Зубы у него стали выстукивать дробь, которую никто не слышал из-за шума двигателя.

– Сопроводиловка у тебя? – спросил один мент через голову арестованного.

– У меня.

Второй даже не повернул к напарнику головы.

Машина остановилась у железных ворот, скрывавших вместе с высоким бетонным забором невзрачное серокирпичное здание в четыре этажа.

– Идём, малец, – сказал первый мент. – Не повезло тебе.

– Раздалбёж, – кратко выразился водитель, глядя на руль.

– Я не пойду, – пискнул Денис.

– Не парь, Лабутин, – устало сказал первый мент, – всё равно ж заставим. Тебе на что горло срывать?

– Тут не помогут, парень, – кисло поддержал второй мент. – Кричать некому: не слышат. Думать надо было башкой, а не тем, чем ты там думал, когда к омбудсмену попёр и семейную жизнь ей наизнанку выворачивал. Да ещё привирал, небось.

– Отвезите меня к маме, – слабым голосом попросил Денис, – пожалуйста, ну, пожалуйста. Ну, я же вам ничего не сделал… Я больше не буду…

– Чего ты там не будешь? – вздохнул второй мент, не ожидая ответа, но Денис ответил:

– Ничего не буду! С Люцией Куртовной разговаривать… врать… маму огорчать… – и с огромным трудом, после паузы, выдавил: – И геймерить… тоже не буду. Даше в мегашутеры…

– В чего? – переспросил второй мент.

– В мегашутер… – сдавленно просипел Денис. – В Counter Attack 3D. Правда. Отпустите! Пожалста!

Менты переглянулись. Прокашлялись. Дениса захлестнула волны надежды: вдруг отпустят?!.. Но менты мельком взглянули на него… и мальчик понял. Бесполезно умолять, обещать, в ногах валяться. Им его жалко, да приказ выше жалости.

– Не заорёшь? – для проформы спросил первый мент.

Денис весь сжался и даже головой не мотнул: не мог. Да что он теперь мог? Не с ментами надо будет сражаться, а в кабинетах с чиновниками. Кто бы научил – как?

«Мамочка, ты же меня вытащишь отсюда? Я хочу к тебе. Я тебя люблю. Я сам не знал, как тебя люблю!».

Мысли забивали ему голову, и она начала болеть.

В кабинете, куда его привели милиционеры, его уже знали: перед женщиной в кричащем красном костюме лежала пачка исписанных листов – вся правда и неправда о Денисе Лабутине и его семье. Женщина перебирала документы холёными руками с модным маникюром и не читала, а будто освежала в памяти давно изученные факты.

– Отпустите меня к маме, – сипло проговорил Денис, с трудом глотая комки в горле и, подумав, выдавил: – Пожалуйста.

Женщина подняла к нему лицо – такое же холёное, как и руки; с искусным макияжем, сквозь который проглядывала неженская жёсткость. Серые глаза впитали Дениса всего, до последней клеточки, словно выпили, оставив от Дениса одни стеклянные стенки стакана.

– Здравствуй, Денис Николаевич, – красивым низким голосом произнесла эта ухоженная женщина. – Меня зовут Алла Викторовна Крисевич. Я отныне твой начальник, потому что ты будешь жить у меня дома – то есть, в интернате, который я почитаю, как свой собственный дом. Садись. Мы обо всём поговорим, и ты всё-всё мне расскажешь подробно. Договорились? От этого зависит твоя дальнейшая судьба.

Денис сел и сразу же сказал:

– Я всё наврал. У меня с мамой полный ажур. Честно.

Алла Викторовна дежурно улыбнулась. От этой улыбки Дениса вдруг передёрнуло: он вспомнил улыбку Душковой, когда она стояла в коридоре их квартиры и приказывала ментам оторвать Дениса от мамы. Улыбчивая жестокость… Но, может, эта Крисевич – настоящая? То есть, нормальная?

– Я очень рада, Денис Николаевич, что в семье у вас полный ажур, – с искренностью в красивом низком голосе призналась Алла Викторовна. – Но дело, видишь, вот в чём. Раз поступил сигнал от вашего школьного омбудсмена, надо его тщательно проверить, несмотря на твоё новое признание. Ведь ты и сейчас можешь нас обманывать. Как тебе верить, если ты уже столько лжи налил? Ну? Верно же? Проверим, убедимся, что мама у тебя ответственная, что папа исправно платит алименты и принимает участие в твоём воспитании, что твои психологические расстройства устранены – и ты вернёшься домой…

«В двор с качелями и чау-чау», – подумал Денис, охваченный неожиданной тоской.

– Ну, что, Денис Николаич? – услышал он красивый низкий голос. – Ты всё понял?

Денис кивнул. Разговаривать было тщетно. Алла Викторовна набрала номер и сказала в трубку:

– Георгий Николаевич? Принимайте новенького… Да-да, из той же школы… И из класса… Совершенно верно, он самый. Кстати, по самым последним данным, классный руководитель невзначай дала ему новое прозвище, так что можете воспользоваться… Да-да, увидите в деле, там на первом же листе. Лабутин, подожди в коридоре, – низким контральто велела, улыбаясь, Крисевич.

Когда униженный услышанным разговором (как они прознали про Enterа?!) Денис поворачивался к двери, в зеркале на стене он приметил, как мгновенно исчезла с женских губ улыбка. Будто куклу выключили. Лицо стало деловое, хищное…

«И Душкова такая же, когда на неё никто не смотрит», – понял Денис, и слёзы выступили у него на глазах.

Мама! Прости! Верни меня домой! Не забывай меня!

Упитанный невысокий парень с узкими чёрными глазами взял Дениса повыше локтя и повёл по коридору в другой кабинет, на котором висела строгая табличка:

 

«ПУГИНСКИЙ ГЕОРГИЙ НИКОЛАЕВИЧ

заместитель директора интерната № 34

по воспитательной работе.

Часы приёма по личным вопросам:

среда, пятница 14.30 – 16.30.

Запись у секретаря»

 

Пока стояли перед дверью, ожидая позволения войти, Денис внимательно изучил табличку и постарался всё запомнить. Помнил же он пароли, очки, жизни и смерти в любом шутере! Что уж тут-то запоминать?!

Дверь открылась, и он забыл всё, что тщательно запоминал.

В светлом кабинете с коричневыми шкафами, где за стеклом стояли книги разных форматов, сувениры и образцы минералов, за современным чёрным столом сидел, вальяжно покачиваясь в высоком офисном кресле, представительный мужчина.

Весь белый от седины, он не казался старым – настолько массивным было его крупное лицо с квадратным подбородком, настолько тяжёлым – взгляд пронзительных голубых глаз, и настолько высокомерными – длинные тонкие губы.

«Солдафон», – мелькнула у Дениса мысль.

Этот спуску не даст, жалеть не будет, только шлепка даст, да побольнее, чтоб на пару метров отлетел от удара.

Пугинский забарабанил пальцами по листу, который читал.

– Enter, значит, – без улыбки проговорил он. – Геймерёныш… Есть у нас и такие. Продвинутые… В общем, свои ни к чему не пригодные навыки оставь при себе. Компьютеры у нас только для работы. Докажешь, что достоин клавишу Enter нажимать, дадим допуск простые тексты набивать. А не докажешь – останешься унитазы чистить. С унитазов у нас начинают все, и ты не исключение.  Кровать твоя в комнате 229, на втором этаже. Устав в учебке. Прочитай, что запрещено, что разрешено, выучи наизусть и выполняй. И не ныть. За нытьё отдельное снятие очков за твоё поведение. Ренат! – крикнул он, и вошёл упитанный парень с узкими чёрными глазами. – Ренат Абдуллович, отведите Enterа в столовку, велите дать суп и компот, потом – на склад, подберёте ему форму, и в 229-ую определите. Да построже с ним. Он уже устроил бучу, когда его брали. Ненадёжный тип.

– А мы и не таких ломали, Георгий Николаевич, – усмехнулся Ренат.

Пугинский побарабанил пальцами по столу.

– Совершенно верно, – дружелюбно кивнул он помощнику. – И это всякий раз даёт новые силы воспитывать для государства полезных людей. Да, Ренат Абдуллович?

– Так точно, господин зам директора! – вытянулся тот и отдал честь.

Денис смотрел на них ошарашено и не верил своей беде. Разве так может быть, чтоб он попал сюда на самом деле?

– А когда я увижу маму? – спросил он с непроходящими комками в горле.

Пугинский обратил на него тяжёлый взгляд; как букашку придавил.

– Кого-кого ты там хочешь увидеть? – словно не веря услышанному, переспросил он.

– Маму…

– Маму, значит…

Пугинский откинулся на кресле, внимательно прошёлся по мальчишеской фигуре, остановился на лице, вонзился в глаза и без малейшего намёка на сочувствие произнёс:

– А не ты ли её хаял? Жаловался на неё? Чуть ли не выл из-за невыносимых условий, которые она тебе устроила?

У Дениса опять вырвались слёзы, и он сумел только выдавить:

– Я врал.

Пугинский помолчал, побарабанил пальцами, пожал плечами.

– Враньё – оружие обоюдоострое, Enter. Обманщику веры нет. Как теперь доказать, где ты врал, а где правду говорил?.. То-то. Всё. Ренат Абдуллович, уводи.

– Я докажу! – закричал Денис, рванувшись к модному, чёрного цвета, столу.

Ренат ухватил его, вывернул, как преступнику, руку.

– Больно! Пусти! – взвыл мальчик, и Ренат ослабил захват.

– Прямо сейчас докажешь?

Георгий Николаевич не отводил от новичка недоброго металлического взгляда.

– Прямо сейчас! – выпалил Денис.

– Ну-ну, попробуй. Предъяви мне свидетелей, документы – и я подумаю, доказательна ли твоя доказательная база.

Денис очень хотел быстро соображать, и не мог. Пугинский подождал, и, не дождавшись ни слова, усмехнулся уголком рта.

– Ренат, в «купальню» его, чтоб охладился.

– Есть, Георгий Николаевич. Идём, Enter.

 

Глава 9. ВОСПИТАНИЕ ФУФАЙКИНА

 

Глотающего слёзы Дениса выволокли из кабинета, протащили по коридору, по лестнице в подвал, затолкнули в мрачную зелёностенную душевую.

– Раздевайся донага, – приказал Ренат.

Денис дрожал и дико озирался. Ренат шумно выдохнул через ноздри, теряя терпение.

– Тебя раздеть? Я могу.

Денис содрогнулся и скинул одежду.

– Сложи на скамейку.

Сложил, как мог, ослабевшими руками.

– Туда иди.

Ренат показал, куда. Денис прошлёпал босыми ногами по холодному кафельному полу к стене.

– Ко мне спиной, – услыхал он и отвернулся. – Ладони к стене припечатай.

Припечатал и со стыдом понял, что страх перед странной экзекуцией, скрытой в старинном слове «купальня» вылился из него в самом прямом смысле слова.

– Ба, да ты у нас ещё малышок-грудничок, – хихикнул довольный Ренат. – Не матёрый геймер, как тут тебя представляли, а Малыш Enter. Сопляк Enter. И даже без «ка». Просто Сопля. Короче, другие пусть тебя Enterом кличут, а я тебя видел, я знаю, что ты из себя представляешь, и буду звать тебя Соплёй. Но это между нами, верно, Сопля?

Денис дрожал. Плакать он уже не мог. Сильная струя холодной воды ударила его в спину, распластала по скользкой стене. Ренат водил струёй, бьющей из шланга, по худому мальчишескому телу и приговаривал:

– Охладись, мамкина Сопля, охладись, уродец, мы из тебя сделаем пресмыкающегося, дай срок. Охладись, Сопля, охладись.

Наконец, напор воды ослаб. Денис обессилено сполз по стенке. Но отдыхать не дали.

– Марш ко мне, Сопля! – сказал Ренат. – Растирайся давай тряпкой. Не хватало настоящими соплями умываться.

Денис докрасна растёрся дурно пахнущим жёстким полотенцем.

– Одевайся и вперёд.

Денис оделся, ничего перед собой не видя, ничего не понимая и не принимая того, что с ним происходит. Просто кошмарный сон. Просто он в игре. Стóит выдержать все пытки, и он перейдёт на новый уровень – к свету, радуге и фейерверкам. К маме.

Лестница. Коридор. Двери с чёрными цифрами. Перед одной Ренат остановился, открыл и втолкнул внутрь Дениса. Сквозь чистые стёкла било солнце, правдиво выпячивая облезлые местами дешёвые обои, древние, советских времён, шкафы, видавший лучшие времена квадратный стол, пенсионные тумбочки и аккуратно застеленные кровати. На Дениса уставились лица ребят

Девять мальчиков примерно одного возраста, кроме двух, очевидно младших, одеты в тёмно-синие штаны и серые футболки. Ни одной живинки нельзя было обнаружить на их мордашках. Затравленные взгляды и абсолютное молчание выдавливали из новичка последнюю надежду на жизнь. Здесь царила не жизнь – выживание.

– Деточки, – строго провозгласил Ренат. – Десятым номером в ваших хоромах стал некто Enter. Гарюха, ознакомишь пацана с правилами существования и проследишь, чтоб он устав прочёл и вызубрил его до последней точки. А ты, Певунец… встать.

С кровати поднялся щуплый, обритый наголо мальчик с веснушками на белых щеках.

– А ты, Певунец, в «отходную» марш. Мусор выбросить забыл? Забыл. Скажешь Фуфайкину, что тебе пять «зелёных» полагается. Вон!

Веснушчатый Певунец пробежал мимо Дениса, наклонив голову. Ренат нарочито широко зевнул и вышел. Денис постоял возле стола, ожидая расспросов, но не дождался вообще никакой реакции. Тогда он поплёлся к свободной кровати и рухнул на неё. Стиснув голову руками, он повторял про себя: «Это гейм, это гейм. Выдержу – перескочу на второй уровень. Надо просто вовремя нажимать на Enter…».

Enter – выполнить. Он будет всё выполнять, чтобы вернуться к маме, домой. Туда, где старый родной двор с качелями и рыжим мохнатым чау-чау. Как он хотел домой!..

Зажмурившись, Денис пытался отогнать от себя мрак происшедшего с ним, но… никак. Перед ним горело синеватым газовым пламенем круглое лицо в улыбке и мягких ямочках, смотревшее на него изучающе, как на подопытную мышь. А где-то позади, скрытое этим широким лицом, проявлялся едва-едва мамин образ – горестный, плачущий, зовущий.

Денис изо всех сил стискивал веки, но ресницы всё равно намокали от слёз.

Кто-то тронул его за плечо. Денис вытер рукой солёную влажность и открыл глаза. Перед ним стоял мальчик чуть старше его, черноволосый, черноокий, нос горбинкой. То ли цыганёнок, то ли еврей, то ли южанин – не разберёшь.

– Я Гарюха, – тихо сказал он. – Идём в учебку, будем разговаривать.

– Бить? – икнул Денис.

– Я же сказал: разговаривать, – повторил Гарюха. – Правила и устав учить. Не слышал распоряжение господина Мухаметшина? Скорей давай, а то оба в карцер попадём.

– Куда? – пискнул Денис.

– В карцер. Глухой, что ли?

– Он про карцер только в книжках читал! – пояснил русый мальчик.

– Заткнись, Шибанов, – цыкнул Гарюха. – Не твоё дело. Разберёмся. А ты, Enter, сопли утри и вставай.

Денис послушался и побрёл за кавказцем… или евреем… или цыганёнком. Они прошли до конца коридора. Гарюха открыл последнюю дверь. В небольшой комнате минимум мебели: стол и несколько стульев у стены, шкаф без стёкол, на полках которого лежали простые карандаши, бумага и тонкие брошюрки. Гарюха взял одну брошюрку и протянул Денису.

– Это устав нашего интерната, – бесцветно сказал он. – Займи мозги и вызубри. За каждое нарушение следует наказание. Исполнители наказания – Велимир Тарасович Фуфайкин и Ренат Абдуллович Мухаметшин. Вызубри все имена. Они в начале устава прописаны. Понял что?

– Ну.

 – Не «ну», а «да». За «ну» двадцать минут карцера полагается.

– Ну?! – непроизвольно удивился Денис.

– Ещё двадцать минут.

Гарюха подождал, не скажет ли новичок ещё какую-нибудь глупость, но тот промолчал. Открыл брошюрку, с усилием сосредоточился на понимании читаемого текста. Денис читал и постепенно удивлялся всё больше и больше: это был не устав, а сборник сплошных запретов, направленных на полное подчинение взрослому.

Глаза открывать по звонку в шесть тридцать утра.

Закрывать по звонку в двадцать три вечера.

В окна не выглядывать, но мыть их раз в неделю по графику дежурств.

Сморкаться только в унитаз.

В коридоре ходить в туфлях, в комнате – в тапочках.

Не читать запрещённые книги – список прилагается.

Не передавать записочки родным.

Не переходить через ворота.

Не сбегать.

Не покупать.

Не хранить.

Не прыгать.

Не бегать.

Не играть.

Не дружить.

Не любить.

Не помогать.

Не плакать.

Не спать в неположенное время.

Не жаловаться.

Не есть сокрыто от всех.

Не настаивать на свидании с родственниками.

Не отлынивать от работы и учёбы.

Не грубить.

Не возражать.

Не просить.

Не гулять по территории.

Не отвечать на вопрос воспитателя и учителя «Ну».

Денис чуть не присвистнул. Удержался только потому, что в этот миг узрел новый запрет: «Не свистеть». А рядом – «Не петь вне урока по пению».

– И этот бред учить?!

– И этот бред учить, – подтвердил Гарюха. – А вякнешь где, что это бред, тебе такого захимичат, что таблица умножения бредом покажется.

Он помолчал, наблюдая за новичком, и внезапно спросил:

– Ты из виртоманов, что ли?

Денис вскинул голову.

– Чего?

– Виртоманы, – повторил Гарюха. – Те, кто не от наркоты, а от компьютера зависает. Похоже, а? Оба управляют целым миром – только в мозгах. И вернуться из кайфа – фиг. Говорят, это не лечится.

Он сообщил это без эмоций, и Денис не понял, одобряет он «всякоманов» или порицает. Будто робот этот Гарюха.

– Enter – это твой никнейм? – поинтересовался Гарюха. – Ты в каком-нибудь клане состоишь? В Сети играешь?

Денис кивнул.

– Enter – это меня училка обозвала, – буркнул он. – А никнейм у меня другой совсем.

Он с неожиданной тоской вспомнил о своё компьютере. Его ждали в виртуальном мире мафия GTA – Grand Theft Auto, убийства Mortal Kombat, всякие думы, аркады, квейки, экшн, ходилки, цивилизации, симуляторы и стратегии, а он тут завис! Ему нужен комп! Ему нужны его игры! Чтобы забыть о доме! Он с ума сойдёт, в этом скучнейшем обрыдлом мире! Он замочит здесь кого-нибудь с досады!

Денис вдруг понял, что сейчас тоска по игре вытеснила в его сердце тоску по маме. Попытался испугаться – не мог. Дали б ему сейчас комп и его игры – и дом для него бы исчез. Зачем ему дом, если в его распоряжении – МИРЫ!

– Ты не юзер  не ламер? В аське общаешься? В контру играешь? – сыпал вопросы Гарюха.

Денис в ответ кивал. Гарюха под конец тоже кивнул – словно окончательно понял всё про новичка.

– Никнейм свой в чате скажешь? – напоследок кинул он зацепку, но Денис насупился, и Гарюха равнодушно пожал плечами: не больно-то и хотелось. – Учи давай устав. Проверю.

Он спрыгнул со стола, на котором сидел, скользнул на стул, к окну отвернулся.

– Гадко мне, Гарюха, – прошептал Денис. – Помереть же можно…

Гарюха зевнул, не оборачиваясь.

– Помереть можно. Валяй. Никто не запрещает. Некоторым даже выгодно.

Денис побаловался минуту этой мыслью. Помереть просто. Как в игре. Тебя убили – проиграл. Ты убил – выиграл. Грань между жизнью и смертью почти стёрлась. Как в стрелялке Counter Strike. Ты умер, но жив. И готов умирать снова и снова, потому что это лишь игра, в которой победителю достаётся переход на новый уровень, на новую высоту, где больше весёлого увлекательного страха, которого в жизни так не хватает…

Потому, что в нормальной жизни разве испытаешь столько невероятных приключений? Разве создашь целую цивилизацию с её историей, героями и злодеями, с её экономикой и политикой, чувствуя себя творцом и властелином вселенной?

Какие там после подобного звездопада красоты, власти и переживаний противные уроки и домашние дела?! Тьфу на них! Жизнь игра. Сыграй достойно и/или умри.

Денис будет играть в эту игру здесь. Он дóлжен выйти на новый уровень. Он победит. Если здесь нет компа и вирты, он сделает всё, чтобы выбраться отсюда домой. Дома – смысл его существования – комп, игровая приставка, коллекция игр на дисках. Да… и мама. И даже отец. Пусть он забыл о сыне, но всё равно он есть. Иногда он может купить чаду новую игру. Если сильно его обрадовать или сильно достать. Второе вернее.

Запреты из устава интерната № 34 никак не учились наизусть. Память не на то натренирована. Всякие никмейны – клички со-играков дружественного клана и врагов, пароли, проценты жизни и смерти, выбор оставшегося оружия, вид игрового поля своего и противника, этап строительства цивилизации и пр., и пр. – хоть сейчас наизусть. А эти простые предложения с отрицательной частицей впереди – ну, никак.

Гарюха сперва ждал. Когда надоело, принялся его натаскивать. Каждую фразу повторяли несколько раз. Одну вызубрили – учили вторую. Соединяли вместе. Оба от усердия вспотели, но у Дениса получалось плохо: в единый текст никак не складывалось.

Наконец, терпеливый Гарюха не выдержал и в сердцах пробурчал:

– Ну, ты и тупой!!! Меньше надо было в комп пялиться, виртоман долбаный! Вот тебе Фуфайкин забалдычит! «Купальню» ты уже прошёл?

Дениса передёрнуло.

– Класс, да? – с удовлетворением произнёс Гарюха. – Кости враз вышибает.

– А как отсюда выйти? – с непривычной робостью спросил Денис и вперился в чистое окно.

Гарюха тоже повернул туда голову и долго не отвечал. Так они сидели, молчали, изучали унылый вид из окна, пренебрегши запретом устава, и ни о чём особом не думали: Гарюхе не хотелось, а Денис устал. Он уже забыл, о чём спрашивал, когда его наставник сказал:

– Отсюда не выходят, парень. Отсюда выползают – и первый ботинок расплющивает всех в слизнячье пятно.

– Почему? – по инерции спросил Денис.

– А кому мы нужны? – цинично процедил Гарюха. – Ну, может, как пушечное мясо тому, кому надо пасть врагу порвать. А больше кому?

– Ну… родителям.

– Двадцать минут карцера за «ну». Итого час, – сосчитал Гарюха, а потом, через паузу, с усилием проговорил: – Родителей к нам уже не подпустят. Не понял разве? Им оторва без семьи нужна, чтоб суметь в нас залезть и нами повелевать. Про зомби слыхал? Вот мы – потенциальные зомби. Только не в компе, а по-настоящему. Страшно? – усмехнулся Гарюха, вонзаясь в серые глаза Дениса чернотой своих цыганских-европейских-кавказских глаз.

Денис поёжился.

– Не понятно, – признался он. – Это ещё переварить надо.

Гарюха встал со стула.

– Вари. Наше время кончилось. Щас Ренат придёт проверять, как ты устав знаешь. Не справишься – не позавидую.

Он отправился к двери, открыл её и закрыл за собой. Ничего не пожелал. Даже не попрощался. Ну, и… не больно-то и надо было. Подумаешь. Не друг же. И не соратник из интернет-клана. Хотя… соратник за здорово живёшь продаст, если ему выгодно. А друг… кто его знает.

У Дениса Лабутина все друзья отошли в сторону, когда он открыл для себя виртуальный мир. В сказочном мире друзья без недостатков. И по аське проще общаться даже с врагом… хотя какие у Дениса были враги? Чужие кланы – скорее, не враги, а противники, которых надо убить как можно быстрее, изощрённее. А в жизни враг тот, кто мешает сесть за комп и нажать клавишу «Enter».

Значит…

Ахнул про себя и застыл. Значит, враги – школа, секции… мама? Родная мама?!

Денис поскорее отогнал эту злосчастную мысль прочь. И вовремя. Дверь распахнулась и впустила Рената. Упитанный парень что-то дожёвывал на ходу. Не глядя на узника, он присел за стол, придвинул к себе брошюрку с текстом устава и зевнул:

– Слушаю тебя, отрок.

Его нарочито спокойный вид до того устрашил Дениса, что он мгновенно открыл рот и затараторил наизусть бредовый текст бредовых запретов. Ренат выслушал, качая ногой в такт словам. Когда отзвучало последнее слово, он встал.

– Теперь за мной, Сопля.

– Куда? – необдуманно спросил Денис и вжал голову в плечи: он нарушил один из идиотских запретов: не задавать вопросов взрослому.

Ренат хмыкнул.

– Наука трудно вбивается в твою виртуальную голову, а, Сопля?

Денис зажмурился, ожидая тычка. Но Ренат вывел его в коридор без дальнейших угроз. Они шли по коридору, по лестнице, опять по коридору, и оказались перед дверью с табличкой «Воспитательская».

Внутри было сумрачно из-за тяжелого цвета фиолетовых, почти чёрных штор, задёрнутых почти полностью. За небольшим письменным столом сидел совершенно неприметного, неопасного вида мужчина и разглядывал что-то в лупу.

–  Что, Велимир Тарасович, нового жука изучаешь? – поинтересовался  Ренат и подтолкнул  к столу Дениса.

– Занятный мир, Ренат Абдуллович, – вздохнул любитель энтомологии и взглянул на Дениса. – А это что?

– А это любопытный экземпляр. Прошу любить и жаловать.

– Что, уже провинился? Ай-яй-яй, – посетовал Велимир Тарасович. – Как же так, миленький…

Он достал из ящика большой канцелярский журнал и раскрыл на красочной детской закладке. Взял ручку, принялся писать.

– Звать-то как?

– Денис Лабутин, – сказал Ренат. – Кликуха Enter.

– En-ter, – повторил Велимир Тарасович. – Лет полных?

– Четырнадцать.

– Школа?

– Шестьдесят восьмая.

– Провинность?

– Задал мне вопрос.

– У-у? В первый день? – изумился Велимир Тарасович, приподняв светлые кустистые брови. – Во даёт парень! Воспитывать надо строже, а, Enter?

Денис не отвечал. Он не мог понять, что за человек Велимир Тарасович Фуфайкин. Судя по разговору – вроде незлой… Весёлый где-то. Отчего ж его боятся? Под маской кролика прячется беспощадная гиена? Ну, триллер какой-то… Вернее, так: триллер продолжается и отщёлкивает оставшихся в живых. Lost.

Велимир Тарасович хмыкнул:

– Разведчика гонишь? Одобряю. Внутренне. А внешне, понимаешь, парень, трудиться надо – воспитывать. Ренат Абдуллович, вы через полчасика зайдите.

– Без проблем, – обещал Ренат.

И они остались одни.

Велимир Тарасович подмигнул Денису. Может, пронесёт? Может, помилует? Пальцем погрозит и отпустит. Денис попробовал улыбнуться. Получилось совсем неправдоподобно, и он вздохнул со всхлипом. Велимир Тарасович встал из-за стола, направился к Денису.

– Идём, сынок. Охо-хо, силёнки мои слабущие… Тут бы уж помоложе кого прислали…

Он привёл мальчика в другую комнату без штор, но с зелёными полосками жалюзи, обставленную шкафами с ящиками, парой столов, парой стульев и кушеткой. Фуфайкин показал Денису на коричневую медицинскую кушетку, ровно застеленную оранжевой резиновой клеёнкой.

– Чего? – пискнул Денис.

– Чего-чего, – улыбнулся Фуфайкин и снова сделал приглашающий жест. – Ложись на живот и спускай штаны.

– Укол, чё ли? – пискнул Денис.

Фуфайкин усмешливо покачал головой.

– А что, уколов боишься? – прищурился внезапно, уже без улыбки.

– Немного, – признался Денис.

– Поня-атно, – протянул Велимир Тарасович, словно на заметку беря новую информацию. – Ну, так ложись, милок, ложись на живот. За вопрос взрослому всего-то пять ударов вицей полагается.

– Чего? – слабым голосом переспросил Денис.

У него всё похолодело внутри.

Велимир Тарасович шумно вздохнул.

– У, как с тобой становится трудно! Гляди, я скоро терпение потеряю – не обрадуешься. В раздражении я на Ганнибала похож. Видал такой фильм? У новичка есть, конечно, период привыкания – или, правильнее сказать, тупизма, но у тебя он как-то шибко затянулся.

Он на пару секунд сдвинул и снова расправил редковатые чёрные брови.

– Ложись, милок, получай свои пять ударов и мотай на полдник, хватит тупить. А то отдельно добавлю, за нерасторопность.

Денис лёг, приспустил штаны, зажмурился, вцепился в края кушетки.

– Давно бы так, милёнок ты мой ненаглядный, – довольно проворковал Фуфайкин. – Охо-хо, грехи твои тяжкие… Ну, с Богом, Enter. Смотри, не дёргайся, хуже будет: привяжу.

Денис услышал короткое «э-эх!», а следом ощутил такую резкую боль, что дёрнулся и заорал. Он не услышал окрика своего добродушного палача, вскочил и припечатал ладони к горящим ягодицам.

– Не надо! А-а! Не надо!

Фуфайкин, ласково приговаривая что-то, сгрёб его в охапку, снова уложил на кушетку и привязал к ней широкими ремнями. Денис рвался, визжал, а Фуфайкин методично хлестал его и вслух считал удары.

– Семь, – сказал он с удовлетворением. – Два тебе за непослушание. И это мало. Цени мою доброту и хорошее отношение.

Он развязал жертву, сложил и убрал в один из многочисленных ящиков ремни.

– Ну, голубчик, вот и всё. А ты боялся. Иди теперь в медпункт, пусть тебя Гузель Маратовна полечит. Медпункт знаешь, где? Нет? Ну, Ренат Абдуллович проводит. Познакомишься. И это… кхм… ты, Enter, поскорее привыкай-то. Воспитание – дело ответственное, мы – люди ответственные, ты себе это в программу вставь – домик какой виртуальный себе понашлёпай, с овчаркой немецкой в будке, в котором ты себя правильному поведению учить будешь, чтоб нас не подвести. Усёк, малыш?

И без паузы выкрикнул:

– Ренат Абдуллович!

Через пару секунд дверь отворилась. Неторопливо вошёл Ренат.

– Что, готов? – зевнул он и равнодушно обозрел распухшую от слёз физиономию Enterа. – Пошли к мадам Гинзуле. Она тебе примочит твои царапины.

Enter удивился: а где его ноги? Они воще есть? Он глянул вниз. Ух, ты! Есть. Класс. Он двинул правой ногой. Левой. Видел, как шагают его ноги, словно во сне, со стороны.

– Обмяк мальчонка, – со знанием дела посочувствовал Фуфайкин. – Пусть Гузель ему эфедрин даст.

– Обойдётся, – зевнул Ренат.

Велимир Тарасович пощёлкал языком.

– Да ладно тебе, Ренат. Пожалей пацана: первый день же. И так досталось бедолаге.

– Воспитываем, Велимир Тарасович, воспитываем, – зевнул Ренат и вытолкал Enterа в коридор.

Обошлось без лестниц: медпункт находился в паре дверей от «воспитательской-экзекуторской». Понятно, почему так близко…

 

Глава 10. НАЧАЛО ЖИЗНИ В ИНТЕРНАТЕ

 

В кабинете скучала, подперев щёку рукой и глядя в чистое окно, крупная смуглая черноволосая женщина. Услышав шум в своих владениях, она показала вошедшим узкие чёрные глаза, коротковатый нос, под которым топорщились усики, полные щёки с несколькими родинками, красивые брови чёткой линии – видимо, выщипанные, и низкий лоб без единой морщинки.

– Приветствую, Гузель Маратовна, – поздоровался Ренат.

– Приветствую, приветствую, – высоким голосом ответствовала фельдшер. – Что это за бацилла ты мне притащил? Неужто новенького? Этого… как его… – она прищурила и без того узкие глаза: – Enterа?

– Его, – кивнул Ренат.

– Читала, читала… Что, успел провиниться?

– Долго ли, Гузель Маратовна.

– Понятно… А устав-то читал?

– Вызубрил от слова до слова, – похвалил Ренат.

Гинзула недоумённо поджала губы.

– Поперёк попёр? – словно не веря, ахнула она и осуждающе покачала головой.

– Вопрос мне посмел задал, сопляк.

Будто плюнул. Зло на Enterа посмотрел. А тот и не видел ничего. Его охватила чернота апатии, которая съедала все его мысли и ощущения.

– Ничего себе!

Гузель Маратовна снова поджала губы. Скептически осмотрела бедолагу с ног до головы, как телёнка, выставленного на продажу.

– Давай показывай, чего смазывать, – велела она, наконец.

Enter послушно задрал вверх рубашку. Он чуть было не понадеялся, что фельдшер заахает при виде рубцов, пожалеет его, наругает Руслана и Фуфайкина, вернёт его домой, к маме, но женщина деловито намазала его чем-то щиплющим и машинально пробурчала: «До свадьбы заживёт». Денис, поойкав, утих, морщась страдальчески от пульсирующей в спине боли.

Неужто это с ним всё происходит на самом деле? Нет, он, наверное, попал в виртуальный мир. Это его рука утянула – та, что из монитора вылезла. И всё, что случилось после этого, – приход омбудсмена, ментов, школа, приезд в интернат, Гарюха, Пугинский, Фуфайкин, Гинзула – просто повороты очередной компьютерной игры – экшн или ролевика, а, может, симулятор жизни русского интерната… Только эта мысль и спасает остатки очумелого мозга.

Ренат привёл Enterа в спальню № 229, где его ждала отдельная койка вместо отдельной комнаты. Ребята не обратили на него внимания. Кто-то за столом делал уроки, кто-то читал книжку по литературе, кто-то сидел, сжавшись в комочек, кто-то лежал, изучая потолок или дремля.

Гарюха занимался. Но Enterу ни с кем не хотелось разговаривать – даже с ним, единственным, пусть и подневольным, знакомцем. Он лёг, уткнувшись носом в подушку. Что теперь будет? Как он будет учиться? Во что одеваться? Где играть на компьютере? Будет ли это вообще возможно?

А как хочется… До дрожи в пальцах, до картинок в глазах, до ломоты в башке!

Enter сжал в объятиях тощую комковатую подушку. Хотелось есть, пить, спать, играть в Контру или в GTA или в любой, даже старый квест…. И увидеть маму. В ней – солнце. Всегда солнце, несмотря ни на что. А без солнца разве жизнь? Как без компьютера.

Справа и слева от Enterа соседи. Тот, что слева, тоже лежал на животе. Тот, что справа, – на спине.

– Максим, – позвал правый. – Максим!

– Я не Максим, – вздохнул левый. – Знаешь ведь – я Певунец.

– Почему Певунец? – шепнул Enter, приподняв голову.

– Пою много, – объяснил, услышав, бритый веснушчатый мальчишка. – Вне урока. И во время. Не могу удержаться. Нифига меня не берёт, представляешь? А ты виртоман?

– Почему это? – почти обиделся Enter.

– Так ведь зазря Enterом не прозовут, – объяснил Певунец.

– Я Денис Лабутин, – сказал Enter.

– Ты про это забудь, – посоветовал Певунец. – Свои ФИО на свиданке или в школе вспоминай – если повезёт, а тут не смей.

– Максим, – слабо позвал правый сосед – русый мальчишка с васильковыми глазами. – Ты как?

Певунец помолчал. Шевельнул лопаткой: отстань, мол.

– Фигово, Кедраш. Сам не знаешь, что ли? Чё пристал?

– Я не Кедраш, – спокойно возразил сосед. – Я Серафим Кедринский.

– За то и получаешь постоянно, – усмехнулся Певунец. – Тебе какая песня, как зваться? Вот я – Максим Лехницкий, а меня Певунцом бают. Мне пофигу. А ты чё ерепишься?

– Ерепенишься, – поправил Серафим.

– Один чёрт.

– Чёрта не призывай – не успеешь «ой» сказать, а он уже в тебе и тобой командует, – строго сказал Серафим.

Певунец хихикнул, подмигнул Enterу.

– Он у нас блажной, – объяснил охотно: – В Бога верит.

И снова хихикнул. Через соседскую голову кинул фразу:

– Слышь, Кедраш, а коли Бог есть, почему у меня мать пьёт, батя к чувихе слинял, а меня сюда забрали и петь не дают?

– Вы там потише, – окликнул Гарюха, – а то накличете «большие радости».

Певунец представил его Enterу:

– А Гарюха – это Егорка Бунимович. Только здесь ФИО – не в чести. Это ты в школе и в бухведомости типа Серафим Кедринский или там Макс Лехницкий. А туточки – забудь.

– Тут прозвища или ники – иногда, – поддержал Серафим. – А я не хочу на кличку отзываться. У меня есть имя, которое у Бога написано, под этим именем он меня знает. С чего мне на какие-то иероглифы отзываться?

– Порти себе житуху, порти, – отозвался Певунец. – Мало тебе по уху дают. Ещё хочешь. Ты, часом, не этот… мазохист?

– Точно не мазохист, – ответил Серафим. – Я православный христианин.

– Ну, а чё тебя Бог от этой лабуды не спас, если ты Егошный? – съязвил Певунец. – Ты ж говорил, Он Своих знает, привечает и прочее, прочее?

– А Он не только привечает, – охотно ответил Серафим. – Он ещё испытывает на прочность. Испытанье пройдёшь – на Небо попадёшь.

– И сколько таких испытаний нужно? – заинтересовался Enter.

– Сколько Бог пошлёт для твоего спасения, – ответил Серафим. – Тебя как звать?

– Enter.

– А по-настоящему?

– Ну… Денис… Лабутин.

– Вот и не забывай, – посоветовал Серафим.

– Ты, Кедраш, болтай, да не убалтывай, – вдруг ввязался в разговор Гарюха – Егор Бунимович. – Не все такие сильные, как ты. Тебя вера поддерживает, а его – что? Комп ему не дадут, а без игр он в депресняке, хоть в петлю.

– Я могу его поддерживать! – заявил Серафим, сев на кровати.

– Сбрендил, Кедраш?

Певунец повертел пальцем у виска.

– Я Серафим, а не Кедраш.

– Ага. Ты Коту Базилио это скажи, – пробурчал Певунец.

– А я говорил.

– Да?! – удивился Певунец. – И чё?

– Ничё. Получил по загривку.

Серафим пожал плечами.

– Ну, и что?

Он глянул прямо в глаза Певунцу.

– Ну, и что? – тихо повторил и улыбнулся. – Это же всё мелко.

– Ты даёшь! – только и сказал Певунец.

Прищурился на потолок, замурлыкал под нос:

– Горы дикие и высокие, горы длинные и далёкие… Заберусь на вас, покорю я вас, ах, увидел вас я в недобрый час…

Гарюха хмыкнул:

– Без карцера не могёшь. Ну, никак.

Певунец замолчал. Зевнул.

– Жрать хочу.

– Все хотят, – сказал Гарюха. – А только хочухами живот не набьёшь.

– Скоро полдник, – сказал кто-то.

– А корочки хлеба ни у кого нет? – оглянулся на ребят Максим Лехницкий.

– Не канючь, Певунец, – отозвался мальчишка с дальней койки. – Да и кто бы нам дал чего заныкать – хоть крошку корочки хлеба?

– Какаха, – тут же сложил первые буквы другой мальчишка.

Но никто не хихикнул.

Enter лежал и ни о чём не думал. В голове у него звенело. Спина болела. Пальцы подрагивали от жгучего желания давить на клавиши клавиатуры. А ещё – как там мама? Где она? Что делает? Нет, она сейчас на работе. Вернётся поздно. Вернётся – а сына нет. Что с ней будет? Куда она кинется? Будет звонить «Герани» – их классной, Яне Михайловне Герамисовой. Узнает, что сына забрали, и в обморок хлопнется. А толку? Всё равно ей завтра на работу. Что она сделает во время работы? Ей даже позвонить не дадут.

А Брюха? Ё! Завтра ж командная игра! Они с Брюхой режутся с другой парой – Алтуком (ALTUK) и Вельзером (WELZER). Ну, всё. Брюха ему зафандырит… Чё теперь делать-то?! Хоть позвонить бы… И маме бы заодно.

Денис осторожно сполз с кровати и тронул Серафима за плечо.

– А? – очнулся задумавшийся Серафим.

– Где тут позвонить можно? – спросил Денис. – Мне край надо.

– Позвонить? – переспросил Серафим. – Тут? А тут никак нельзя. Невозможно. Телефонов нет, только для персонала. Тебе разве мобильник ставили? У всех отбирают.

Денис растерянно посмотрел на свою тумбочку. Его рюкзака не было. Похоже, он остался в кабинете этой… как её… Аллы Викторовны. Неужто она будет рыться в его вещах?.. Похоже, будет. Но телефон-то не её! Не имеет права забирать!..

Или имеет?..

Кажется, здесь все права у взрослых; у детей – устав запретов. И наказания.

Как же не хочется жить! Вот если б помереть как-нибудь. А потом как-нибудь воскреснуть. И вернуться у прежней жизни – с мамой, компьютером, «кланом», Интернетом… ну, и школой. Хотя… провалилась бы эта школа! Учиться так скучно! Как и жить в реале. Хочу жить в виртуале! Или во сне. Подключите меня ко сну! Если сон – захватывающий.

Но вернуться с того света, говорят, невозможно. Ну, если вовремя не спасут. Да вот попробуй угадай, насколько надо приблизиться к смерти, чтоб тебя смогли всё же откачать. И неизвестно – пожалеют тебя при этом или врежут как следует по одному пикантному месту…

Enter вздохнул. Спина ныла.

Прозвенел беспощадный пронзительный звонок, и мальчишки зашевелились. Все встали у дверей, разбившись по парам, будто в детсаду или в «ДОЛаге» – детском оздоровительном (школьном, спортивном) лагерях.

Enter нерешительно поднялся.

– Денис, давай ко мне в пару, – позвал Серафим.

Enter согласно кивнул и подошёл к Кедрашу.

– И чё, за ручки браться? – негромко спросил он, набычась.

– Не обязательно, – ответил Серафим Кедринский. – Щас на полдник пойдём.

Вскоре открылась дверь, показался Ренат – Кот Базилио. Он посчитал мальчишек и разрешил:

– Можете шагать, шантрапа вокзальная.

Столовая оказалась в другом крыле здания на втором этаже. Столы поставлены в ряд. Столовская стойка у стены. Стопка подносов. В лотках ложки. На полках стойки темнеют ряды гранёных стаканов с чаем, сереют тарелки с бледно-коричневыми сухарями. Каждый берёт поднос, ставит на него стакан и тарелку, садится за стол. Молчание непривычно, и потому подавляет Enterа.

Серафим присаживается рядом с ним. Enter замечает, что странный сосед по кличке Кедраш крестится, а затем крестит чай с сухарями. Зачем это? Он наклоняется к Серафиму, но тот, уловив движение, быстро прижимает к губам палец.

«А! Когда я ем, я глух и нем!» – понимает Enter.

В уставе запретов карается любой разговор и перемигивание за едой.

«А в школьной столовой гвалт и мелкое хулиганство в порядке вещей…», – кисло думает Enter, макая сухарь в чай.

Снова беспощадно пронзительный звонок. Все встают и строятся в змеиные колонны. Здесь и девочки есть. И немало. Среди мальчишек, в другой колонне Enter замечает Вовку Дракина. Но какой это был Вовка! Будто из холодильника вынутый. Бледный, потухший, перепуганный. Всё в нём исчезло, одна оболочка осталась. Вот он, значит, где! И вот, значит, с ним как…

Вовка по сторонам не глядел. Уставился в пол, на кроссовки впереди идущего, и так исчез в дверях, затёртый толпой таких же перепуганных молчунов. Ручейки ребят направлялись в нужную сторону пятнадцати-шестнадцатилетними амбалами. Они глумились, ржали, матерились, отвешивали подзатыльники, пинали по мягкому месту.

Девочек парни общупывали и развратно гоготали. Дежурный воспитатель, незнакомый Enterу, стоял рядом с ними со скучающим выражением лица и, казалось, оживлялся лишь при очередной экзекуции. Он причмокивал и высокомерно щурился на воспитанников, словно царёк – на вшивых каторжан.

На лацкане пиджака у него белел бейджик. Денис успел прочитать «Феликс Иванович Хмелюк» и тут же забыл, что прочитал, потому что как раз в этот момент к нему придрались «старшаки» – «потому что новенький».

Enterу досталось всё по полной программе: выяснив его кликуху, «старшаки» поиздевались над ним, объявив это «боевым крещением». Серафима, влезшего некстати с разъяснениями, что кроется в этом святом слове – «крещение», и почему оно бывает «боевым», отдубасили за компанию и чтоб не встревал.

А за окном лил предоктябрьский дождь. В Enterа вдарила мысль, что это он – дождь, и он брызжет на землю, превращаясь в грязь.

… А как обработали Дракина! Совсем Вовка на себя не похож… Это он, сволочь, притаранил Лабутина к этой суке Куртовне с душком. Так что сам виноват, груздь червивый! Enter вообще бы его убил. Мало ещё этому гаду врезали. Насмерть надо ухайдакать! Ведь он, Enter… то бишь, Денис Лабутин, ни в чём не виноват!

Если б Дракин оказался ближе к Enterу, он бы не преминул ему наподдать. Не постеснялся бы. А чего стесняться этой сволочуги?!

– Ты чего зудишь, как рассерженный шмель? – прошептал оказавшийся рядом Серафим Кедринский.

– Гада встретил, который меня сюда засадил, – зло бросил Enter – тоже шёпотом, потому что рядом шёл Кот Базилио – Ренат Абдуллович.Мухаметшин.

– Чё, правда?

Серафим скосил на него глаза.

– А чё неправда-то? – фыркнул Enter. – Зарезал бы сраного юзера на хрен, и не поморщился б!

Серафима передёрнуло, но Enter этого не заметил.

Их недлинную, идущую из столовки колонну свели во внутренний двор. Дождь с хмурого неба капал редко. Воспитатель Феликс Иванович Хмелюк обозрел послушную затюканную шеренгу и сообщил:

– Сегодняшний трудовой десант убирает территорию от сих до сих. Вот вам мусорные мешки. Вперёд, дорогуши мои. Так. Кто здесь Enter? Шаг вперёд.

Гарюха подтолкнул Дениса, и тот торопливо выдвинул себя из шеренги. Хмелюк обозрел мальца и «обрадовал»:

– А тебе, сынок, двойная норма.

У Enterа чуть не вырвалось: «Почему это?!», но вовремя заныли побои, и Enter успел заткнуться.

Феликс Иванович раздал тонкие чёрные пакеты и зевнул:

– Успеете убраться до ужина – ваше желудочное счастье. Особенно тебя, Enter, касается. Ужин тебе не сберегут, если опоздаешь.

И он отправился дремать на скамейку под всё ещё зелёной сиренью с жёсткими осыпающимися листьями. Мальчишки, не теряя времени, бросились подбирать мусор. Enter замешкался, не очень понимая, где ему собирать двойную норму всякой всячины, тем более, что всё тело у него ломило. Кряхтя и постанывая, он приседал за каждой бумажкой, за каждым окурком. Один мешок был девственно пуст, в другом лежало грамм сто мокрой грязной ерунды. Какая тут двойная норма?! Enter окончательно отупел. Похоже, сегодня он голодает. А дома бы он..!

Кто-то быстро сунул в руки Enterа мешок с мусором.

– Держись возле меня, – тихо велели ему.

– Кедраш? То есть… Серафим? – удивился Enter. – А зачем? Это что?

– Это тебе одна норма. Ходи со мной. Сумеем и вторую собрать.

Не, правда, странный пацан. Чё ему, больше всех надо? Награду, видно, себе зарабатывает на Небе, в раю местечко старается отхлопотать. Блажной, точно. Какой там сякой Бог? Откуда Он возьмётся? Если б Он был, то всё равно должен был откуда-то, от кого-нибудь появиться. А прежде Него что тогда было? И кто? Может быть, кто-то больше Самого Бога? Ведь такое и не представишь, чтоб Бог существовал вечно. Вообще, вечность – это разве есть?

 

 

                                 ГЛАВА 11. УТРО. ПЕРВЫЕ  УРОКИ.

 

Серафим практически и собрал норму Enterа и свою. Свою, конечно, едва успел ко свистку, в который дунул Феликс Ива

нович Хмелюк.

Он проверил убранную территорию, потом велел все мешки собрать в одну кучу. У Enterа проверил, сколько он собрал, хмыкнул неопределённо, лёгким подзатыльником наградил.

– Ну, дорогуши мои, ужинать и за уроки.

Снова в колонну по двое. Голодные мальчишки мигом смели недоваренные макароны с жидким соусом и парой кусочков твёрдой говядины с жилами, прятавшейся в варёном луке и морковке, выдули слабо заваренный, почти не сладкий чай, заели серым хлебом. Вернулись в палату. Кто-то здесь, в кто-то в учебке сел за уроки.

На тумбочке Enterа лежало содержимое рюкзака. Мобильника среди них не наблюдалось.

– Чего это они сотик отбирают? – тихо спросил он у Певунца, и тот ответил:

– А вдруг ты маме позвонишь? Пожалуешься? Это им некстати. Не понимаешь, что ли? Ей сейчас такое поют про твоё роскошное житьё-бытьё, ты бы послушал – рот не смог закрыть.

– Что теперь будет?

– Родительских прав будут лишать. И никто не знает, как с этой ЮЮ бороться.

– С чем?

– С ювенальной юстицией. Это зло. Оно всех родных друг с другом разлучает, – вмешался Серафим.

– А ты чего здесь? – повернулся к нему Денис.

– Религиозный дурман в семье, – ответил Серафим. – Не понравилось омбудсмену, что меня каждые выходные и в православные праздники в церковь возят и молиться учат.

– Нифига себе… А чё ты, не можешь не ходить в церковь, что ли?

– Не могу.

– Почему?

– Это предательство. И вообще, я в Бога верю и  без Него жить не согласен, – твёрдо ответил Серафим.

Денис Серафима не понял. Муть какая-то. Мура. У каждого, впрочем, свои точки для зависания. У Кедраша – сказка о Боге. У Дениса – вирт. Но если виртуальность хотя бы видишь глазами, то Бог-то невидим. Его кто видел? Разве в снах каких-нибудь. А  сны ещё нереальнее, чем вирт. Их же не человек рисует, а подсознание.

Серафим наклонился над учебником. Денис открыл дневник. Задания, конечно, записаны… их выполнять, что ли? Других же нет, вроде. Денис тяжело вздохнул и открыл русский язык…

Ночь не принесла ни отдыха, ни сна. После звонка отбоя Денис ворочался, пытаясь поймать на подушке сон, но капризуля упрямо прятался в чужой темноте, и к нему не желал наведываться. Перед глазами ярко, как в кино, мелькали воспоминания и картинки будущего – самого непривлекательного и безнадёжного – без мамы, без дома… и без компьютера.

А чему его будут учить? И где? И кто? Не могут же в другую школу отправить! А из своей Денис преспокойно удерёт домой, забаррикадируется, и попробуй его достань!

Он придумывал планы побега, верных друзей, которые вырывают его из тюрьмы… а потом плакал: нет у него друзей. А клан… это всего-навсего клан. Партнёры по гейму. Кончается игра – прекращается контакт между членами клана. Они, между прочим, вообще могут никогда в жизни и не встретиться, только в виртуале. Да и встретятся… о чём им говорить? Об игре? А больше не о чем… А иногда бывает, что встретишь члена враждебного клана, и начнётся драка до крови. До смерти.

Слёзы сперва горячился щёки, а потом холодили. Когда они кончатся?!

Кто-то дотронулся до Дениса в темноте, и он вздрогнул.

– Денис, – прошептали ему в ухо, – ты есть хочешь? Я кусок хлеба припрятал. Будешь? На, бери. Щас не хочешь, завтра утром съешь, пока Ренат не придёт. Это краюшка, она почти не рассыпается, можно под подушку сунуть. На, сунь же!

Денис принял шершавую корочку, сунул под подушку. Но от него не отстали.

– В первый день всегда плохо, всем. Потом попривыкнешь немного. Всё равно ж и мама за тебя борется, и папа, и Бог им поможет. Ты не думай, я не сумасшедший. Просто я понимаю, почему так.

Денис слушал, крепко зажмурившись, и ничего не отвечал. Голос Кедраша журчал, он успокаивал, убаюкивал, убаюкивал, и вскоре Денис уснул.

Серафим потихоньку нырнул в свою кровать. Он долго не спал, хотя глаза его были закрыты. Перед глазами его жили картины, его небогатой, трудной, но счастливой жизни с родителями, братьями и сёстрами.

Недавно срубленный дом светел и не убран из-за недоделок и вещей, которые пока некуда складывать. Зато настоящая печка есть! Тепло от неё душистое…

Серафим вместе со старшим братом, окончившим школу и поступившем в духовную семинарию, помогал отцу рубить и складывать в поленицу дрова. Отец работал в одной строительной фирме архитектором. А по выходным и праздникам служил алтарником в ближайшем храме Живоначальной Троицы.

Красивый храм, величественный. С приделом Пресвятой Богородицы «Живоносный Источник». На территории церкви уже лет сто пятьдесят бьёт родник. Над ним перед революцией 1917 года установили часовенку, а в двадцать первом веке родник спрятали в трубы, и он вырывался к людям из мраморного фонтанчика-чаши. Народу сюда набегает – уйма. В любое время года.

Старший брат Серафима Павел два года отвечал за колокольные звоны. Старшая сестра Пелагия – за чистоту в часовенке со святым источником. Она заканчивает обучение в Свято-Троицкой лавре на регента. Познакомилась с молодым выпускником семинарии, будущим священником Антонием. Замуж через месяц выйдет. А Серафим на венчание не попадёт.

Во-первых, из-за «религиозного дурмана», попирающего права ребёнка на свободу от религии, а во-вторых, из-за шишки, которую Серафим получил в бане, поскользнувшись на мыльном полу.

Шишку заметили в школе и просигналили органам опеки и милиции. Завели дело об избиении, и Серафим тут же изъяли из семьи. Состряпанное обвинение в суде растаяло, но опека подала апелляцию, и Серафима родителям не отдала. Вот и мается Серафим Кердринский в интернате уже с августа, и придёт ли конец мыканьям, неизвестно. Одна молитва и надежда на Бога остались…

Открыто молиться ему запрещали, и потому он произносил заветные слова про себя, втайне.

Беспардонный звонок выбил из мальчиков сон. Они вскочили, принялись лихорадочно застилать постели. Денис проснуться никак не мог. Серафим, увидев, что он не встаёт, прыгнул к нему, затормошил:

– Денис, вставай скорей, слышь! Тебе попадёт, если щас же не встанешь!

– Оставь его, Кедраш! – посоветовал Щучик.

– Он к Фуфайкину на разогрев спешит! – насмешливо предположил Певунец. – Розги понравились, а, Enter?

Денис яростно замотал головой, потёр глаза кулаками.

– Об тебя сигареты ещё не тушили? – раскрыв широко глаза, спросил Щучик.

Enter содрогнулся.

– Это же больно! – возмутился он. – Они права не имеют!

– Правда, что ли? – усмехнулся Щучик. – Показать?

Не дожидаясь ответа, он поднял на спине майку. На желтоватой коже Денис увидел маленькие круглые пятнышки коричневого цвета. Щучик одёрнул майку, снова усмехнулся и продолжил застилать постель. Денис тоже. У него получилось не так ровно и аккуратно, как у других: он делал это впервые и, к тому же, у него ныла спина от вчерашних побоев. Но, по крайней мере, он старался.

Гарюха, обозрев его достижения, дёрнул бровью и поправил, где надо.

– Я тебе пару раз покажу, как надо стелить, а потом пусть Фуфайкин тебя учит, – проворчал он, и Enter пискнул:

– Спасибо!

– Да всегда за натуру пжалста! – хмыкнул тот.

– Одевайся теперь, – подтолкнул Серафим, – и поторопись: скоро Ренат Абдуллович придёт, а перед этим надо умыться. Туалет в конце коридора. Идём скорее, не застревай.

Enter надел свои кроссовки. Другие мальчишки щеголяли в казённых сланцах.

В туалете с несколькими кабинками была очередь, но она двигалась довольно быстро. Туалет, раковина – и обратно в комнату.

Ренат проверил кровати (при осмотре «ложа» Дениса он покосился на Гарюху, но ничего не сказал), внешний вид и собранность воспитанников и повёл их в столовую. Ячневая каша с комками и крошечным кусочком подтаявшего масла, чай и кусок хлеба с сыром вдохновлял мало, но… Денис безропотно проглотил свою порцию и подумал, что мог бы съесть ещё. Он с призраком надежды посмотрел на поваров, стоящих на раздаче, но сидевший рядом Щучик прошептал:

– Добавка только мёртвым.

– Кто хочет похудеть, жалуйся на родаков, – прошептал с другой стороны Певунец, – и жир растает в интернате номер тридцать четыре «Колосок».

У выхода снова тусовалась компания «старшаков». Они внимательно всех рассматривали и выбирали себе жертву. Денис тоже сие не миновал. Высокий «старшак» с большими серыми глазами и тонкими губами, с прыщеватой кожей, схватил Дениса, пытавшегося прошмыгнуть тише мышки, за ухо и притянул к себе. Лабутин  взвизгнул. Сероглазый «старшак» спокойно сказал:

– Не вопи. За шум вдвое получишь. А то ещё помойку отправишься сортировать.

– Чего? – струхнул Enter.

– Того, – обрезал «старшак». – Реально говорю – на помойку наряд напишу, если орать будешь. – Пуга шума не выносит.

– Он не знает, кто такой Пуга, – сказал другой «старшак», пониже ростом, но такой же сероглазый. – Повезло парню.

– Узнает, был бы жив.

Они вдвоём зажали Дениса между собой. Все проходили мимо, никто не задерживался. А Вовка Дракин и голову не повернул. Предатель. Но Enter и зубами от злости скрипнуть не успел: «старшаки» угостили его парой ударов по почкам, вывернули уши и прошипели:

– Мы из тебя виртуальную дурь сперва выбьем, а потом обратно вобьём. После уроков придёшь в нашу комнату полы мыть.

– Вздумаешь жаловаться – уроем урода, – обещали. – Наши «шишаки» только поржут над тобой и в карцер сунут грешки замаливать. «Шишаки», чтоб ты знал – это Пугинский и Крисевич, начальство наше.

– Боги и крыша. Они – памятники для народа, мы – постамент, а вы – грязная клумба вокруг плиты, на которой стоит постамент. Намотал сопли? Ну?

– Н-намотал, – икнул Денис, кривясь от боли.

Сколько его будут мучить?! Как нескончаемая игра без перехода на следующий уровень. Будто нажимаешь «Enter», а ничего не происходит; ты опаздываешь, тебя размазывают по всему экрану, и динамик пикает: «Ты убит. Какая досада. Сыграем снова? Пип. Пип. Ты убит. Какая досада. Сыграем снова? Пип…».

– Оставьте его в покое, – раздался рядом спокойный голос.

«Старшаки» замерли от удивления и воззрились на возмутителя процедуры. Денис тоже глянул краем глаза – не меньше своих мучителей поражённый чьим-то неравнодушным вмешательством. Возле них стоял, задрав голову, светлоголовый Серафим.

– Отвянь, Кедраш, – поморщился первый «старшак». – Мало тебе в прошлый раз наваляли, дубак вшивоглазый?

– Мазохист ты, чё ли? – лениво предположил второй.

Серафим безмятежно повторил:

– Оставьте вы его в покое. Что за геройство такое – издеваться над младшими? Вы бы уж тогда, если хотите героями заделаться, к Фуфайкину сходите.

– Зачем это?

– А чтоб попросить его не драться, – пояснил Серафим. – Или сразу к Алле Викторовне – скажи, что взрослые нас мучают.

«Старшаки» переглянулись и нарочито громко прыснули. Enterа зажали покрепче.

– Ты, чудик, жуй свою постную кочерыжку и в дела хищников не лезь, – посоветовал второй «старшак». – А не то загрызём.

– В последний раз предупреждаем, святоша хренов: брысь отсюда навсегда, – злобно процедил первый. – Закопаем так, что шакал голодный не найдёт.

Серафим неожиданно улыбнулся.

– Чё лыбишься, баран? – ощерился «старшак».

– Животный мир ты хорошо выучил, Слава, – кивнул Серафим. – Раз уж мы о животных говорим, будь настоящим человеком и отпусти Дениса.

– Да-а? – протянул «старшак» Слава. – А не отпущу – чё сделаешь?

– Он помолится, – серьёзно ответил за Серафима другой «старшак». – Ему его Боженька поможет кулачок сжать и ручкой замахнуться.

– Коленки затряслись, блин! – осклабился Слава. – Забоялся я, Матов, что-то. Аж задрожал. А ты?

– А я, Кульба, уже опѝсался, – заёрничал «старшак» и бёдрами завилял. – Enter, подотрёшь?

Он потряс Дениса за плечи. Голова жертвы замоталась.

Лицо Серафима затвердело.

– Перестань, Влад, – потребовал он. – Слышишь?

– Не слышу, повтори.

Матов толкнул Enterа в руки Кульбы и приставил ладонь к уху.

– Влад. Хватит из себя звёря корчить, – примирительно сказал Серафим. – Чего ты, правда, пристал к человеку? Приказы чьи-то выполняешь, что ли? А свою волю-то куда девал?

Взгляд у Матова остекленел.

– Чё паришь-то? – прошипел он. – Ты чё? Чьи такие-какие приказы? Сдурел? Мы сами по себе, понял, блажной?

Серафим терпеливо разъяснил:

– Во-первых, не блажной, а блаженный. Во-вторых, блаженные – святые. Ты понимаешь, что значит стать святым?

Матов равнодушно пожал плечами:

– А мне пóфигу.

– Тогда зачем говоришь то, чего не понимаешь? Святой человек тот, кто близок к Богу. И не на словах, а на деле, – объяснил Серафим. – Хочешь, потолкуем в сторонке?

– Чего я ещё не толковал с тобой в сторонке? – хмыкнул Матов.

– Так не толковал же. А ты попробуй. Хочешь?

Влад сузил серые глаза.

– Чё мне с тобой толковать? Иди давай отсюда. А то и тебе по макушку достанется.

– Точно, – поддакнул Слава Кульба. – И с довеском. Вот попробуй.

И он ударил Кедринского в челюсть. Только кулак до цели не достал: Серафим мгновенно поставил блок, а затем сделал захват противника. Совершенно деморализованный Славка Кульба хватал ртом видимые в солнечных лучах пылинки и возмущённо вращал глазами.

А Серафим вдруг широко улыбнулся – да так, будто хорошую новость услыхал.

– Да ладно вам, пацаны, чего ругаться? Айда ж в закуток.

– Зачем это?

– А потолкуем.

– Некогда толковать. Уроки скоро, – мрачно сообщил Кульба. – И вообще… Пошёл ты, знаешь, куда?

От отпустил Дениса и зашагал прочь, ворча вполголоса что-то площадное.

– Кедраш!.. Ты смотри! – предупредил злой Матов и исчез вслед за Кульбой.

Enter, не веря спасению, воззрился на Кедринского.

– Они тебя боятся?!

Серафим всё улыбался. Теперь его улыбка освещала Enterа.

– Боятся, как же! – сказал он. – У них чувство страха не такое, как у нас с тобой.

– Как это?

– Ну… Мы как бы их боимся, а они… совсем другого, в общем, боятся.

– Чего другого?

– Ну, например… что Крисевич им паёк не даст или какой милости лишит. Стыда боятся.

Enter нервно хихикнул:

– Какого ещё стыда? ОНИ?!

– Ну, да, – подтвердил Серафим. – Пошли в класс.

Они двинулись по коридору, по переходу, по лестнице, и Enter ломал голову: о каком стыде говорил Кедраш? Не вытерпел, у дверей класса опять про это спросил. Серафим неохотно ответил:

– Да боятся они что доброе сделать. Ведь тогда за всё плохое прошлое перед совестью отвечать придётся, стыдиться всего, чего натворил. Думаешь, приятно это? Или легко?

– Без понятия, – фыркнул Enter.

Серафим быстро глянул ему в глаза.

– А ты никогда не испытывал стыда? – тихо спросил он.

Enter хотел было сходу откреститься от такого постыдного чувства, но сперва оглушительно проревел звонок, потом все рванули из коридора в класс и сели за парты, и Enter не успел. Он зашёл вместе со всеми, но куда сесть – не знал, и потому нерешительно остановился у стены. Ребята уставились на него. Он – на них, чувствуя жар на лице. Чего они его гляделками сверлят?

Класс оформлен плакатами и таблицами. Штор нет: всё равно окна смотрят на север. Цветов на узких подоконниках нет. На полках в шкафах теснятся книжки в обложках и переплётах. Учительница стоит у стола и щурится на новенького.

– Денис Лабутин? – утверждает она.

Enter кивает. Учительница тоже кивает.

– Садись. У нас сейчас геометрия. Я смотрю, ты по всем предметам слабенько идёшь. Виртоманишь? Ну-ну... У нас не повиртоманишь.

Enter тоскливо глядит на парты. Места есть, но с кем сесть? Он уловил движение чьей-то руки и пошёл на него. Оказалось, его звал Серафим. У измученного Enterа сил обрадоваться не было. Он просто плюхнулся на «первый вариант» в среднем ряду, зацепив за спинку стула рюкзак.

Учительница равнодушно проследила за ним и велела:

– На перемене подойдёшь, я тебе расскажу, где канцелярию и учебники найти. Тетрадь у тебя какая-нибудь имеется?

– Имеется, – выдохнул Enter.

– Так доставай и включайся! Бездельничать тебе никто не даст, понял?

– Понял.

– Меня зовут Новита Сергеевна, – сообщила учительница.

Enter с трудом сдержался, чтобы не переспросить «Как?». Полноватая женщина в брючном костюме, крашенноволосая, клубникогубая, подозрительно поглядела на Enterа поверх очков, показала недовольную гримасу и скучным голосом начала:

– Сегодня мы повторяем тему «Многогранники», и слушаем «Синусы-косинусы». Enter, что ты поведаешь нам про многогранники? Или в Diablo  многогранники не изучаются?

Класс хихикнул, но коротко. Новита Сергеевна прищурилась:

– Или ты в Dum Ultimate резался? В «мочилку»?

Ей была видна коротко стриженная макушка виртомана, а лицо его она видеть не хотела. На всяких тут смотреть… И почему она в нормальной школе не удержалась? Сдержалась бы тогда, три года назад, не ударила б этого малолетнего изувера так, что он по лестнице скатился и ногу сломал, и не стояла б тут перед асоциатиками, давясь желанием всем надавать подзатыльники, убежать домой и порыдать в голос.

Если б она три года назад сдержалась!.. Но теперь горюй – не горюй, скрипи зубами – не скрипи, а катастрофа произошла, и вернуть хорошую репутацию невозможно. С той, которая с тех пор идёт впереди Новиты Сергеевны Осовецкой (в интернате № 34 именуемой за спиной «Совой») только сюда и брали. Сюда, похоже, с подобной репутацией и берут. С энтузиазмом.

Новита Сергеевна вздохнула и, с пренебрежением расширив ноздри, перевела хмурый взгляд на стоявшего у доски новичка.

Она знала, что его только что отобрали у матери-одиночки, но её это не трогало. За этот год пришлось насмотреться всякого. И не такие страдания. Подумаешь, в интернат попал! Могли и на улицу выкинуть…

А вот ей каково? Да она чувствовать разучилась! Муж ушёл. И не к другой, а так. В никуда и ни к кому. Это обиднее. Сын уехал учиться в другой город, на полном довольствии живёт в стенах казармы лётного училища. Жизнь в одиночестве – смерть. Среди толпы детей в приюте Новита Сергеевна страдала от одиночества.

Она едва слушала, как Лабутин вяло мямлил у доски что-то про многогранники. Когда он замолчал, она подняла голову и встретилась с его тусклым испуганным взглядом. Надо же: суток хватило, чтоб парня сломать!

Верное, похоже, заявление Кедраша, что без стержня человек в два счёта ломается. А стержень – вера православная. По Новите Осовецкой – это муть, иллюзия, дурман. Но, конечно, этот дурман имеет право на существование, раз благодаря ему людей сломать невозможно. Как этого мелкого по габаритам, но сильного по духу Кедраша. Смешно его родители назвали – Серафим! Сразу видно: верующие!

– Три с минусом, Enter, – деревянным голосом выдала Осовецкая оценку его томлению у доски. – Вызубришь весь параграф к завтрашнему уроку, не то Велимиру Тарасовичу пожалуюсь. Садись. Итак, новая тема.

Серафим шепнул Денису: «Я тебе помогу», и Денис отдался течению урока, решив, что думать будет, когда вернётся в комнату – в палату № 229.

Потому что не привык думать сам. Легче идти на поводу.

Потому что в любой игре – будь то квест, аркада, дум, экшн, цивилизация, симуляторы, стратегии, ходилки, мочилки, единоборства – Enter был властелином, гением и магом.

Но стоило погасить экран (а для Enterа выключить компьютер – значит, его убить, включить – воскресить), стоило ему эту кнопку жизни и смерти нажать, как все заботы, проблемы и житейские шаги оказывались неразрешимыми и тупиковыми. И тогда нужен был кто-то – в основном, мама, – чтобы вести Enterа по скучной реальности.

Enter машинально записывал в тетрадь новую тему, пытался слушать, что вещала Осовецкая и всеми силами подавлял в себе два крика: один, голодный, об игре, второй, тоскливый, – о маме. Когда она его спасёт?!

Мама! Мама! Я и не знал, что без тебя так плохо, пока тебя не потерял… Возьми меня отсюда, мама… Пожалуйста. Забери меня домой… Это здесь всё не моё. Я боюсь! Я боюсь! Забери меня домой, мамочка!

Слёзы всё-таки хлынули на тетрадь. Ничего не видя, Enter продолжал писать вслепую. Нос, естественно, тоже потёк. Шмыг, шмыг, но безполезно. Тут кардинальные меры нужны: платок или текущая вода. Ни того, ни другого у Enterа не имелось, и он, шмыгнув посильнее, утёр нос рукавом.

Осовецкая видела, что Лабутин плакал, но что с того? Поплачет – надоест, перестанет. Ей не платят, чтоб она тут всех утешала и доброту выказывала.

Для подобных случаев социальный педагог есть, только она села на больничный: ногу сломала в собственной квартире, споткнувшись о высокий порог. Перелом сложный, с операцией, вставкой каких-то железок и последующей операцией.

Когда социальный педагог начнёт радужно улыбаться детям и гладить их по головке – не знают ни врачи, ни директриса. Так что пока юные, но полные идиоты на голодном пайке как еды, так и доброты. Хотя и то, и другое им положено по закону.

 

Глава 12. КАРЦЕР

 

Enter писал новую тему и думал: «Разве по закону можно разлучать детей с родаками?! Это ж в рабовладельческий строй! И феодальный! И это… крепостное право! А сейчас нет закона, чтоб разлучать!».

И костерил всеми плохими словами, что знал, Люцию Куртовну Душкову, век бы её не видать никогда! Ну, Вовка Дракин! Встречу – замочу!

Enter со злорадством вспомнил, что Вовка Дракин тоже здесь, и он тоже получил по полной программе. Недаром же он такой белый ходил. Как зомби обалделый. Несладко ему пришлось в ожидаемом раю. Рай адом обернулся.

Так тебе и надо, Вовка Дракин.

И вдруг ошеломляюще прозвенел звонок. Enter так и подскочил. Ребята встали, спихали учебники и тетради в рюкзаки. Непривычно смирные, тихие.

Теперь и Enter к ним присоединился, такой смирный, тихий. Затравленный. Напуганный тем, что с ним вчера произошло, а ещё больше – тем, что произойдёт. Ведь раньше будущее было понятное, расписанное чуть ли не по минутам. А теперь… Теперь одно известно: что после уроков Enterу надо зайти за учебниками и канцелярией.

Следующий предмет – история. Второй – русский язык. Третий – литература. Четвёртый – физика. Пятый – биология. И везде Enterа вызывали к доске, спрашивали и говорили, как средне он учился в своей 68-й школе, и как мешает его успеваемости компьютерная зависимость.

После уроков, идя на склад за воспитателем Феликсом Ивановичем Хмелюком, Enter мрачно размышлял о том, как всем неожиданно замешала его страсть к виртуальной жизни. У всех, за между прочим, свои увлечения! И не всегда безобидные. Однако именно Enterу досталось так жестоко.

В подвале яркие лампы. По обе стороны коридора – двери. Все закрыты. Вместо табличек белые кругляшки с номерами. Феликс Иванович остановился у третьей двери по правую руку с цифрой 005 и постучал.

Выждал, открыл.

Enter зашёл за ним следом. Просторная комната разделена надвое: стойка, стол, стул. За ними стеллажи и полки без стёкол, заставленные книгами и коробками.

За столом сидел мужчина лет около шестидесяти в очках синей оправы и читал цветастую газету, катая во рту круглый леденец.

– Здравствуй, Михайло Натаныч, – сказал Феликс Иванович.

– И тебе здоровствуй, птица воскресающая, – ответил нараспев кладовщик, не поднимая глаз от газеты. – Новенького, что ль, привёл?

– Новенького.

– Пришла разнарядка, пришла.

Михайло Натанович Галайда аккуратно сложил газету, убрал на угол стола. В книге учёта медлительно исписал несколько строк, дал Денису вместе с ручкой, ткнул пальцем:

– Здесь вот распишись, голуба.

Денис расписался. Галайда проверил, правильно ли, закрыл книгу и отправился к стеллажам с магазинной тележкой. Он клал в неё книги, тетради, линейки, карандаши, ручку, циркуль, точилку, ластики и другие мелочи.

Тележку разгрузил в чёрный пакет и поставил всю канцелярию на стойку. Посмотрел поверх очков в глаза Дениса, что-то нашёл в них, похоже, потому что подмигнул и скупо, но ласково улыбнулся.

– Держись, парень, – сказал он. – Сперва всегда трудно.

Горло у Дениса перехватило, и он зажмурился, чтобы не пустить на щёки слёзы. Но беспардонная солёная вода просочилась сквозь веки, и Денис опять предстал плаксой.

Феликс Иванович легонько развернул мальчика и подтолкнул его к выходу.

– Ничего, сам сюда напросился, – проворчал он беззлобно.

– До свиданья, – прошептал Денис.

– Ничего, забегай, Денис, – ответил Галайда.

– Когда твоя канцелярия у него кончится, тогда и придёт, – буркнул Феликс Иванович, закрывая за собой дверь.

Они шли рядом по коридору и молчали. Enter нёс тяжёлый пакет и думал: куда, интересно, он сложит всю эту канцелярию в палате? Под кровать? В тумбочку?

Хмелюк искоса поглядел на перекосившуюся от тяжести фигурку, поджал губы, фыркнул пренебрежительно... и забрал из тонкой мальчишеской руки раздувшийся пакет. Enter от неожиданности даже «спасибо» пискнуть забыл.

На втором этаже Феликс Иванович остановился возле двери, открыл её ключом.

– Проходи, Enter. Здесь хранятся все ваши вещи. У каждого свой шкафчик. Твой – вот этот, двадцать первый. Запомнишь? Выкладывай всё из пакета и суй в шкаф. И побыстрее давай.

– Ладно, – прошептал Денис и торопливо принялся нагружать невысокий шкафчик с полками, похожий на детсадовский.

– Отложи учебники, по которым тебе завтра заниматься, – велел Феликс Иванович, – и с собой забери. Да поживей, чего копаешься? К Фуфайкину захотел?

– Всё, – выдохнул Денис, всем видом показывая, что он готов.

Хмелюк театрально закатил глаза.

– Наконец-то, пёсий хвост! Шагай теперь в спальню. Найдёшь?

– Найду.

 Феликс Иванович запер дверь и ушёл в конец коридора, где скрылся в последней комнате с табличкой «Воспитательская». А Enter добрался до спальни, доплёлся до кровати и рухнул на неё. Глаза сами собой закрылись, и мальчик уснул.

Странные картины носились в его подсознании, но одна – чаще всех: он сидит дома за компом, проходит сложный уровень в Hexen, и вдруг из монитора вытягивается рука с аккуратно обрезанными ногтями, но ярко-оранжевого цвета, хватает Дениса за горло и втаскивает вглубь дисплея, как в мягкое зеркало.

И Enter попадает в экшн. За ним гонятся монстры и боевики в тяжёлом вооружении, и спасения нигде нет, и он еле ускользает от когтя, пули, ножа, ракеты и снова бежит сломя голову. И спасения нет. Одна безнадёжность.

Пропасть. Дна нет. Лишь мрак. Ледяные кожистые лапы толкают Enterа, и он падает в пропасть стремительно, словно выпущенная из арбалета стрела. Захватывает дух. Enter ударяется о дно. И просыпается.

Наконец-то! Впервые он рад скучной реальности. Перед глазами коричневые цветы линолеума. На нём узоры солнечных лучей, проникающих в окна и изрезанных решётками. Пыльный ботинок приземлился перед его лицом. Рядом встал другой.

Это сон или нет?

Enter озадаченно моргнул. И вот раздался недовольный мужской голос:

– Спишь, виртоман? Иди за мной. Щас не до сна будет.

Enter с трудом поднялся. Перед ним стоял хмурый Ренат. Он мотнул головой в сторону двери. И они пошли. Мальчишки усиленно делали вид, что заняты делами. Никто головы не поднял, когда Enter вслед за Ренатом плёлся мимо них. И тут Серафим громко сказал:

– Денис ночью плохо спал. А тут на него «старшаки» набросились в столовой. Почему нельзя человеку отдохнуть, если ему плохо?

Ренат, не оборачиваясь, спокойно выслушал зачинщика бунта и в конце спокойно поинтересовался:

– Это вопрос, Кедраш?

Серафим Кедринский без колебаний ответил:

– Это вопрос, Ренат Абдуллович. И я Серафим, а не Кедраш.

– Тогда ты знаешь, что будешь делать в ближайшие минуты. Присоединяйся к нам, птенчик Божий.

Серафим твёрдым шагом последовал за Enterом и Ренатом. Выйдя, он закрыл за собой дверь и не видел, как некоторые ребята, переглянувшись, покрутили пальцем у виска.

Ренат молча довёл мальчиков до одной из подвальных комнат, открыл её.

– Ну, тупоголовые исследователи чёрных дыр, состоящих из горы неприятностей, забегайте и устраивайтесь поудобнее. Если сможете. Наказание одно, хотя проступки разные. Карцер два часа. А ты, Enter, в дверь не барабань, не то дольше просидишь. Тебе дружок твой Кедраш популярно объяснит. Верно, Кедраш?

– Я Серафим Кедринский, – спокойно сказал тот.

Ренат машинально прищурился на него.

– А где искать твои крылышки, серафимчик убогий?

Повернулся и захлопнул дверь.

Денис оглядел комнату. Узкая, низкая, жаркая, тусклая: с потолка свисала на проводке пыльная лампочка ватт на двадцать. Окна, понятно, нет. Стульев тоже. Устал стоять – садись на пол. Но пол грязный. Особо не посидишь, если боишься нового наказания.

Денис хмуро вперился в «сокамерника».

– А ты это… чего вдруг снова за меня заступился? – буркнул он.

Серафим спросил тихо:

– А не надо было?

Денис растерялся.

– Кто его знает, – пожал он плечами.

Он действительно не знал: ведь прежде не было случаев, чтоб кто-то за него заступался. Ну, кроме мамы. Но ей, вроде, по закону природы и общества положено. А ещё в детстве друзья заступались, если случались драки.

Теперь друзей нет. Клан – это клан. Это не друзья. Хотя в игре бы они пригодились.

«Сокамерники» помолчали.

– Обалдеть, – сказал Денис, пялясь на серые шершавые стены. – Никогда в карцере не был.

– Настоящие карцеры тесные, как шкаф, – произнёс Серафим, – и холодные.

Денис сел на корточки. Говорить не хотелось. Хотелось, чтоб всё кончилось как-нибудь.

Серафим присел рядом на корточки.

– А у тебя в клане настоящий друг есть? – спросил он.

– С ума сошёл? – равнодушно хмыкнул Денис. – Какие в клане друзья? Хотя, может, и друзья. В игре. Игра кончится – разбежимся.

– Жалко, – сказала Серафим.

– Чё жалко? Ничё не жалко.

– Ну, конечно!

Серафим вскочил.

– А кто ещё твою жизнь, как свою, принимает? Ну, родственники, и то не всегда. Вырастешь – жена. Если хорошая попадётся. И всё? Скажи – всё?

– Жена ещё… – смущённо пробормотал Денис. – Да хоть кто. Чего ты пристал с друзьями какими-то? Скорее б выпустили отсюда, а остальное пофиг.

Серафим с любопытством его осмотрел.

– Гляди-ка, всё остальное ему пофиг, – подивился он. – А остальное-то – это что?

Думать не хотелось, и Денис вяло промямлил:

– Так. Вообче.

Серафим резко встал, замахал руками, шумно выдыхая. Попрыгал, глубоко приседая для рывка вверх. Он немного понимал игромана Дениса Лабутина – но чисто теоретически.

Как можно променять настоящую жизнь на искусственную? Настоящие радости на искусственные? Ну… вообще-то, можно, наверное. Легче. Пойди найди настоящую радость в реальной жизни! Это ж потрудиться надо.

А в компьютере удачный ход сделал, убил кого-нибудь, растерзал, новую игрушку достал – вот и радость. Наверное, бедняге кажется, что глубже радоваться никто ничему не может. Ведь реальность сера, скучна, отвратительна!

Вспомнилась жизнь дома. Нелегко, понятно, в большой семье, но зато сколько веселья, радостей, больших и маленьких побед! И даже поражения и неудачи смягчаются всеобщей любовью и готовностью помочь. Особенно действенно утешение младших братьев и сестёр. Почему-то.

Вспомнился дом, и Серафим чуть не заплакал: так сильно схватило его за горло тоска по дому, по семье, по церкви, по прежней жизни. Теперь он понял, о чём говорил ему папа: мол, душа без церкви мечется, места себе не находит.

Точно. Хоть и молишься, а частенько неуютно бывает. Иногда кажется, что далеко Господь, что трудно до Него дозваться. Изголодался Серафим по церкви, по соборной молитве, по ароматам ладана и сгоравших свечей, по друзьям и знакомым, по клиросному пению…

Когда теперь Серафим вырвется в дом Божий? И вырвется ли? Неужто лишь, когда выпустится из средней школы и покинет интернат? Это так долго!

Он посмотрел на безжизненно поникшего Дениса.

– Ничего, прорвёмся! – ободрил он его. – Бывает хуже.

– Куда уж хуже! – кисло проговорил Денис. – Всего враз лишили. Одуреть! Я эту Душкову убил бы, если б щас встретил!

– А это кто – Душкова?

– Она меня сюда запихала, – мрачно поведал Денис. – Слово такое… знаешь… английское. На «ом».

– Омбудсмен? – догадался Серафим.

– Точно.

– А как она тебя сюда запихала?

– Так и запихала. Как баба Яга, чаем напоила, конфетами накормила, в душу залезла, в печке испекла. И слопала. Как в сказке.

– Похоже, – невольно улыбнулся Серафим.

Время истекало медленно. Ребята и стоять устали, и на корточках сидеть устали, и ходить, как в камерах узники, устали. От нечего делать Денис спросил:

– А почему ты думаешь, что Бог есть?

Серафим ответил не сразу.

– Да ведь я с рождения в храме живу. Папа у меня священнику прислуживает в алтаре, мама на клиросе поёт, она на регента выучилась.

– На регента? – удивился Денис. – Это ж королевское что-то. По истории.

– И по истории, и в церкви. Регент – руководитель в хоре. Репетирует с певчими.

– А чего там поют?

– Каноны поют, антифоны, разные молитвы, – пояснил Серафим. – Я, знаешь, как по всему этому соскучился! Сам бы пел, да нельзя. Запрещают. Про себя пою, что помню.

– Что, в церкви музыка клёвее, чем рок?! – не поверил Денис.

– А ты рок любишь? – заинтересовался Серафим.

– Ну… когда время есть, слушаю. Не фанат, ясно. А слушать-то ещё что? Не попсу же девчачью. Ну, хип-хоп. И тому подобное.

– А ты бывал когда-нибудь в церкви?

– Ну, раз и заглядывал когда. С мамой. Давно. Отец как ушёл, так мы и не ходили.

– А чего?

– Того. Отец алименты едва капает, мама на трёх работах пурхается, чтоб жить более-менее.

– Ты ей помогаешь?

Вопрос для Дениса неожиданный. Как тут помогать? На работу, что ли, ходить? Он неприязненно покосился на своего сокарцерника. Вот ведь умеет этот клещ поповский под кожу залезть, вопрос тупой задать, чтобы в ступор ввести.

– Чем я тебе ей помогу, интересно? – проворчал Денис.

– Могу перечислить, – охотно предложил Серафим. – Готов?

– Всегда.

Денис отвернулся к стене. Учить вздумал, проповедник поповский! Очень надо! Тут этих проповедников в каждом углу сарая под названием «жизнь». Помереть со скуки можно.

А Серафим вспоминал все виды работ по дому и перечислял их, глядя с недетской серьёзностью на белоручку Дениса. Тот, казалось, был ошеломлён, узнав, как сильно он мог бы помочь маме, если б удосужился немного призадуматься.

Но ведь Enterу думать некогда было. Он в иной мир грузится изо дня в день. «Enter» – и в полёте! Ну, какой силач сможет с небес в болото вонючее плюхнуться? И приземлиться трудно, и разорвать нити, и на поверхность выплыть, и из пропасти вылезти.

Для виртомана болото, паутина, пропасть – и есть реальная жизнь. Из неё всегда хочется исчезнуть, чтобы поглотиться «небесами» – игрой. Игра – тот же наркотик. Он дарит наслаждение. Он опасный, как наркотик: он зверь, ласковый с теми, кто ему подчиняется, и разъярённый с теми, кто пытается избегать его заманчиво-обманчивых ласк и обещаний.

Попробуй откажись! Силы-то где взять?

Серафим Кедринский внимательно выслушал запальчивую тираду Дениса Лабутина. Когда тот замолчал, тяжело дыша и часто мигая, Серафим сказал:

– Верный вопрос. А ответ не знаешь, что ли?

– Я просто так спросил, – замкнулся Enter.

– Чего просто так-то?

– Ничего. Просто спросил. Вопрос такой. Которому ответа не требуется.

– Риторический, что ли?

– Он самый.

Серафим поцарапал ногтем стену. Старая краска не отдиралась и вообще никак на прикосновение не реагировала. А чего ей реагировать? Она же краска мёртвая.

– Ты как толстым слоем краски покрыт, – сказал Серафим, не оборачиваясь к Денису. – Краска мёртвая. Но ты ж всё равно живой пока. От царапин твоей краске ничего не сделается. Её молотком надо сбивать. Или хоть стамеской. Да и самому пошевелиться надо, чтоб краска разлопалась. А то ты будто гипсовая статуя в парке.

– Чего это – статуя? – обиделся почему-то Денис.

– Да такая же застывшая, блёклая и пустая.

Денис помолчал. Ему по-настоящему стало обидно. Это он-то блёклый и пустой?! Да он такие цивилизации создавал! Он таких монстров мочил! Он такие лабиринты проходил! Он такие ходы придумывал! Так хитро от полиции и ФБР убегал! Одерживал такие победы! Этому дураку Кедрашу и не снилось!

Enter повернулся к Серафиму, чтобы брякнуть что-нибудь обидное и злое, и увидел близко светлые глаза – невероятно яркие, сильные, без единой тени насмешки. И вообще задней  мысли. Раздражение Дениса странным образом смягчилось, и он лишь буркнул:

– Сам такой. Статуй гипсовый.

Серафим легонько похлопал его по плечу.

– Ладно тебе, не злись. Я вообще думаю, что тебя скоро мама вызволит. Я обязательно за тебя Богу помолюсь... Если хочешь, – после паузы добавил он и вопросительно поглядел.

Денис неловко пожал плечами. Он не имел понятия, хочет ли, чтоб о нём кто-то молился. Разве это обязательно, чтобы жить?

Мама, между прочим, о нём не молилась. Ей некогда. А отец…ему сынок до ничейной подъездной лампочки. Вспоминает, когда зарплату получает с вычетами алиментов, или когда напьётся и приползает под дверь, матерясь и пытаясь «воспитывать» брошенного сынка. Он с новой тёлкой недавно расстался, теперь отрывается по полной.

А чего? Никаких обязательств. Класс! Денису бы так. Он бы сутками просиживал в сети, геймерил, и больше ему ничего не надо. Разве что пошамать иногда, раза четыре в сутки.

Денис снова подумал, что, если б ему позволили в интернате погружаться в вирт, он бы… потерпел бы разлуку с матерью. Запросто. А вот и без компа, и без мамы совсем худо. Хоть вой. И в карцер вон засунули. Издевательство над ребёнком, между прочим!

И как это он поверил ювенальной сказке?! Во дурень! А всё этот Вовка Дракин. Встречу – поколочу сразу. Пусть слезами умоется. Или ещё чем. Покраснее.

– Ты не злись, – сказала Серафим. – Вернёшься домой, не переживай. Скорее всего, не завтра и не через неделю… но всё равно дома будешь.

Денис закусил губу. Так, с закушенной губой, походили по карцеру. Серафим размахивал руками, нагибался, приседал, будто на зарядке. Денис поёжился.

– Холодно.

– Карцер, – объяснил Серафим. – Ничего. Ты зарядку делай, чтоб не замёрзнуть. Мне отец говорил, что главное – ноги тёплые. Тогда не заболеешь.

– Когда нас выпустят?

– Скоро. Потерпи.

Денис походил, вяло помахал руками.

– Надоело.

– Ты об этом не думай, хуже получится, – посоветовал Серафим.

– А о чём думать?

– Что любишь, о том и думай.

И Денис стал в уме играть в мочилку. Только почему-то игралось в уме не так увлекательно, как на компе.

 

Глава 13. НАКАЗАНИЯ И ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ

Дверь открыли неожиданно, мальчики вздрогнули и обернулись. Ренат качнул головой.

– На выход, гамадрилы. Кедраш, в спальню. А ты, голубь мой ощипанный, притормози.

Серафим набрал воздуха, чтобы возмутиться, но Ренат подтолкнул его вперёд.

– Иди давай, не геройствуй. Ничего с твоим обалдуем не случится.

– Он не обалдуй, Ренат Абдуллович, – всё же напоследок кинул Серафим, – у него разве справка такая есть?

– Нет, так будет, недолго состряпать, – огрызнулся Ренат, но наглец убежал.

Мухаметшин погрозил ему пальцем безо всякой досады.

– Дурной попёнок, – пробормотал он. – Ну, ладно, этот гриб неисправим. Начнём с тебя.

– Почему? – пискнул Денис, вспомнив, как его обливали водой, секли розгой и держали два часа в карцере в течение всего двух дней; а, кажется, месяц прошёл.

– Потому что: а – ты слабак, бэ – с тобой не закончили. Информация допёрла? Отвечай! Или снова в карцере посидеть возмечтал? Это я быстро тебе организую!

– Допёрло, – поспешно пискнул Денис.

Они поднялись к кабинету Пугинского и остановились.

– А теперь глаза раскрой и уши распахни, – приглушённо велел Ренат. – Тебе надо подписать один документ внутреннего действия. Понял?

Денис сжался.

– Мама говорит, нельзя мне ничего подписывать, особенно, не читая. Я ж несовершеннолетний.

– А мама твоя где? За забором стоит, слёзки вытирает? Прохлопала сынка и радуется, что ей статью за издевательства над ребёнком не вкатили. А то и вкатят.

– Она не издевалась! – крикнул Денис.

– В документах иное прописано. Что ж ты так маму родную подставил, если это неправда? – прищурился на него Ренат.

– Не буду подписывать! – упёрся Денис.

Ренат помолчал. Нагнулся к нему.

– Подпишешь – я тебе погеймерить дам. Обещаю.

Enter вспыхнул. Глаза его заблистали. Почти не думая, он кивнул головой.

– Вот и молодец, Сопля, уважаю, – шепнул Ренат и открыл дверь в кабинет Пугинского.

Георгий Николаевич словно ждал: указал на стул напротив себя. На столе лежала исписанная бумага.

– Здравствуй, Денис, – сказал заместитель директора интерната. – Надеюсь, ты уже понял, куда попал.

У Дениса внутри всё похолодело. Он хотел сказать, что порядки здесь противозаконные, но не посмел.

– Устав выучил? – спросил Пугинский.

Денис торопливо кивнул.

– Ренат Абдуллович, проверьте, – приказал Пугинский, и Мухаметшин чуть согнулся в поклоне:

– Уже проверил.

– Ещё раз не помешает.

– Сегодня же, Георгий Николаевич, сделаю.

– Ну, Enter, вот тебе ручка. Подписывай, где галочка нарисована.

Денис взял ручку, нацелился на галочку, подписал аккуратными буквами «Лабутин». И только после этого прочёл фразу, под которой поставил автограф: «С моих слов записано верно». Он поднял голову на Пугинского.

– А что тут такое? Что – верно?

Мухаметшин быстро слизнул со стола бумагу, подал заместителю директора, который неторопливо спрятал её в ящик стола.

– А что омбудсмен с твоих слов начеркала, то и верно.

– А зачем это?

Пугинский едва заметно усмехнулся.

– Для дела, многоуважаемый Enter.

– Какого дела?

– Личного.

– Я не понимаю.

– А тебе зачем понимать? Ты себе одно понимай: как здесь живым-здоровым остаться до выпускного, – серьёзно, но вполне обыденно посоветовал Георгий Николаевич. – Цацкаться тут с тобой никто не собирается. Взрослые – боги, а ты раб ничтожный. Из этого исходи, если планируешь живым остаться. В нашей ты власти теперь, понял? Что захотим с тобой сделать, то и сделаем, и всё правильно будет со стороны закона. Называется это вос-пи-та-ни-е. Не захотел мамой воспитываться, будешь – нами. Сам выбрал, Сопля. Уведи его, Ренат Абдуллович. И накажи за то, что вопросы старшему задавал. И про устав не забудь.

– Сделаем, Георгий Николаевич! – бодро заверил Мухаметшин. – Ну, Сопля, идём.

Денис в отчаяньи заплакал навзрыд.

– Не надо! Пожалуйста! Не надо! Я больше не буду! Отпустите меня к маме! Я к маме хочу!

– Мы теперь твоя мама, – зловеще прошелестел Ренат, выводя жертву из кабинета начальника.

Денис упирался, вырывался, но вдруг, словно по волшебству, рядом возникли два крепких молчаливых парня со смирительной рубашкой в руках. Они умело и быстро запеленали мальчика и унесли его во флигель, в тесную мрачную палату без мебели, если не считать железной кровати и брошенного на неё старого полосатого матраца.

– Ты ещё настоящего наказания не видал, – снисходительно проговорил Мухаметшин через четверть часа, когда парни привязали Дениса к кровати.

У мальчишки уже не было сил сопротивляться и кричать. Он трясся от крупной дрожи и потел. Мухаметшин сунул ему в рот таблетку, приподнял голову, дал глотнуть воды.

– Пей, Сопля, не вздумай выплюнуть, – пригрозил он. – И знай. Тебе никто не поможет. Делай всё так, как в уставе прописано, и выдюжишь до совершеннолетия. Глядишь, полезным членом общества станешь. Ещё поблагодаришь за науку, в ножки упадёшь.

Уже выходя, бросил через плечо:

– Устав проверю перед сном. Вспоминай пока. Если сможешь.

Сознание Дениса затуманилось и взбесилось, распаляя воображение, перелистывая бредовые картинки. Единственный реальный образ, который не давал ему спятить, – мама. Она держала его разум в океане своей любви. Она звала его и утешала. Но Денис знал, что видит не реальность, а вирт. И это томило его тупой невыносимой болью. Мама! Кто поможет мне, кто спасёт?!

Забытье так и не накрыло его спасительным беспамятством.

Через три часа мрачные насупленные парни, тащившие его недавно сюда в смирительной рубашке, пришли, развязали его, подняли и, шатающегося от бессилия, привели в спальню номер двести двадцать девять.

За окном царила ночь. В спальне тоже. Мальчишки спали – или делали вид, что спали. Парни исчезли, а вместо них над Денисом нагнулся Ренат. Он шепнул:

– Устав я у тебя завтра после уроков спрошу, так уж и быть. Слышь, Сопля зелёная? Не ответишь на вопросы – заново запеленаю.

Наконец-то Денис один. Если не считать девятерых мальчишек, притворившихся уснувшими. А, может, и не притворившихся.

Денис сунул руку под подушку и наткнулся на что-то твёрдое и шершавое. Он вытащил, понюхал… и вцепился зубами: это оказался ломтик хлеба, который ему дал Серафим. Денис сосал вкусную хлебную чёрствость и изо всех сил пытался не думать о том, что то, что обрушилось на него тяжёлой плитой, очень похоже на одну из его любимых компьютерных игр, только он не охотник, не властитель, не супергерой, а жертва. И будет ли конец этой игре, и останется ли он невредимым – покрыто густой паутиной неведения. В смысле, кто знает?!

Кто-то тронул его за руку, и Денис подскочил.

– Не бойся, это я, Серафим.

– А…

– Ты держись, Денис... Раз в такое место попал, надо научиться терпеть и держаться на плаву изо всех силёнок. Я помолюсь о тебе Пресвятой Богородице.

Денис сглотнул.

– Помолись, – приглушённо согласился он, крепко закрывая измученные слезами глаза.

– А сам хочешь? Я научу.

Денис снова сглотнул, хотел отказаться, но неожиданно для себя невнятно согласился:

– Давай.

– Ты про себя всегда повторяй: «Пресвятая Богородица, спаси меня и сохрани от всякого зла». Запомнил?

– Ага.

– И Господа проси: «Господи, помилуй и спаси меня». Ты ведь крещёный?

– Да вроде.

– Крестик носишь?

– Не-ка.

– Жалко… Ну, я тебе в столярке сделаю, меня папа научил. Запомнил молитвы-то?

– Ага.

– Ну, спи. С Богом.

– Ага.

Серафим нырнул в свою постель. Денис несколько раз повторил странные слова молитв. Почему он это сделал? Да потому, что уже и не знал, чем себе помочь. Бессилие давило на него, и он ухватился и за то, во что никогда не верил «благодаря» всему свету. Верующая бабушка казалась ему отсталой сумасшедшей. А теперь его самого запеленали в смирительную рубашку…

После странных этих молитвенных слов Денису почему-то стало легче, и к нему пришёл сон – глубокий, спокойный, словно он заснул у себя дома, а не в аду интерната.

Утром Гарюха неохотно пообещал Денису, что повторит с ним устав. И то лишь затем, чтоб его самого не наказали.

Скудный обед. Пинок от «старшаков». Уроки. Скучные нетерпеливые преподы. На переменах – чтение устава. Звонок с последнего урока отпустил всех, кроме Дениса. Ренат перехватил его на выходе из класса и без лишних слов отвёл в учебку.

– Ну, Сопля, базлай, – приказал он. – Да побольше на обязанности упирай, права вы и так хорошо знаете.

Денис с трудом перечислил запреты. Кое-что забыл, конечно. Мухаметшин дал ему пару оплеух, сказал, чтоб доучил за десять минут. Доучил. Рассказал. И был отпущен в туалет, а затем в спальню.

Там никого не было: ребят погнали убирать территорию. Денис присел на свою кровать. Не успел прикоснуться к подушке отупевшей головой, как вошёл Феликс Иванович Хмелюк.

– Enter, за мной.

Денис не рискнул спросить, зачем. Покорно поднялся, поплёлся за воспитателем.

Он попал в школьный флигель. Хмелюк открыл ключом дверь, впустил Дениса внутрь. А там – у Enterа задрожали ноги от внезапно нахлынувшего восторга – стояли столы, а на столах – компьютеры! Целых четыре штуки! Хмелюк подошёл к одному из них, включил.

– Я загружу тебе игрушку Doom Ultimate, поиграешь час, и я тебя заберу. Что делать, в курсе?

– В курсе, – хрипло ответил Enter.

Конечно, в курсе! От радости у мальчишки пропал голос. Он сел за компьютер, накрыл ладошкой овальную выпуклость «мышки». Неужто всё взаправду?! Как долго он не касался клавиатуры! Целую жизнь! Пальцы трепетно пробежали по клавишам.

Запустить игру? Да. Enter.

Час знакомого счастья пролетел вмиг. Возвращение Феликса Ивановича отрезвило Дениса и принесло то же самое отчаянье, в которое его погрузили несколько дней назад и отступившее на час игры. Всего на час! Да он бы месяц геймерил, не вставая! А то и больше. И в сети ему не удалось повисеть…

Идя с учебниками в учебку, где ребята делали уроки, Денис со всех сторон обсасывал трусливую мысль: надо делать всё, что требуют, подхалимничать, подлизываться, врать, и за это ему разрешат играть. Конечно, в этом случае с Кедрашом ему не по дороге. А с кем? Со «старшаками» точно. А как бы с ними дружбу свести? Или хотя бы приятельство?

Он делал уроки и пытался выстроить стратегию. Что-что, а стратегия – его конёк. Неужто виртуальный опыт в реальной жизни не поможет?! Хотя там, конечно, совсем не то… Одна надежда, что принципы одинаковы, алгоритм.

Серафим хотел с ним поговорить, но Enter показал ему зубы. Он не собирался больше нарушать устав. Наказания – это гнусно. Это больно и страшно. Enter всеми силами избежит их и заработает себе время в Сети!

И заковыляли, скаля зубы, жестокие дни безо всякой надежды. Забелились улицы ноябрьскими снегами…

Enter вилял, проскальзывал, юлил, он полностью погрузился в жестокое болото интернатских страстей. Он домогался права поиграть на компьютере, погрузиться  в сеть, и иногда, в виде поощрения, Пугинский милостиво разрешал Мукхаметшину отвести Enter во флигель, в компьютерный класс.

Взрослые могли манипулировать им, как марионеткой. Серафим смотрел на него, и горечь темнила его яркие синие глаза.

Но Enter не желал обращать на него внимания – не мог. Он пытался быть сам по себе и в то же время прилепляться в момент к тем пацанам, которые были сильнее в группе.

У Серафима шла другая жизнь – непонятная и не всегда выручавшая из трудных житейских ситуаций. Он не ломался, как многие воспитанники, но и лидером не становился, потому что был добрым, а доброты здесь жаждали, но боялись её проявлять или принимать: себе дороже выйдет. Ведь от взрослых никакой доброты и участия не дождёшься, так что нечего к ней и привыкать...

Поэтому к «белой вороне» Серафиму интернатовские относились настороженно: если с ним свяжешься, с воспитателями столкнёшься и по лбу получишь. Борец за справедливость, фу ты, ну ты. Очень надо шею подставлять! А потом об тебя сигареты будут тушить или вичкой сечь, или в карцер бросят, или запеленают, или на таблетки посадят, или «помоют» из шланга, или придумают новое издевательство. Больно охота!

Ноябрьские каникулы после первой четверти, которую Enter закончил едва-едва на слабые трояки, а Серафим – на твёрдые четвёрки и пару пятёрок, освобождали от уроков, но зато нагружали трудовыми обязанностями.

Генеральные уборки в спальнях, в классах, в учебках, воспитательских, в туалетах, в столовой – во всех помещениях, кроме, пожалуй, кабинетов начальства, фельдшера, палача Фуфайкина и кладовых.

Правда, Галайда Михаил Натанович попросил двух мальчишек для инвентаризации, а больше и никого. Феликс Иванович Хмелюк отрядил к нему в подвал Enterа и Серафима. По дороге вниз они молчали. Меж бровей Серафима пролегла поперечная морщинка. Лицо его было бледно. Enter  хотел спросить, не заболел ли Кедраш, но сглотнул и не спросил.

А Галайда, увидав вошедших помощников, тут же зрел неполадки в мальчишеском организме и, пропуская ребят за стойку в глубины своей сокровищницы, сказал:

– Серафим, ты чего-то нынче снеговой какой-то. Простудился или ломит где?

Серафим поковырял пальцем стол.

– Да ничего, Михал Натаныч, пройдёт. Мне Гинзула уже таблетки дала, – тихо ответил он.

Enter покосился на него. На душе у него стало неприятно тревожно. Словно он виноват, что Серафим заболел.

– Ну, с чего начнём? – бодро спросил Серафим.

– Ты-тко садись за стол, милок, – распорядился Галайда. – Отмечать будешь в графах галочкой. А ты, Денис Николаевич, ступай к полкам, выкладывай всё и считай, сколь чего в наличии имеется.

Они принялись за работу. Сперва молча. Потом в паузах фразами перекидывались. Заприметив, что помощнички подустали, Галайда включил чайник.

– Прервёмся на четверток, – решил он, с тревогою поглядывая на Серафима.

Гранёные стаканы вскоре заполнились коричневым чаем с уютными завитками дымка. Из ящика стола Галайда достал пакетик с круглыми пряниками.

– Ну, откушаем с Богом, – вздохнул он. – Серафим, молитву-тко прочти.

Серафим послушно кивнул, встал, перекрестился и тихо произнёс:

– Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши нам пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животное благоволение.

Enter прослушал, ничего не понял, принялся кусать сладкий пряник, запивать чаем.

– Как тебе живётся, Денис? – прихлёбывая из стакана, спросил Михаил Натанович. – Привык маленько?

Enter неопределённо пожал плечами.

– Привыкнешь тут, – проворчал он. – Как собака на льдине.

– Холодно, зло и одиноко?

– Ну.

– Друга тебе надо найти, – посоветовал Галайда.

– Тут разве найдёшь? – огрызнулся Enter. – Каждый сам за себя, и все волки.

– Да разве? – подал голос Серафим. – Поищи получше. Не всем грызня нравится.

– Тебе, что ли?

– Хоть бы и мне. А ещё Вальке Щучьеву и Максиму Певницкому, и Егору Бунимовичу, и Андрейке Дубичевуу, и Саше Рогачёву, и вообще всей нашей спальне. Девять человек, среди которых можно найти друзей. Они, понятно, не геймеры, тебе сперва с ними неинтересно будет, но ты же не тупой. И о другом с ними поболтаешь.

– О каком другом? – огрызнулся Enter.

– О всяком. Зацепись языком – и найдёшь тему.

Enter пожал плечами. Он до сих пор мечтал о том, как бы сесть за комп и геймерить, пока мозги не отключатся. Друзьям в мечтах места не было. Разве лишь в клане.

– Меня друг из болота вытащил, – вдруг сказал Галайда и отхлебнул чаю.

– Расскажите, – пристал Серафим.

– Расскажу, чего не рассказать. Я непутёвый был, и – вот как Дениска, страстью болел нешуточной.

– Ничё я не болею, – буркнул Enter, но ему не возразили, и он закрыл рот.

– А страсть эта всегда под градусом ходит. Алкоголизм прозывается. Слыхали про такую болезнь?

– А то, – кивнул Серафим.

– Работал я маленьким начальником в сфере снабжения электроникой всякой, радиотехникой, и с вышестоящим руководством да с просителями приходилось часто чарку держать. Ну, и согнулся я через пяток лет. Меньше даже. А был у меня друг. Ветеринаром в зоопарке работал, а затем вдруг в село уехал трудиться при агропромышленном комплексе. Коровы, лошади, свиньи, бараны, козы, птица всякая под его попечением  ходила. Съезжались редко, затем и вовсе перестали. Да как-то раз приехал мой Василий на похороны старшей сестры – от рака сгорела, и со мной опосля повстречался.

Михаил Натанович куснул пряник, пожевал, запил чаем. Ребята ждали.

– Увидал он меня среди дорогих бутылок из-под коньяка, бренди, вермута, виски, за голову хватился: что, мол, дурак-человек, ты с собою творишь? А у меня тогда ни жены, ни детей не имелось: некогда было семьёй обзаводиться, всё богатства искал.

– Нашли? – спросил Серафим.

– А целую котомку нашёл, как же!

Галайда рассмеялся.

– Но это позже. Сперва друг мой Василий  схватил меня в охапку, отдраил, да и схитничал.

– Чего? – не понял Enter.

– Похитил, понимаешь, меня из города, в деревню свою уволок. Представляете?

– А работа? Килдык ей? – спросил Enter.

– Чего?

– Ну, уволили?

– Уволили потом, позже.

– А что в деревне? – сказал Серафим. – Он вас в церковь повёл?

– Сперва мёдом, молоком отпаивал, потом в хлев потащил, вилы дал, лопату, заставил всё там вычищать, прибирать, – охотно рассказал Галайда. – На сенокос отправил, на картошку. Продыху, в общем, ни дня не давал. А в воскресенье  дал чистую рубаху, чистые штаны и, толкая, подталкивая, затащил в храм Воскресения Христова.

– Здóрово! – искренне восхитился Серафим. – И всё? Перестали пить?

– Вот честное слово, перестал! – рассмеялся Галайда так заразительно, что его помощники рассмеялись с ним вместе. – Отшибло напрочь! Будто кто по башке палкой огрел и дурь выбил! Прекратил я, парни, спиртное употреблять, и до сих пор не могу. Вот как друг-то мой из болота меня за волосы вытащил, а?

– Как барона Мюнхгаузена! – вспомнил Серафим.

Денис тоже вспомнил Мюнхгаузена: смотрел в детстве мультик про его приключения. Враль известный.

– Из любого болота друг выдерет, – задумчиво произнёс Галайда и налил всем по второму стакану чая. – Пейте, да продолжим работу…

 

Глава 14. ПОЯВЛЕНИЕ НАДИ ЛЯШКО

 

Часа два они трудились, а потом Михаил Натанович снова угостил помощников чаем – напоследок. Когда пили, вдруг сказал:

– Денис, а ты из какой школы будешь, из шестьдесят восьмой?

– Из неё. А чё?

– Много от вас присылают, – объяснил Галайда. – Пятого, поди, с начала учебного года. Как проклятая, школа ваша. Или вы омбудсмену чем не угодили, что она фальшивые дела стряпает?

– Не в курсе, – оторопел Денис. – А кто тут из нашей школы?

Услышал две фамилии – пожал плечами: не знал таких. А третья резанула. Надька Ляшко. Ну, и ну… Она-то здесь за что? Такая вся положительная!

– А её-то какой редьки сюда запихали? – воззрился Денис на кладовщика. – Воще в отпаде.

– Что-что? – перепросил Галайда, тая в морщинках усмешку. – Лексикон у тебя, сынок, отсталый какой-то. Ты будто в школе не учился, в городе не живал, и мама у тебя из бывших заключённых или алкоголиков. А? Нет ведь?

– Да все так бают, – стал защищаться Enter.

– Ну, коли ты – как все, рыжий таракан, тогда упрёк снимаю.

– Я не таракан, – набычился Enter. – Я их топтал и топтать буду. Чего пристали?!

– Да жалко мне тебя, Дениска, – вздохнул Галайда.

– Чего меня жалеть? Я не сявка, – проворчал Enter.

– Так ведь не хочу жалеть, а жалится, понимаешь, – снова вздохнул Галайда и развёл руками. – Глупый ты ещё, и сердце у тебя, как у чижа.

– Чего это – у чижа? – обиделся Enter.

– Такое же пугливое… Ну, отрок, а ответить на твой вопрос – почему Надя Ляшко здесь, я не могу. Мне её личное дело не давали.

– А ты сам у неё спроси, – подал голос Серафим. – Подойди да спроси.

– Действительно, – поддакнул Галайда.

Надю Enter узрел назавтра, после обеда. Она была испугана и подавлена, совсем не похожая на себя. Enter улучил момент, подобрался к ней, тронул за плечо. Она сильно вздрогнула, обернулась, широко раскрыв заблестевшие от слёз глаза.

– Денис! – охнула, сморщила чистый лоб. – Вот ты где! И меня загребли, представляешь?!

– Тебя-то за что?! – тихо, чтоб не привлекать внимания, возмутился Enter. – Ты сама нас предупреждала о Душковой, не могла ж она тебя заманить.

– Она и не смогла, – горячо шептала Надя, оглядываясь по сторонам. – Она подкатывала, подкатывала, а я одно: «У меня всё хорошо, всё путём, ни в чём не нуждаюсь, чего и вам желаю».

– И не отстала?

– Отстанет она! Смеёшься? Выбрала жертву – так до конца её добивает.

– Да ты ей зачем?

– Не понимаешь, что ли? – Надя грустно усмехнулась. – Чем больше она отправит детей в интернат, тем она как бы лучше работает, тем её чаще начальство замечать станет.

– И чё?

– Ничё. Повысят, в загранку пошлют. Ты чего, как маленький? Деньги, слава, власть – о чём она заботится? Не о беспомощных же детках, которых родители забивают до полусмерти.

Растерянный Enter невпопад бросил:

– А Вовка Дракин тоже тут. В другом классе, правда.

– Дружите? – спросила Надя.

– Чокнулась? Тут за такое в карцер посадят или сигареты об тебя потушат.

Надя содрогнулась.

– Нет. Врёшь ты всё.

– Очень надо врать! Сама узнаешь. Тебе устав дали?

– Дали.

– Поучи на досуге, а то накажут.

Он помолчал, наблюдая за тем, что происходило вокруг них. Вроде, никто лезть к ним не собирался. Вспомнил:

– Так на чём тебя Душкова подловила?

– Многодетная семья тонет в бедности и беспросветности, – нашла в себе силы фыркнуть Надя. – За бедность, чтоб ты знал, теперь тоже семьи разрушают. Такое только при рабовладельческом строе было, и то не из-за бедности, а из-за прихоти хозяев.

– Сбежишь? – спросил Денис.

– Сбежала бы, – призналась Надя. – А как? Везде решётки, заборы, охранник. А убежишь – всё равно поймают. Вообще не представляю, что теперь делать. Если папа с мамой отвоюют… А у неё маленький. Совсем не до того… Ну, пока, Денька, увидимся.

– Увидимся… Эй, Надь, я тебя потом с одним человеком познакомлю!

– Ладно!

– Во такой парень!

Надя убежала, а Денис вдруг подумал, как здорово было бы им дружить втроём – он, Надя и Серафим. Странная мысль… Он же истинный геймер! Зачем ему в друзьях живые люди?! Он ведь больше к клану созданных привык.

Клан созданных игрой… Звучит. Ух, как шибко тянет загрузиться в Сеть! Погеймерить, в «аське» пообщаться, в «ю-тубе»… Всё б за это отдал!..

Кто-то его сильно толкнул, и Enter отлетел к стене, припечатал к ней лоб и нос. Больно-то как! Он обернулся с обидой и увидел «старшаков» Кульбу и Хамрака.

– Ты, недопёрок, – брезгливо протянул Славка Кульба, – тебя Ренат Абдуллович велел разыскать. Чегой-то ты ему понадобился.

– Напандырить, наверное, хочет, – съязвил Влад Хамракулов. – Поспешай, недо-геймер, а то часы твои будут сочтены.

– Что часы! – поправил Кульба. – Минуты! Давай, недоксерокс, двигай распорками, тебя ждут деликатесы пытки.

Подталкивая Enterа, гогоча, они притащили его к «Воспитательской» и сделавшись до странного обходительными и преданными, постучали в дверь.

– Что? – раздался голос Рената.

– Это Кульба и Хамрах, мы Enterа нашли, как вы просили.

– Вот именно – просил, – уточнил Ренат, выглядывая из комнаты. – Что у него с носом и лбом?

– А стенку зашиб, – невинным тоном ответил за всех Хамрах.

– Достоверная информация? – прищурился Ренат.

– А то. Мы в правде, Ренат Абдуллович, – нагло заявил Кульба.

– Ладно, брысь отсюда, не мешайте, – велел Ренат.

Парни вышли. Ренат улыбнулся неживой компьютерной улыбкой.

– Садись, Сопля. Разговор будет приватный. Очень для тебя позитивный.

– Я иду домой?! – вырвалось у Дениса, и сердце чуть не взорвалось от радости. – К маме?!

Ренат недовольно поморщился и постучал по столу рукой. Денис запоздало вспомнил, что за вопросы взрослому наказывают карцером и прихлопнул рот ладонью.

– Это и есть предмет разговора, – сообщил Ренат. – Но сперва скажи мне, Сопля… – он выдержал паузу и цинично прищурился на геймера. – Хочешь ли ты три часа посидеть в компьютерной комнате и поиграть в Мортал Комбат?

Enter задрожал.

– Хочу… – прошептал он, от страсти чуть не лишившись голоса.

Он затрепетал. Неужели ему выпало такое громадное счастье?!

– Не слышу, – притворился Ренат. – Чего ты там мямлишь?

– Хочу, – несмело повторил Enter.

Глаза его загорелись

– Не слышу!

Ренат откинулся на спинку кресла.

– Хочу! – крикнул Enter.

– Хочешь?

– Хочу! – крикнул Enter изо всех сил, сжав пальцами колени.

– Молодец, Сопля, – с удовлетворением похвалил Мухаметшин. – Теперь мне понятно, что ты настоящий геймер. Но ты отдашь всё на свете, чтобы только сесть в игру?

У Enterа слетело слово «Да» прежде, чем он прикинул варианты оплаты. А оплата будет точно. Без неё никак.

– Отлично! – облегчённо вздохнул Ренат Абдуллович. – Тогда поставь возле правой галочки свою подпись, и Феликс Иванович отведёт тебя в компьютерный класс, включит комп и загрузит Мортал Комбат. Он тебя уже за дверью поджидает.

Enter подтянул к себе листок бумаги. Посередине было напечатано несколько фраз. Ниже, в столбик, слова: слева – «Согласен», справа – «Не согласен».

Enter прочитал: «Воспитаннику интерната № 34 Лабутину Денису Николаевичу разрешена встреча с матерью Лабутиной Зинаидой Аркадьевной в случае ребёнка на эту встречу».

Дениса как ударило. Так вот что такое предложенный ему гейм! Взятка! Чтобы он отказался увидеть маму! Да ни за что!

МАМА!

Ренат перегнулся через стол и цепко схватил мальчика за руку, чуть было не скомкавшую документ.

– Не балуй, Сопля, – прошипел он. – Хуже будет. Всё равно никто тебя матери не вернёт, дотукал? Зачем тебе тогда маяться? Ну, наболтаешь ты ей всякого дерьма про то, как тебя воспитывают. Мать расстроится, а тебе здорово попадёт от Фуфайкина. Ты просеки все возможные последствия, Сопля. Не лучше ли тебе три часа в гейме оторваться, чем душу порвать за несколько минут страданий, и порку заполучить? А? Ну, ты поразмысли башкой-то своей, Сопля.

Денис дрожал. Он вмиг вспотел, ему захотелось зареветь. Нервы как у девчонки! Чего он вздумал перед Ренатом реветь?! Дурень!

Он хотел было плюнуть на всё, что сказал Ренат, и подписаться возле слова «Согласен», и уже поставил кончик стержня на бумагу… и вдруг рука словно сама по себе сползла на другое слово и вывела коряво его роспись. Денис со страхом уставился на синие буквы. Кто это сделал?! Неужто он сам?!

Мухаметшин ловко выдернул лист и с ухмылкой просмотрел подпись.

– Я знал, что ты иногда не тупишь, – сказал он и крикнул: – Феликс Иванович! Зайдите!

Дверь тут же открылась.

– Готово, Ренат Абдуллович?

– Ну, так философия жизни! – расплылся Ренат и помахал доказательством своих слов. – Понимает парень свою выгоду. Иди, Enter, оторвись по полной.

Денис бросился к нему.

– Отдайте! Я неправду написал! Я хочу к маме!

– Что-то ты всегда своей неправдой прикрываешься. Сперва солжёшь, потом каешься, не надоело повторяться? – раздражённо спросил Ренат. – Сам же тут пластался, орал, что про мать  всё наврал. Зачем, скажи, врал? Хорошеньким хотел показаться? Мать тебе плохая, а ты, вот посмотрите на него, весь такой мёдом обмазанный?

– Я к маме…

– Ты уже выбрал, чего по-настоящему хочешь, – отрезал Ренат. – Вот и ступай, куда душа зовёт. С монитором обнимайся, ты ж без этого никуда. Всё. Свободен. А будешь ещё препираться, бестолочь сопливая, к Фуфайкину отправлю. Усёк?.. Я спрашиваю – усёк?

– Да.

– Свободен!

Денис вяло поднялся и поплёлся за Хмелюком. У компьютерной комнаты Феликс Иванович обернулся к нему и покачал головой:

– Как это ты оплошал? Какие-то вшивые картинки матери предпочёл! Во нынешняя молодёжь, никакой связи с родителями! Никакой души!.. Тьфу, и с кем я разговариваю? Иди, играй, геймерёныш.

И ничего – играл Enter. Стиснув зубы, смаргивая слёзы, утирая рукавом нос, но – играл. К концу третьего часа даже вник, во что именно играл.

Феликс Иванович молча отвёл его в спальню. Enter исподлобья посмотрел на ребят. Те подняли на него равнодушные взгляды и отвернулись. Серафим звонко сказал:

– Компьютер слаще целовать, чем маму?

Гарюха покосился на него.

– Кедраш, отвянь от него. Он решил – и всё. Твоё какое дело? Ты ему не друг, не брат, не начальник.

Серафим отвернулся.

Ужин. Уроки. Enter улучил минутку, придвинулся к Серафиму, не поднимающему головы от учебника.

– Чё решаешь, матику?

– Историю, – нехотя ответил Серафим. – Тебе чего?

– Слушай… Можно я тебя кое с кем познакомлю, а?

– С кем это?

– Она в моей школе со мной за одной партой сидела, – пояснил Enter. – Попала сюда. Хуже, чем я, попала!

– А зачем тебе это? – непривычно неприязненно спросил Серафим.

– Ну, затем… Затем, и всё. Вы с ней похожи. Ты же любишь всех утешать. И она… ей надо этого.

– Чего – этого? – хмуро уточнил Серафим.

– Ну, этого… утешения. Ну, чё тебе, жалко, что ли? Убудет с твоего каравая? – загорячился Денис. – Хорошая девчонка. Надюхой кличут.

– А фамилия как?

– Ляшко.

Серафим внезапно улыбнулся.

– Так я её знаю.

– Знаешь?.. Откеля?

– Отселя и доселя, – передразнил Серафим. – В храме встречались. И на занятия в воскресную школу ходили. Тебе-то что? Сопи себе в две дырочки и не забивай, что ты свинья.

Enterа как ударило.

– Ты чего?! – вскинулся он. – Чё я сделал-то?! По-человечески попросил…

– Так ты сперва человеком обратно стань, – посоветовал Серафим, – а потом и знакомь знакомых людей. И вообще… знаешь, Денис…

– Ну, чего?

– Обходи-ка ты меня стороной. Трудно мне с тобой разговаривать, – тихо сказал Серафим.

– Почему это? – насупился Enter.

Он знал, что лучше не продолжать, но не мог остановиться вызывать на себя шрапнель колких слов. Заслужил, чего уж там.

Серафим ответил:

– Тяжесть от тебя. Решай себе свою математику.

Enter помолчал, не видя в учебнике ни одной строчки, и вдруг произнёс:

– Я не хотел так. У меня кто-то руку взял и подписал. Как бы не я, а непонятно, кто.

Сидевший за соседним столом Щучик услышал и предположил:

– Чертёнок, а? Точно тебе баю – чертёнок. Глазами бурлык-турлык, пятачком – фыр-тыр, а лапой по столу когтями проводит – тццц…тццц… Точно, а?

– Отвянь, Щучик,– досадливо отмахнулся Enter. – Тебе, вообще, какое дело? Я с тобой разговариваю?

– Подумаешь! Енот-рыбоглот, – проворчал Валька Щучьев и переключился на грамматику русского языка.

– Чего ты сказал?! – начал кипеть Enter.

Ему и так хреново, а тут недомерок всякий в душу лезет! Куда лезет?! Серафим тихо, но твёрдо сказал:

– Денис, остынь. У тебя одна беда, у Валентина другая, и похлеще твоей.

– А чего у него? – набычился Enter.

– А того у него. Тебе до его беды как до центра Земли. Отстань от человека.

– Да он же первый! – возмутился Enter.

– Эй, там! – поднял голову от стола, что стоял у окна, сумрачный Гарюха. – Хватит базлать. Enter, замолкни. К Фуфайкину всех загнать захотел?

– Чё я-то?

– Скоро узнаешь, чё ты, – отрезал Гарюха. – Enter, Кот Базилио велел тебе вместе с Храпачом и Лапой двор вычистить после ужина. Просёк? А ты, Кедраш, сопи себе в трубочку в одиночестве, не приставай со всякой дрянью.

Серафим привычно возразил:

– Я не Кедраш. Меня Серафимом зовут. Или уж по фамилии зови – Кедринский. Сложно?

– Кто бы сомневался, – под нос буркнул Гарюха. – Тебе, вообще, что за заноза твоё прозвище? Вполне приличное. У других поганее.

– Я не пёс, не кот и не попугайчик, чтоб на кличку отзываться, – отрезал Серафим. – Моё имя – в честь святого Серафима Саровского. Не хочу его поганить. Ясно?

Он закрыл один учебник, убрал на угол стола, достал другой, полистал, принялся читать.

Сделали уроки. Прозвенел звонок на ужин. Enter так сильно проголодался, что в момент смолотил перловую кашу с двумя развалившимися, вывернутыми наизнанку сосисками, не очень похожими на настоящие, три куска серого хлеба и выпил компот из сухофруктов.

Он бы съел ещё пару порций, и проверил исподтишка, оставил ли кто на тарелке хотя бы перловку. Но интернат учил бережному отношению к еде: глотай, что дают, выбора, как дома, не жди. Побрезговал – ползай голодным. А что ты ещё хотел?

Унося чисто вылизанную посуду к столу возле посудомоечной, Enter столкнулся с Вовкой Дракиным. Он тоже съел всё до последнего зёрнышка.

– Привет, – растерявшись, поздоровался Enter.

– Ага. Привет, – отозвался Вовка Дракин и стрельнул глазами по сторонам: не видят ли «старшаки»?

– Как она, жизнь – ничего? – помимо воли вырвалось у Enterа.

Честно говоря, болтать с виновником его интернатского плена ему не хотелось. Но вот он тут стоит рядом с ним, и слова сами вылетают изо рта.

– Фигово, – признался Вовка. – Если б всё заново, я б такого не отчекрыжил.

– Дошло, значит? – вздохнул Enter.

Вовка промолчал, голову повесил.

– Мне тут по твоей милости совсем худо, – прошипел Enter. – Я б тебя прибил за здорово живёшь! Нахлебался – во!

– Мне и так кранты, – тихо сказал неузнаваемый Вовка, – можешь не трудиться и руки не пачкать.

– С чего вдруг тебе кранты? – нахмурился Enter. – Бьют, что ли?

– Бьют, – хмуро признался Вовка. – А тебя?

– Ха… Это воспитание такое, не понимаешь, что ли, Дракин? Ты чё, не этого хотел, когда про родаков врал?

– Не этого. Не знаешь, что ли?

Дракин отвернулся.

– Мне даже свидеться не дают, – сказал он. – Тебе, говорят, повезло: мать добилась с тобой повстречаться.

Enter почернел. Вовка прошептал, глядя в угол:

– Может, моим тоже удастся.

– Забей, Дракин, – кисло произнёс Enter. – Зачем тебе родаки? Ты ж их сдал Душковой, она их к тебе фиг пустит. Галайда сказал, что она специально дела фабрикует для карьеры. Счастливый конец – это не про нас, Дракин.

– Ляшко тоже здесь, – внезапно сказал Вовка.

Enter вяло махнул рукой:

– Я видел. Сказала чего?

– Не. Зыркнула только.

– Продрало?

– Продрало.

Они вышли из столовки, преодолели переход и в коридоре второго корпуса остановились.

– Ладно, Вовка, пока. Мне во двор территорию убирать, –  попрощался Enter и, не дожидаясь ответа, отправился к воспитательской.

Дожидавшийся его, Храпача и Лапу Феликс Иванович провёл их к подвальной кладовке, выдал им мётлы и сказал, где и какую конкретно надо вычистить площадь.

 

Глава 15.  СЕРАФИМ КЕДРИНСКИЙ

 

Мальчишки убирали грязный оттепельный снег молча, не глядя друг на друга. В какой-то момент они присели на спинку единственной скамейки отдохнуть.

Лапа и Храпач закурили. Где только взяли? У «старшаков», наверное. Enterу сигаретки не предложили. Enter нюхал вонючий дым и мечтал о чём-то неопределённом: о доме, о маме, о городских улицах, о школе и даже о Стёп» и Герани…

А ведь Герань его предупреждала в последний день его счастливой жизни! Только поздно предупредила. Почему?! Ведь стоило ей сказать все эти слова хотя бы в тот день, когда Вовка Дракин сунулся с роковым предложением заглянуть в кабинет Душковой, и ничего бы этого не случилось!

– Сидите покуриваете? – язвительно спросил Ренат, внезапно появляясь из промозглой темноты. – Отлично.

Пацаны соскочили со спинки скамейки. Окурки бросить не посмели: всё равно засекли. Здоровяк Лапа, которого местные харчи не успели лишить за два месяца в интернате ни стати, ни силы пятнадцатилетнего организма, обиженно прогудел:

– Так это Enter угостил. Мы говорили, что запрещено.

Enter обалдел:

– Я?! Ты чё, Лапа, спятил? Откуда у меня сигареты?!

– А в кармане чё? – кивнул в его сторону ухмыльнувшийся Храпач.

Enter сунул руку в карман, нащупал скользкую коробочку, которой прежде тут не было, и понял, что карманник Храпач улучил момент и сунул ему свою пачку сигарет.

– Это не моя, – промямлил Enter.

– Покажи, – велел Мухаметшин и требовательно протянул руку.

Enter вытащил и подал ему гладкую коробочку. Ренат поднёс её близко к носу, повертел и сунул в свой карман.

– Курение вред, – сказал Ренат с шутовским пафосом. – Или Гузель Маратовна об этом преступно умалчивает?

Храпач и Лапа переглянулись, потупились.

– Не, – буркнул Лапа.

– Что – «не»?

– Ну… не умалчивает.

– Отлично! А то уж я хотел Гузель Маратовну в карцер посадить.

Ренат подмигнул, но ничего в этом подмигивании весёлого не было. Похоже, похода к Фуфайкину не миновать…

Ребята помрачнели. Ренат прищурился на едва различимые в сумраке вечера физиономии.

– Надеюсь, кроме лёгких, у вас никотином ничего больше не затронуто, – процедил он, когда его жертвы готовы были взвыть от страха.

– Да, Ренат Абдуллович! – хором согласились воспитанники.

А потом – по накатанной дорожке: домести, дойти, раздеться, к Фуфайкину получить по спине резиновой скакалкой и постанывая от боли, доковылять до спальни и, наконец, рухнуть в кровать.

Серафим заснул сразу после молитвы. Сегодня у него выдался хороший день: он сдал на четвёрку тему по математике и тайком от «старшаков» поговорил с Надей Ляшко. Она рассказала ему свою историю, новости с «воли» и попыталась подарить Серафиму надежду, что они обязательно выберутся из интерната.

Но Серафим и так это знал. Они выберутся любым путём, когда это будет для них спасительно. Бог ведь обещал, что и вóлос без Его произволения не упадёт с головы человека. А тут весь человек, целый. Неужто Бог о нём забудет? Он же Бог! Если Серафим и Надя в интернате, значит, так тому и быть. Неспроста они тут, и баста.

Он подарил Наде ломтик серого хлеба и сходил напоследок к Михаилу Натановичу Галайде, выискав предлог, что у него исписалась тетрадь по русскому языку и кончились чернила в ручке. Галайда выдал ему пару стержней и тетрадь, а потом они с большим удовольствием попили чай с дешёвыми карамельками, разговаривая «об жизни».

Последнюю неделю Серафим как-то странно недомогал. Вроде конкретно и не болит ничего, а всё как-то нехорошо. Где-то ноет, где-то стрельнёт… Но плакаться в чужую жилетку Серафим не собирался. Унывать вообще ни к чему. Его отец любил подшучивать, когда замечал в ком-то из родных пустой несчастный взгляд и опущенные книзу уголки губ: «Ты, брат (сестра), не унывай-ка, а не то уши заострятся и хвост вылезет».

Но как ни старался Серафим не поддаваться страху, убеждая себя, что всё от Бога, и надо принимать любой недуг с благодарностью, а не хватало ему рядом мамы и папы, братьев и сестёр, храма, друзей, отца Павла и тёплого сияющего бриллиантом на земле храма, который Серафим любил, как живое существо.

Галайда, понаблюдав за юным гостем, молча достал из сейфа кусок халвы и несколько песочных печенюшек, украшенных мармеладом.

– Ешь, отрок, – разрешил он. – Эти продукты и в пост можно употреблять.

– А вы разве поститесь, Михал Натаныч? – удивился Серафим.

Галайда почесал за ухом, отхлебнул чай.

– Ну, а что ж не поститься-то мне? Бог постился, а я, значит, в кусты? Это мне не гоже. Иоанн Кронштадтский вон маялся желудком, а и то строго постился. Во какой веры был человек.

– А вы почему уверовали?

– Да вот, видишь, пришлось уверовать-то.

Галайда заискрился улыбкой.

– У нас в селе после войны уже, когда Хрущёв к власти-то пришёл, стали церковь разбирать. А я ж был такой эдакий правильный, куда деваться. Помогаю рушить-то. Не поможешь, пострадаешь. А страданье не за Бога страшная штука, я тебе скажу. Оно такое – мать отчаянья и предательства. Вот и боялись страдать от властей больше, чем за Бога страдать. Понимаешь, Серафим?

– Понимаю. Папа журнал один выписывает, так я читаю. По истории там в каждом номере статьи. И все будто глаза открывают, – сказал Серафим.

– И я читаю, – кивнул Михаил Натанович. – Очень мне нравится.

– И что там дальше – с церковью-то? – напомнил Серафим.

– Полез я на купол вместе с одним идейным. Уж как он радовался, что крест сорвёт самолично, матерился по-чёрному, а мне как-то, понимаешь, не по себе сталось. Видно, мама за меня, дурака, молилась, не иначе.

– Наверняка, – с готовностью согласился Серафим. – И что дальше?

Михаил Натанович призадумался, потягивая чай.

– Полыхнуло прямо у лица огнём и жаром – да ослепительно так, будто молния шарахнула, и не короткая, а одна, и не на миг, а с пяток минут. Или даже больше.

– Ух, ты!

– Вот именно. Идейного сразу оземь и шваркнуло. А меня ослепило на целый год. Мама меня в церковь водила, в монастыри. Сперва она в одиночестве меня отмаливала, понимаешь, как оно… А за ней и я на колени упал, лоб расшиб… И как-то приложился к образу Пресвятой Богородицы, слезами уливаясь, а протёр глаза кулаками – и всё!

– Что – всё? – замирая, вопросил Серафим.

– И видеть стал.

– Ничего себе… – прошептал Серафим.

Галайда покосился на него, покряхтел.

– Только ты это… того… не болтай. Чудо чудом, а не поймут здесь. Ещё и кощунство какое учинят.

– Конечно, Михал Натаныч! – с жаром обещал Серафим.

И отлегло, отпустило на время терзающее его недомогание, снова засветилось в душе солнышко и осияло всё возле него.

В спальне погасили свет, мальчишки легли, а он стоял сколько-то у окна, смотрел заворожено на бесконечно падающий снег, блеющий в свете фонаря, и молился, будто заново переживая каждое слово молитвы, знакомой с младенчества.

«Вседержителю, Слово Отчее, Сам совершен сый, Иисусе Христе, многаго ради милосердия Твоего никогдаже отлучайся мене, раба Твоего, но всегда во мне почивай…».

«Заступник души моея буди, Боже, яко посреде хожду сетей многих; избави мя от них и спаси мя, Блаже, яко Человеколюбец…».

«Огради мя, Господи, силою Честнаго и Животворящего Твоего Креста и сохрани мя от всякого зла…».

«Сохрани мя от всякого зла…».

Как хорошо!

Серафим глубоко вздохнул и тоже приложился щекой к подушке.

День один, а прожит у всех по-разному. Жутко, а?

Последним воспоминанием перед забытьём промелькнули недавние наказания за мелкие провинности. Провинности мелкие, а наказания серьёзные: «купальня», розги, карцер и прижигание о кожу его ног горящих сигарет, чем занимались лично Ренат и Велимир Тарасович.

Больше всего их раздражало, что проклятый пацан во время экзекуции не орал, не молил о пощаде, а лишь постанывал, подёргивался от боли и крепче смыкал ясные глаза, и сильнее стискивал кулаки.

Как бы ему хотелось вырваться отсюда, улететь далеко-далеко, в белостенный храм с увенчанными золотыми крестами луковками, услышать ангельское пение хора на клиросе, вдохнуть запахи ладана и сжигаемого воска, прикоснуться губами к любимым иконам, почувствовать на голове прохладное полотно епитрахили и услышать добрые слова священника, отпускающего грехи, а потом сложить руки на груди – правая на левой – и подойти к чаше.

Причаститься. Ух, сразу легко, радостно, сильно! И столько внутри тепла и радушия, что весь мир обнять хочется!..

Темно за окном. Пора вставать. А разве охота? Неохота, но тогда получишь по загривку. Мальчишки двести двадцать девятой стали подниматься.

Enter медленно поднялся, медленно оделся, побрёл умываться.

– «Проснись и пой, проснись и пой, весёлый Enter, весёлый Enter, суровый Enter! – пропел ему вполголоса обгонявший его Певунец. – Какие геймы ты играл? Во все на свете! Про все на свете игры ты слыхал!»…

И умчался, хихикая. Enter вяло погрозил ему кулаком. Ага, многое ты знаешь…

Умывание. Короткая стычка со «старшаками» Кульбой и Хамраком. Потирая больные места, Enter вернулся в спальню, собрал пакет с учебниками и тетрадями и встал возле двери, колупая пальцем пупырышек краски на стене.

Валька Щучьев пристроился за его спиной.

– Enter, – тихо прошептал он, – ты матику сделал?

– Ну, сделал.

Валька быстро кинул по сторонам пугливый взгляд

– Двадцать минут карцера захотел? – прошептал он, не обнаружив ничего подозрительного.

– Сдашь? – огрызнулся Enter.

– Не знаю, – на мгновенье задумался Валька; шмыгнул и снова пристал: – А ты сто двадцать четвёртую задачу решил?

– Решил-решил. Тебе-то что?

Как будто не знал – что.

– Дай списать, а? – заканючил Валька.

– Щучик, ты с дуба рухнул или с ольхи? – покосился на него Enter. – К Фуфайкину захотел?

– А кто узнает? Если ты не сдашь.

– А сдам?

Валька Щучьев помолчал, подышал в Лабутинскую спину.

– Па-адумаешь, очень надо. Я сам на перемене решу.

– Реши, реши, – усмехнулся Enter и с тревогой подумал, что ведь сам-то он задачи не решил, и, значит, ему придётся её либо тоже на перемене решать, либо списать у одноклассников.

Только у кого? Он перебрал в уме имена и понял, что только Серафим Кедринский даст ему списать и никому об этом не скажет. А всё потому, что он в Бога верит. Похоже, не такой уж Он плохой – Бог.

Enter обернулся в поисках Кедраша, не снисходя на умоляющий взор Щучика, узрел его в полной сосредоточенности укладывающим рюкзак и двинул к нему.

Гарюха, Певунец и Федька Абачев, которого почему-то дразнили Кавуном, проводили его едким взглядом прищуренных глаз. Они понимали, на что понадобился Enterу Кедраш.

– Привет, Серафим, – начал Enter.

– Здравствуй.

– Ты сто двадцать четвёртую задачку решил?

– Решил. Только я не успею тебе объяснить.

Серафим поднял на соседа правдивые свои очи.

– А списывать – это обман. Математичка запросто может узнать, списывал ты или нет. А Бог и так знает. Обоим попадёт.

– А так – только мне одному, – осклабился Enter. – Ну, правильно. Ведь твой Бог – правильный, дурного не посоветует.

Серафим нахмурился.

– То есть, ты хочешь, чтоб невиновного наказали так же, как и виновного? Поровну, то есть? – спросил он напрямик.

– А чё? Пострадаешь за Бога. Ты разве об этом не мечтаешь? – насмешливо проронил Enter. – Я о гейме мечтаю, ты – о страдании. Каждому своё, Кедраш.

– Я не Кедраш. Я Серафим Кедринский. Не нравится имя, называй по фамилии.

– А мне твоё прозвище больше нравится.

– А мне нет.

– А по барабану! Я же не визжу, когда меня не Денисом, а Enterом кличут! – распалялся Лабутин. – С чего это меня обзывать, а тебя нет? Подумаешь, цаца какая!

Серафим коротко выдохнул.

– Оставь меня в покое, Денис.

– А я с тобой в «купальню» хочу! Или в карцере посидеть! Или если розгами, то напополам! – шипел помрачённый Enter.

Ему было почему-то так больно, что перед глазами сверкало и дыханье перехватывало, и он часто смаргивал ослепительный свет и пытался глубоко вздохнуть. Из недр его существа рвался острый пронзительный крик. Рвался, но вырвать не мог из-за нехватки дыхания. Да что с ним такое?!

Он ударил Серафима неумело, неловко, а потом, почти не встречая сопротивления, обнаглел и попытался его избить. Его удары не всегда попадали в жертву, которая довольно умело отклонялась от них, но те, что попадали, били сильно, до синяков.

Мальчишки обступили их, азартно подзадоривая. Гарюха выскользнул за дверь. Он добежал до воспитательской и постучал. Выглянул Феликс Иванович Хмелюк. Прикрывая ладонью зевок, спросил, чего надо. Услыхав о драке, поморщился и поспешил к спальне номер двести двадцать девять.

– Кто зачинщик? – принялся он выведывать.

– Enter, Феликс Иванович.

– А чего это он взбоднул? Вроде вчера целых три часа геймерил, страстишку свою утолял.

– Задачку по матике не успел решить, хотел у Кедраша списать.

– А Кедраш, значит, не дал, –  догадался Хмелюк.

– Сказал, что объяснить не успеет, а дать списывать – совесть не позволяет, – хмуро доложил Гарюха.

– Вполне ожидаемо.

Феликс Иванович распахнул дверь, не приглушающую шумную возню за ней, раздвинул «зрителей» и умело оторвал Enterа от Серафима.

– Так. До уроков осталось… – он глянул на часы, блестевшие на запястье, – … двадцать минут. Да меньше! Так что Enter спокойным шагом топает в столовую, а после – на урок, а ты, Кедраш… Серафим – в темпе до Гинзулы, потом в столовую, затем на урок. Да не задерживайтесь. Оно для дисциплины полезно. И для целостности организма. Не так ли, дуэлянты? Марш исполнять! Серафим, рюкзачок с собой возьми, чтоб времени не тратить.

Мальчики вышли вместе и разошлись в разные стороны. На первый урок Enter не опоздал, чему искренне радовался: хоть за это не накажут! Серафим тоже не опоздал, но не потому, что у него ноги быстрые, а потому, что в столовую на завтрак не пошёл.

Новите Сергеевне Осовецкой об инциденте в спальне неохотно, по долгу службы поведал Феликс Иванович. Хмуро вперилась она в виновников покоя, давая понять, как она зла. А чего показывать? И так ясно, что зла. Она и без драки зла потому просто, что не любила ни детей, ни свою треклятую работу, не видеть бы её вовек!

Ух, интернатские стервы, как надоели! Так бы и поубивала всех из автомата, чтоб не мелькали своими несчастными физиономиями…

– Математику, значит, не любим? – процедила она. –  Задачки, значит, не решаем? Издеваемся, значит, над учителем? Занятно… Enter, Щучик, руки на парту.

Сова приблизилась к детям, будто она и впрямь хищная птица, а они – её добыча, беспомощные мышата, и вдарила им по рукам хлёсткой железной линейкой.

– Будете у меня математику любить, – приговаривала она с наслаждением, – будете, как миленькие! Я вам любовь к математике в башку через рученьки ваши вобью. Не сметь убирать руки! – прикрикнула она на Enterа, заливавшегося слезами, как и Щучик.

– Прекратите, –  вдруг громко сказал Серафим.

Класс подпрыгнул: вот сейчас начнётся потеха, здорово! А там и урок кончится.

– Кто это там у нас расквакался? – ехидно поинтересовалась Новита Сергеевна. – Верующий головастик из православного болотца? Ну-ка, подпрыгни, чтоб я тебя узрела.

Серафим встал.

– Ух, ты, Кедраш! Ну, здравствуй. Похоже, математику ты любишь, а вот одноклассников своих – не очень. Задачку не поделили, а, Кедраш?

– Я Серафим Кедринский, – возразил тот.

– Крылья покажи, – язвительно попросила Новита Сергеевна. – Не сможешь?

– Крылья тут не при чём, – спокойно сказал Серафим, – я же не спрашиваю, в чём проявилась ваша новизна, когда вы на свет появились. Я же понимаю, что это ваши родители придумали.

Учительница покраснела от гнева и часто задышала. Серафим продолжал так же спокойно:

– А у меня родители подневольные, у них нет права называть ребёнка придуманной кличкой. Родился человек – в святцы поглядели и назвали себе именем того святого, память которого в этот день празднуется.

И по-взрослому спросил:

– Теперь понятно?

– У тебя не язык, утюг – вон как фразы приглаживаешь! – прошипела Новита Сергеевна, быстро приходя в себя от невиданного хамства. – И зачем только тебя, выродка, в интернат пихнули? Сидел бы в своём этом… алтаре… ворон считал и в пояс портретикам всяким кланялся.

– Но это же не портреты, что вы такое говорите! – не удержался от спора Серафим. – Это лики Господа и Его Пресвятой Матери, и святых людей…

– С тебя тоже пора икону писать, – усмехнулась Новита Сергеевна, – вишь, святой прям какой! И все шишки ему нипочём! Ладно. Вся троица останется после уроков расхлёбывать ситуацию. Начинаем новую тему. Кто не поймёт – не мои проблемы, ясно? К Фуфайкину попрётся, вот и всё! Открыли учебники на прошлой теме…

 

Глава 16. ЗАГОВОРЫ

 

Прошёл и этот день.

Стояли на горохе.

Получили пять ударов по спинам розгами.

Полечились у равнодушной Гинзулы.

Сделали уроки.

Поужинали, оставшись полуголодными.

Серафим, помолившись, лёг.

Щучек дочитывал что-то по биологии.

Enter, чувствуя зуд в пальцах и воспаление в мозгу от страстного желания сесть за игру, вышел из спальни, чтобы хоть десяток минут погулять по коридорам и попытаться выбросить игру из кипевшей головы.

Он ходил тихо-тихо, и потому в воспитательской, куда была открыта дверь, никто его не услышал. В комнате разговаривали Ренат и кто-то незнакомый. От нечего делать Денис сел у стены рядом с дверной щелью. Он не старался прислушиваться, но говорили довольно громко и о смерти, и ему невольно стало любопытно.

– Хочешь сказать, твоя идейка крупный барыш принесёт? – задумчиво говорил Ренат, а ему отвечали уверенно:

– Не то слово! И крупный, и постоянный. Родиться-то ведь дешевле, чем помереть, сам знаешь. На рождении не заработаешь, разве только ребёнка продать в чужую семью или за рубеж, или на органы. А вот на смерти – сколько угодно.

– Ну, ладно, это я согласен. Но как ты собираешься с интерната бабло слупить? Кто тут тебе помрёт за здорово живёшь?

Незнакомец хохотнул:

– Не смеши меня, Ренатик. Что значит – кто в интернате помрёт? Дети, естесссно. Что у тебя, рычагов нет, чтоб ребёнок помер? Таблеточка, укольчик, анафилактический шок, котлетка с солитером, несчастный случай… Переутомление из-за учёбы, в конце концов! Элементарный грипп! Лечи просроченными лекарствами или слабенькими – вот тебе и естесссная смерть. А перед этим в картотеку свою загляни – кто из родаков или иных родственников  прилично зарабатывает – и вперёд! Все деньги, всё богатство мира – твои: стоит захотеть их взять… Ну? Согласен?

– … Подумаю.

– … Подумаешь. Ладно. Подумай. Телефончик я тебе оставлю, звякнешь, когда захочется купюры в руках подержать.

– Я один не проверну, – медленно говорил Ренат. – Без Гинзулы не обойтись.

– Кто такой?

– Такая. Фельдшер.

– В долю возьмём. В меньшую. Только про «меньшую» не болтай, а то всё здание посыпется.

– Да ясно…

– Так надумал?

– Погоди ещё. Подумаю. Надо все ходы просчитать. В зоне греметь костями что-то не тянет.

– Да кто узнает, Ренатик, ты чего скис? Схема проще некуда! Выбираешь клиента, убиваешь ребёнка, звонишь мне, потом ему, и он за всё платит! Конфетка, а не схема! Стоимость ритуальных услуг выше луны можно накрутить, никто не ринется проверять, когда от горя сам готов в землю лечь!

– Вообще-то, да…

– Ну, и всё! Согласен?!

– Э-э… Ладно, посмотрю, прикину. Знаешь ведь, я человек осторожный.

– Да знаю. Ещё по первому делу. Вывернулся ведь, хомяк, а?

Незнакомец посмеялся. Денис сидел, опершись спиной на стену, и не чуял онемевших ног.

– Ну, выпьем, Ренатик, за новое начало дня! Наливай! – предложил незнакомец.

– Надеюсь, хорошее начало, – пробурчал Ренат.

Во время бульканья Денис отполз от двери подальше, подняться не смог, и до спальни добрался на карачках. Он хотел всем рассказать о том, что слышал, но… кому? Кому такое можно рассказать? Не поверят же! Накостыляют ещё жёстче, чем он Кедрашу накостылял, и донесут. А там его точно прикончат. В полном смысле слова. И он станет первой кучей денег для «гробовых» бизнесменов и кучей гнилья – для… мамы.

Денис уже не верил, что когда-нибудь увидит маму и нормальную жизнь. Он вдруг ясно понял, что, если ему удастся отсюда вырваться, он никогда в жизни не проведёт ни один гейм. Ему просто не захочется. Слишком дорого он платит за свою страсть. Виртуальный мир его предал, и как теперь спастись, Денис не имел ни малейшего представления.

Может, и вправду на этого… ну… на Бога уповать… Как Кедраш?

Смеяться будут…. Издеваться…. Ещё больше получишь… И вообще: защитит ли Бог от Кота Базилио и того страшного незнакомца, который планирует убивать детей? А вдруг он Дениса уже завтра убивать начнёт? И как это – настоящая смерть? Гроб заколотят – и всё? И больше не подняться вовек? А вон эти… некромунгеры… готы, то бишь… Они почему-то смерть любят. Почему? За что? За гниль, оскал и кости? Или они знают откуда-то, какова она на самом деле – смерть?..

Денис встряхнул головой, разгоняя дурные мысли, сводившие его с ума.

В двести двадцать девятой спальне по-честному спали. Денис пробрался на свою койку и перетёк на неё. Голова оставалась ясною и ни в какую не желала отплывать в царство сна. Рядом скрипнула кровать. Денис открыл глаза и увидел встававшего Серафима. Удивился: чего это он? В туалет приспичило?

Но Серафим вдруг встал на колени, глядя на восток, и стал креститься и шептать что-то про себя.

Денис прислушался и разобрал имена: «отроков Георгия, Максима, Валентина, Андрея, Александра, Дионисия…» и ещё несколько имён, а в конце – «Помилуй нас, Господи Боже мой, и не дай погибнуть напрасно».

Закончил, перекрестился, поклонился и всё заново повторил.

Денис слушал, слушал и понемногу умиротворялся, а потом и вовсе не заметил, как уснул. Назавтра во время утренней сутолоки он сумел бросить Серафиму фразу:

– Слушай, мне с тобой потолковать надо, прямо позарез.

Серафим кивнул.

– Найдём случай.

И разошлись. Случай нашёлся только после уроков. Они засели с книжками и тетрадями в пустующей учебной комнате и сделали вид, что занимаются. Это на случай, если пожалует Ренат Кот Базилио или Хмелюк.

– Ну, чего тебе? – тихо спросил Серафим.

Денис, немного путаясь, рассказал всё с начала до конца и замолчал.

– Ты что, всё это взаправду слышал? – поразился Серафим, и Денис угрюмо кивнул. – Вот дела…

Он постучал ручкой по столу, переваривая жуткую новость.

– Слушай, как такое может быть правдой?

Кедринский пытался не верить, сомневался, но понимал, что Денис не врёт.

– Это дикость какая-то… Будто мы при царе Ироде живём.

– Каком царе Ироде? – переспросил Денис, и Серафим вздохнул.

– Не знаешь? Царь Ирод две тысячи лет назад приказал убить всех младенцев, надеясь, что среди них окажется его враг – Иисус Христос. Об Иисусе Христе ты хоть что-то знаешь?

– Ну, знаю, –  поморщился Денис: не это его сейчас томило. – Распяли Его на кресте. Ну, а нам-то что делать? Я не хочу помирать, понимаешь?

– Понимаю, – задумчиво ответил Серафим. – Почти все боятся и не хотят. А что ты сделаешь? Это тебе не комп, воскресать десять раз не получится… В общем, подумать надо. К взрослым с этим сунешься – никто и не поверит.

– Может, удрать? – с отчаянием предложил Денис.

Серафим внезапно улыбнулся.

– Считаешь, спасёшься? А другие пусть тогда гибнут? Привык в гейме ни с кем живым не считаться… Эх, ты, младенец!

– Чего это я младенец? – обиделся Денис. – Я вон чего узнал, и не к кому-то, а к тебе пришёл. Чего ты на меня гонишь?

Серафим по-взрослому вздохнул.

– Не обижайся. Просто ты… по-детски всё понимаешь. Когда в компьютерном мире зависаешь, трудно понять, что творится в реальном. А в реальном только Михал Натаныч тебе поверит и попытается помочь. Остальные – забудь. Да и то, если Галайда хоть шаг сделает в нашу защиту, его тут же уволят. А то и побьют ещё.

– И чё, нам самим во всём этом разбираться?! – воскликнул Денис.

– Тихо ты.

Серафим посмотрел на дверь. Зашуршал книжкой.

– Нас тоже могут подслушивать, между прочим. Чего раскричался? – упрекнул он.

Денис испуганно хлопнул себя по губам, оглянулся на дверь. Если их подслушали – всё, первые кандидаты в гроб. Причём, Кедраш битьём отделается, а вот Денису точно крышка.

Он уткнулся в книжку, пытаясь прочесть хоть слово, но буквы, складываясь в слова, превращались в странные иероглифы, которые ничего не сообщали перепуганному мозгу.

Серафим перелистывал страницы, вчитываясь в текст, и молчал.

Прозвенело беспощадно «на полдник», и мальчишки, захватив учебники и тетради, рванули в спальню. Закинули учебники, встали в «змею» и под опекой Феликса Ивановича отправились в столовку. Денис всё осматривался, ёжась и вздрагивая в ожидании: откуда клюнет его предвестник смерти?

Высмотрел Надю Ляшко, хотел с ней поделиться, но, пока соображал, как внятно и коротко изложить длинное расплывчатое, одноклассница растворилась в толпе подростков. Вовку Дракина сегодня, похоже, наказали полдником. За ерунду, видно, какую-то. Зато «старшаки» глумились по-прежнему. Даже скучно.

Денис внезапно осознал, что, похоже, привыкает к интернату, несмотря на вжившийся в него страх. Дом, мама растворились в некой мечте – воспоминании о былой радости и сказке. Они были, но где-то глубоко в нём. Возможно, он просто не верил, что вернётся домой, к маме, в прошлую свою счастливую жизнь.

Будет ли она счастливой в будущем?

И будет ли у него будущее вообще?

Денис содрогнулся. Нашёл взглядом Серафима, уткнувшегося в какую-то книжицу перед пустой тарелкой. Лицо «блаженного» освещала едва заметная, но очень добрая улыбка. Что он такое читает, что так светится?!

Денис долго смотрел на Серафима и постепенно отмякал, оттаивал, теплел. Почему, интересно?

Серафим поднял голову, глянул прямо в Денисовы глаза.

«Я с тобой», – сказал он взглядом, и Денис замер, ощущая, как освежающим ручьём перетекал в него из Серафимова сердца свет. Кажется, этот свет называется надеждой.

Так Бог всё-таки существует?

Денис невольно улыбнулся Серафиму. Хорошо стало. Ещё лучше. Зря он с Серафимом цапался и дрался. И вообще… Есть и в интернате люди.

Ну… типа сам будь человеком, и люди возле тебя сами появятся…

Вскоре Денис начал замечать то, что прежде не мог видеть, ослеплённый личной своей бедой. Серафим опекал слабых, беззащитных и не боялся сильных. За это первые его любили, липли к нему, а вторые уважали. И это несмотря на то, что Кедраш – «блаженный», верующий. Иной породы. Это и притягивало многих. Даже «старшаки», расчухав натуру Серафима, перестали его задирать.

Цеплялись к нему лишь «шишаки» – Пуга Пугинский и Крис Крисевич, а от них и некоторые воспитатели и педагоги. Для них верующий Кедраш – граната с вырванной чекой, горечь в сахаре, царапина на мониторе. Вот и доставалось ему больше от взрослых, чем от сверстников.

Но Серафим терпел, не жаловался, и за это ребята гордились им. К Новому году и прозвище его как-то исчезло из обихода. Звали его либо по имени, либо по фамилии. Иногда «наш блаженный» промелькнёт, и то за спиной…

Удивляло поначалу мальчишек, что в некоторые дни Серафим мясо не ест, другим отдаёт, но потом и к этому привыкли, уж и не дразнили его «травоедом» и «макаронником».

Денис вздохнул и поднялся из-за стола бежать на первый урок. Услышанное им у дверей воспитательской стало казаться ему вывертом вирта. Ерунда всё это! Не могут же взрослые убивать детей!

Денис хмыкнул: да сплошь и рядом! И снова помрачнел.

Прошёл день. После ужина Серафим, проходя по коридору мимо Лабутина, бросил:

– Галайде пойду скажу. Ты со мной?

Денис сжал в кулаке трусость и торопливо кивнул. Коту Базилио – Ренату – Серафим сказал, что идёт к Михаилу Натанычу за стержнями и ластиками (у него они как раз кончились). Ренат подозрительно смерил ребят жёстким взглядом и кивнул, разрешая. Мальчики спустились в подвал.

– Здрасти, Михал Натаныч! – звонко поздоровался Серафим.

– Приветствую, люди добрые подневольные, – улыбнулся кладовщик. – Зачем пожаловали?

– А стержни нужны и ластики, –  сказал Серафим, опершись руками на стойку, налегая на неё так, чтобы оторваться от пола и подрыгать ногами.

– Обоим, что ли?

Галайда полез в ящик стола за амбарной книгой.

– Ага, обоим, – подтвердил Серафим.

– Сейчас насобираем, – обещал Галайда.

Покряхтел, вставая, побрёл куда-то в закутки своего хозяйства, вернулся, протянул просителям и канцелярию, и амбарную книгу.

– Расписывайтесь, товарищи.

Мальчики расписались в нужной графе, забрали стержни и ластики, но не думали исчезать за дверью.

– Чего вам ещё? – остро глянул на них Михаил Натанович. – Чаю, поди, хотите?

– А хорошо бы, – тут же согласился Серафим. – Правда ж, Денис?

Денис кивнул.

– Ладно, уговорили, пострелы.

Когда налился чай, а к нему насыпались карамельки и сухое печенье «зоопарк», и всё это угощение выпилось и подъелось, Серафим начал серьёзный разговор.

– Михал Натаныч.

– А? Чаю тебе ещё?

– Не, спасибо, я напился. Тут Денис услышал случайно одни разговор… Не знаем, чего с этим делать.

– Секретный разговор? – уточнил Галайда, наливая себе чаю.

– Жутко секретный, – кивнул Серафим. – Денис, рассказывай.

Денис, краснея и бледнея, выложил всё, что говорили Кот Базилио и кровожадный циничный незнакомец. Галайда выслушал, не перебивая, а, когда Денис замолчал, долго мешал в стакане чай, куда забыл положить сахар.

Серафим, наконец, сказал:

– Узнать бы, у кого родители богатые. Или хотя бы с деньгами.

– Зачем? – спросил Денис.

– Ну, чтоб понять, за кого приняться могут, – пояснил Серафим. – Вот тебе пока бояться нечего: из твоей мамы много не вытрясешь, и ты им неинтересен.

Денис про себя облегчённо вздохнул.

– Меня могут просто так прибить, – задумчиво продолжал Серафим, – просто потому, что надоел. А Надю Ляшко не тронут.

– У Вовки Дракина папа чэпэшник, кажется, – вспомнил Денис и помрачнел, чуть ли не в первый раз в жизни ощутив в душе боль за другого, а не за себя.

Но эта боль, появившись, тут же растворилась в облегчении: не он будет жертвой. Он останется жить. Можно считать, что первый гейм в игре на выживание – аркаде – он выиграл. Но сколько у него осталось жизней?

Галайда посмотрел на часы.

– До отбоя десять минут. Бегите, пока под обстрел не попали.

Ребята распрощались.

Оставшись один, Галайда оделся, запер склад и отправился домой. Его никто не ждал: жена скончалась больше года назад, два сына жили в других городах. Он поел суп, варёную картошку и, пока жевал, не переставал думать о том, что услышал от Дениса. Потом взял телефон, набрал номер.

– Гриша? Мир дому твоему. Слушай, как бы нам с тобой встретиться, дело важное есть… Завтра после службы? А завтра суббота?.. Точно. Отлично. К тебе подойти?.. Добро… Это детей интернатских касается… Что, значит – только что созрел?.. Ну, ты прав, только что созрел. Ничего не попишешь, виноват. Всё боюсь. На Бога не надеюсь, видно… Ну, всё, Гриш, я и так всё про себя знаю… Да, в следующее воскресенье как штык… Ага. С Богом…

Положил трубку. Убрал за собой, помылся, с любовью и кропотливостью помолился перед собранным иконостасом, отроков из интерната помянул – всех, чьи имена помнил, и спать лёг.

Не спалось. Думалось о Ренате и его дружке из бюро ритуальных услуг. Неужели Гинзула на такое согласится? Не должна – женщина ведь… Хотя иные женщины страшнее мужчин, потому что им дано много. Когда кому много дано, с этим аккуратней надо быть. Конан Дойл  про Шерлока Холмса говорил, что он был настолько умён, что мог одинаково талантливо служить закону и криминалу. И закону крупно повезло, что он его защищает, а не преступает…

Фельдшер – убийца… Галайда с болью усмехнулся: будто название детектива. А что, Гинзула вполне впишется в мрачную троицу! Участвует же она в издевательствах над детьми, и прекрасно себя чувствует. Эх. Михал Натаныч давно бы уволился из интерната… Ребят жалко. Хоть какой малостью им помочь…

Здесь он всего год, а будто на всю жизнь страха нагляделся. А пойти за помощью к кому? Все порукой связаны, все друг за друга горой. Ведь если один станет тонуть, он и других утопит, чтоб самому спастись.

Недели две назад Галайда всё же отправил в управление образования давно написанную докладную о том, что творится в интернате. Но сомневался, что на бумажку правильно отреагируют. Несколько труся, он докладную не подписал, чего стыдился, но поделать с собой ничего не мог: при советской власти его достаточно сильно напугали и навсегда отвратили от воинственных поисков правды…

Михаил Натанович едва уснул в третьем часу ночи. Пришёл утром на работу, а перед воротами – две машины-иномарки.

«Высокие гости нагрянули», – понял он и обрадовался: вдруг это шанс?! Рассказать о детях, достучаться… Он ускорил шаг и в фойе торопливо кивнул охраннику Якову.

Интернат корпел на занятиях. Галайда отправился на разведку к кабинету к Алле Викторовне Крисевич. Дверь приоткрылась, и он невольно услышал громкий разнос.

На разносе лучше не присутствовать, тем более, при чём тут Галайда? Он просто кладовщик, начальник над канцелярией. Её бей – не бей, толку нуль. Не то, что у педагогов, воспитателей и фельдшеров.

Жидкий тремольный голос шипел пронзительно и абсолютно искренне.

– Вы что тут творите, Алла Викторовна?! Вы что тут, спятили все?! Вы знаете, какая к нам бумага пришла о ваших всех делишках?!

– Александра Анатольевна… – шелестел испуганный голосок, и Галайда с трудом признал в нём властный говор Крисевич. – Да мы тут… не знаю, что за чушь…

– Вот именно, чушь вы городите, Алла Викторовна! Вас зачем сюда поставили?! Чтоб вы тут всё развалили?! Чтоб репутацию нам подмочили?! К ювенальной юстиции и так у народа отношение отрицательное! Жутчайшее просто противодействие! Еле прячем все нитки, еле справляемся с недовольными, еле проталкиваем социальную рекламу, чтобы подготовить людей к принятию закона о ювеналке! Приходится столько обходных путей искать, чтобы её внедрить! Вы не понимаете, какие тут деньги и организации замешаны?! Какие силы?! Да что я вам говорю! Такое впечатление, будто у вас в голове мыши, а не мысли! Абсолютная профнепригодность! Как вы вообще попали на это место?!

– Александра Анатольевна…

– Вас зачем сюда поставили, Алла Викторовна?! Чтоб вы тут всё развалили?!

– Александра Анатольевна, пожалуйста! Ну, я… – лепетала неузнаваемая Алла Викторовна. – Я, собственно, даже не знаю, что сказать…

– Вот именно – не знаете! – шипела женщина высокого чина. – Вас саму розгами пора сечь за непонимание момента! Вы должны были чем заниматься? Пытками?!

– Не-ет…

– Вот именно! Не пытками, а вос-пи-та-а-нием! Чтоб эти дети нам принадлежали душой и телом! А вы гробите всю политику прогрессивных сил на корню! Налейте чаю.

Галайда слушал с удовлетворением: так её, так! С одной стороны, говорит эта Александра Анатольевна страшные вещи. Но с другой… может, издевательства над ребятами прекратятся?

– Алла Викторовна, – уже более спокойно продолжала проверяющая, – я вас не узнаю. Что вы наделали? Вы должны были баловать детей, улыбаться им, заманивать во всевозможные сети, чтобы оторвать их от семей, показать привлекательность тоталитарных сект – в частности, сайентологов, анастасиевцев, виссарионовцев…

Галайда насторожился.

– Наша цель – заставить этих детей, которых мы сумели отобрать у родителей, забыть родной дом, – говорила Александра Анатольевна. – Они должны с нашей помощью забыть отца и мать, братьев и сестёр, стать для них чужаком, забыть всё доброе, что радовало их в детстве. Они должны отказаться от всего, что им было дорого. А зачем это нам надо, а, госпожа Крисевич?

– Ну… – промямлила неузнаваемо нервным голосом директор интерната и замолчала, шелестя бумажками.

– Эти дети должны стать нашими, понятно? Вам понятно, Алла Викторовна?! Наша цель – чтобы они при встрече с родными сами отказались к ним вернуться! Чтобы он хотели остаться с нами, чтобы учиться для нас, работать для нас, жить для нас, радоваться и плакать для нас. И, в конечном итоге, – без колебаний, с восторгом умереть за нас!

Галайда слушал и содрогался. Пот тёк по его морщинистому лицу.

– Они должны быть нашими зомби, нашей армией! Армией прогрессивных сил США и Европы! А вы что тут творите?! Наказываете по-чёрному, по-гестаповски, как я из анонимки узнала. Карцер! Голодовки! Розги! Ледяной душ! Таблетки! Ремни! Сигареты! И прочие издевательства! С ума вы, что ли, спятили?! Да от нас все дети отвернутся!

– Простите, Александра Анатольевна…

– Что – простите? Облажались?! После Нового года мы собрались внедрять в систему образования вашего интерната элементы сайентологии, гипноза. Вы понимаете, что первый шаг к изучению учения сайентологии должен сделать сам ребёнок? Лишь потом его опутывают профессионалы своего дела. И этот первый шаг он должен сделать с любовью к нам! Это уж потом – работа на износ, пытки и смерть во имя Рона Хаббарда и его идей. А сейчас – ни в коем случае!

– Да, Александра Анатольевна… – шелестнула Алла Викторовна.

Проверяющая перевела дух. Галайда тоже. Перед ним разверзлась бездонная пропасть, в которую падали воспитанники интерната № 34. Белые птицы, ломая тонкие крылья, пронзительно кричали, исчезая во мраке…

Вот она и пришла, настоящая беда. Прежде было преддверие беды. Теперь действительно страшно.

Александра Анатольевна нашёптывала инструкции. Галайда тихонько ушёл.

Пора готовиться к жестокой битве. Но что он, старый кладовщик, в состоянии изменить? Машина ювенальной юстиции его раздавит, не замедлив хода, как асфальтоукладчик – арбуз. Одна надежда: Григорий дельное что присоветует, связями поможет…

 

Глава 17. ПЕРВАЯ ТРАГЕДИЯ

 

В субботу, всего через три более-менее спокойных дня, на глазах палаты двести двадцать девять стало плохо самому тихому, незаметному и умному – Андрею Дубичеву. Гарюха посмотрел, как мучается пацан, вздохнул, отложил учебник по физике и окликнул пишущего русский язык Вальку Щучьева:

– Щучик, сгоняй к Коту Базилио, скажи, что Дубичев в отрубе.

Валька поморщился, но ослушаться не посмел, закрыл учебник, тетрадь и выскочил из спальни. Встревоженные Серафим и Денис обступили бледного, тяжело дышащего Андрея.

– У тебя чё болит? – спросил Денис.

– Не знаю, – прошептал Андрей.

– Ну, горло там, башка? – хмуро перечислил Денис.

– Не знаю, – повторил Андрей и закрыл глаза.

Серафим и Денис переглянулись. Неужто началось?! Серафим положил руку на Дубичевский лоб.

– Горячий, но не шибко, – сказал он. – Может, инфекция начинается? Грипп какой-нибудь.

– Да перезанимался просто, – хмыкнул Певунец. – Эй, Дюха, хошь, спою колыбельную? Поспишь и всё пройдёт.

Дубичев закрыл глаза, не отвечая. Серафим и Денис встревожились всерьёз.

– Я побегу к директору, – сказал Серафим, – пусть она «скорую» вызывает.

– Эй, Кедраш, куда без разрешения? – крикнул вдогонку Гарюха, но тот лишь рукой махнул: отстань, мол, не до уставных запретов.

Он рванул на себя дверь кабинета Крисевич и крикнул ей прямо в белое рыбье лицо со светлыми навыкате голубыми глазами, в которых не билось ни одной живой мысли:

– Там Андрюхе Дубичеву совсем худо! «Скорую» вызывайте скорей, не то помрёт, и вас в тюрьму посадят!

Алла Викторовна строго поджала губы, округлила бесцветные глаза и высокомерно соизволила ответить:

– Что ты сказал? Ты как вообще разговариваешь со старшими? Чему тебя мать учила? Ничему, видимо? Потому ты её и прогнал! И вообще, что значит – «худо» и «скорую» вызвать? Это не твоё вообще дело, понятно? Или ты у нас фельдшером заделался вместо Гузель Маратовны? Пошёл вон из кабинета. Без тебя разберёмся.

– А Андрей как же?! – не отставал Серафим. – Пусть страдает, что ли?!

Одутловатое лицо Аллы Викторовны окаменело. Пухлые губы дрогнули.

– Я считаю нецелесообразным обращение в «скорую помощь». Гузель Маратовна, я думаю, прекрасно со всем справится. Иди, Кедраш.

– Я не Кедраш, Алла Викторовна, а Серафим Кедринский, – вежливо поправил мальчик. – Но это пусть. Я из-за Андрея пришёл и не уйду, пока вы ему «скорую» не вызовете.

Несколько долгих мгновений Крисевич молчала, приходя в себя от наглости воспитанника. Кожа её от возмущения пошла пятнами.

– Я не хочу с тобой разговаривать, – прошипела она и сорвалась на крик: – Может, ты в моё кресло сядешь, директором заделаешься?! Давай, давай, иди сюда, садись, паразит, бумаги подписывай, приказы отдавай! Рассчитывай, чем кормить, во что одевать, как учить!

Она долго бушевала, а Серафим стоял, не шевелясь, сдвинув брови, и ждал конца яростного припадка. В первую же паузу Серафим попросил:

– Вызовите «скорую».

Крисевич скрипнула зубами, выбралась из-за стола и, схватив упрямца за плечи, развернула его, чтобы выпроводить вон. Не успела. Дверь приоткрылась. В кабинет заглянул Ренат. На постном лице неприятно блестели узкие чёрные глаза.

– Ольга Викторовна, ЧП у нас: Дубичев… помер.

У Серафима подкосились ноги. Он вдруг вспомнил, что отец Андрея работает в компьютерной фирме и нехило зарабатывает. Началось, что ли?

– Этого – в карцер, – распорядилась Крисевич. – А вас, Ренат Абдуллович, прошу затем вернуться и доложить всё подробно. А я сейчас «скорую» вызову и милицию.

– И родителей! – крикнул Серафим.

Алла Викторовна поморщилась.

– Да-да, и папу, – угодливо поддержал Ренат, – Никиту Олеговича. А в ритуальную контору я сам звякну. Есть у меня там человечек, по высшему разряду обставит… были б деньги. Кедраш, в карцер марш.

– Я не…

– Одно слово – и ты у меня голым перед девчонками пятьдесят раз приседать будешь, – злобно пригрозил Ренат.

Уходя, Серафим бросил директрисе:

– А если б вы не орали, а «скорую» вызвали, Андрюшка бы не умер.

– Поговори ещё! Сопляк! – прикрикнула Крисевич.

Когда через два часа Серафим вернулся из карцера в спальню, Андрея уже увезли, с кровати убрали бельё, из тумбочки – вещи. Был человек – а будто и не было.

Никто не разговаривал, но все то и дело поглядывали на нежилую кровать, будто надеясь, что им померещилось, и Андрейка Дубичев – единственный сын у занятого отца (из-за чего он и попал в интернат) – жив.

Серафим прошептал молитву об упокоении Андрейки и открыто перекрестился, не обращая ни на кого внимания. Гарюха скептически усмехнулся:

– Думаешь, поможет?

Серафим утвердительно кивнул, не оборачиваясь.

– Его предок о нём не заплачет, – знающим тоном сказал один из мальчиков – Колька Евлаш.

– Почему это? – спросил Щучик.

– Потому это. Он Андрюшку толком не видел, всё на работе пропадал. Что есть он, что нет – ему по барабану, ведь он его и не знает вовсе. А щас воще ему лафа: не надо за интернат платить и за сыночка дрожать: всё он теперь, гикнулся – перекинулся, и никто его не знает, никто его не вспомнит.

– Вспомнит! – подл голос Серафим. – Я вспомню.

Денис замешкался, но присоединился едва слышно:

– И я… это… вспомню.

– А зачем помнить? – жёстко спросил Гарюха.

– А чтоб и ты забытым не остался, – отрезал Серафим и лёг на свою кровать.

А Денис сидел за столом, ничего не видя в учебнике по истории, и мысли его лихорадочно бились в голове.

«Началось, значит! Ну, теперь держись! Теперь только уворачивайся. Попросить, что ли, Кедраша, чтоб он и обо мне помолился?».

Денис покосился через плечо на Серафима. Попросить? Интересно, что он там делает? Заснул, что ли? Но, услышав, как Серафим шмыгает, понял: ревёт. Уткнулся в край подушки, чтоб никто не видел, и ревёт. А как тут спрячешься? Любой чих  на слуху, любое моргание на виду.

– Интересно, кто следующий на очереди? – вдруг подал голос Певунец. – Капец нам, пацаны. Точно баю. Не отвертеться.

– Помалкивай, ты! – прикрикнул властно Гарюха, но больше ничего не сказал, уткнулся в тетрадь.

А Enterу до чесотки в руках, до жжения в глазах захотелось сесть за комп и вернуться в виртуальный мир игры, где он чувствовал себя так привычно, уютно, так уверенно…

Эх, клавиши бы сейчас нажать! Азарт фальшивой смерти перешибёт хребет ужасу настоящей! Уж Enter в этом глубоко уверен! Подленькое подтверждение тут же влезло ему в душу и окончательно отравило всё его существование: смог же он за игрой забыть о маме. Значит, и о смерти забудет. Плёвое дело!

Серафим встал с кровати и направился к двери.

– Эй, ты куда? – окликнул Гарюха.

– В сортир, –  спокойно ответил тот, – видишь, в соплях весь. Пойду умоюсь.

Денис нерешительно пожевал губу. Закрыл учебник, из которого всё равно ничего не запомнил, и поплёлся за Серафимом к выходу. На вопросительный взгляд Гарюхи он пробормотал:

– Мне тоже в сортир… отлить.

Гарюха склонился над тетрадью, ничего не сказав. Денис выскользнул в коридор.

Он догнал Серафима уже в туалете. Честно сказать, он и не пытался непременно его догнать: готовился к разговору.

Серафим лил над раковиной воду, сморкался, умывался, держал под струёй воды кисти рук. Денис встал рядом, открыл кран соседней раковины, подставил ладони. Помолчали. Наконец, Денис сказал:

– Думаешь, это Ренат с Гинзулой?

Серафим прополоскал рот, выплюнул.

– Откуда я знаю? – наконец, проговорил он.

– Так совпадает же, –  растерялся Денис.

– И что? Это ничего не значит. Бывают такие совпадения, что кажется, будто подстроено.

Денис на мгновенье потерял дар речи и захлопал глазами.

– Ну, может, когда и просто так совпадает, – возразил он, –  но уж точно не сейчас. Говорю – это Ренат с Гузелью.

– И что ты сделаешь, если это они? – спросил Серафим, уставясь в отверстие слива, чернеющее на жёлтой поверхности раковины.

– Э-э… – растерялся Денис.

Действительно, что? Вдруг они тут все завязаны?

– Ну… Галайде скажу, –  придумал он. – Ему же мы сказали.

– Сказали. Уверен, что кладовщику в милиции поверят больше, чем воспитателю или фельдшеру?

Денис думал недолго:

– Не-ка.

– Ну, и всё, – припечатал Серафим.

Денис удивился.

– Так что – сидеть пальцы грызть?! Чтоб всех тут перекоцали?! Ты чё, сбрендил? Куда ты своего Бога задевал? В карман сунул? Ты ж тут грудь пятил – я, типа, верующий, я, типа, без Бога никуда!.. Чего теперь, забоялся за Богом идти, что ли?

Серафим посмотрел ему в глаза.

– Хорошо говоришь, – сказал он и утёр ладонью рот. – Ренату в лицо то же самое скажешь?

Денис насупился. Но Серафим и не ждал ответа.

– Можно, конечно, и к Михал Натанычу сходить, – продолжил он. – Только кто ему поверит?

– Ты уже говорил.

– Говорил. Хочешь, к самой Крисевич пойдём? – предложил Серафим.

Рот у Дениса сам собой скривился.

– Пойдёшь к ней… В смысле, пойдёшь, конечно, но представляю, какой хай подымется. А потом – купальня, розги, пелёнки, карцер, унитазы, слабительное или вообще… психушка.

Серафим вздохнул.

– Ага. Или голышом перед всем строем. Найдут, в общем, чем замарать. Если б позвонить удалось…

– Телефон – это безнадёга. А у Галайды нет?

Серафим встрепенулся.

– Слушай, точно! Должен быть!

– Или в учительской, – вспоминал Денис и тут же себя одёргивал: – Нет, фиг: в ней всегда кто-нибудь торчит. И в воспитательских тоже. А вахтёр и охраник внизу не дадут звякнуть.

– Они подневольные, чего ты от них ждёшь? – пожал плечами Серафим.

– Понимания, – фыркнул Лабутин, и Серафим невольно тоже фыркнул, вспомнив двух сменных вахтёров и двух охранников, разных по виду, одинаковых по содержанию: ворчливых и ответственных за охрану помещения.

Они перебрали имена учителей-предметников, воспитателей, но поняли, что всем им доверяться опасно.

– Вот непруха-невезуха, – вздохнул Денис. – Если б хоть до Интернета добраться, я б такие тексты в Сеть сбросил! Весь мир бы узнал… И вообще. У нас не интернат, а колония какая-то для несовершеннолетних зэков. Концлагерь. Ни в город выйти, ни звякнуть, ни повстречаться. В секцию какую – и то не пускают. Это чё, нормально считается? Эти все наши преподы и прочие взросляки-мочалы – сами преступники!

– Ну, тогда и их начальники тоже, – вздохнул Серафим.

– Чё это – тоже! – не согласился Лабутиин.

– А думаешь, они прям не в курсе, – печально сказал Серафим.

– Нет, конечно!

– Вот уж сказал! В курсе они, в курсе. Поди, и устав сами писали, и наказания придумывали. Только шито-крыто всё. И не ухватишь.

Кедринский говорил, будто взрослый. Денис слушал его с удивлением: нифига себе бублик! Да он даже дырку смыслом наполняет! И, главное, понятным. Единственное, что не понятно: делать-то теперь чего?!

– Может, записку через забор бросить на пробу, – предложил он. – На прогулке, например. Или закричать? Типа «спасите, нас тут убивают!»?

Кедринский в ответ досадливо повёл плечами

– Ой, да ты не слышишь, что ли? – воскликнул он. – Ну, бросишь, ну, крикнешь. Решат, что интернатовский дебил над прохожими куражится, на забор кидается. Ещё и просигналят той же Алле Викторовне. А она, хоть в доле, хоть не в доле, а дело замнёт по любому.

– Не замнёт. Не получится.

– Получится. Взрослых ты не знаешь, что ли?! Они так солгут, что не протаранишь, не пробьёшь, до правды не докопаешься.

Повисла длинная пауза. Потом Кедринский вздохнул и решился:

– Ладно. Дорога одна – к Михал Натанычу. Больше не к кому.

– Идём.

– Ты со мной?

Серафим вздёрнул брови. Денис набычился: ему не доверяют! Да ему в Counter Attack главную роль доверили в клане! Он там такое творил, такие чудеса храбрости показывал! А тут, подумаешь, к кладовщику в подвал спуститься! Фе!

– Я тебе не трус.

– Нос не задирай, – посоветовал Серафим.

– Кто задирает? – обиделся Денис.

Серафим двинулся из туалета в коридор, и Денис увязался за ним, пытаясь сохранить в себе храбрость. Вроде, чего бояться? А страшно. Наверное, потому, что это реальность, над которой ты не хозяйничаешь теперь. Противное чувство бессилия. Противное – для Enterа. Да и для Дениса тоже.

Галайда собрался уходить домой, когда к нему постучали.

– Закрываюсь! – крикнул он, но постучали снова.

Поварчивая, он открыл и впустил поздних посетителей.

– О! Дениска и Серафимка! – узнал он и обрадовался. – Живы, значит, опятки-ребятки!

– А вы что, слышали уже? – выпалил Денис.

– Слышал уже – чего? – улыбнулся Галайда.

– Как чего? Андрюшка Дубичев умер.

Галайда спал с лица и сел на стул.

– Что значит – умер? Когда? Он вчера… нет, позавчера ко мне приходил за носками. Что случилось? Несчастный случай, что ли?

– Какой там несчастный случай! – сказал Серафим.

– У него болезнь какая-то. Температура поднялась, а врача вовремя не вызвали, – заторопился досказать Денис.

Они долго молчали. Галайда сосредоточенно вытер ладонью стол, сметая то ли несуществующие крошки, то ли несуществующую пыль.

Денис открыл рот, чтобы задать свой главный вопрос, но Галайда его опередил.

– Ладно, вы идите в спальню, у вас ещё ужин, да?

– Да, – хором подтвердили мальчишки.

– Вот и славно. Покушаете, поучитесь…

– У нас вечером физра в зале, – уточнил Денис.

– Позанимайтесь и спите себе.

Ребята подождали продолжения, но не дождались. Денис просил:

– А вы?

– Я?

– Ну, да. Если ничего не сделать, нас же всех перекоцают!

– Не всех, – поправил Серафим и, когда Денис повернулся к нему, спокойно добавил: – Тех, у кого родители с мошной. Нам с тобой о чём беспокоиться? У нас родители бедные.

Денис почувствовал мгновенное облегчение. И, правда, чего он выступает? Знает ведь, что и правда, за него не возьмутся. Скорее всего. Потом снова обеспокоился: а ну, как найдут способ заставить маму продать все вещи и квартиру, чтоб достойно его схоронить? Они ж ушлые…

И компьютер заставят продать!!! Ну, это воще! Это тогда просто визг! Enter содрогнулся, представив себе письменный стол без компьютера. Вся жизнь погибнет же! Кто он без компа? Даже не червяк. Так. Бактерия.

Enter поёжился.

Галайда вздохнул и выпроводил мальчишек в коридор.

– Ладно, ребята, мне пора уходить, а то пристанут, чего это я до сих пор тут делаю. А вы идите себе. Не могу обещать что-то конкретное, но подумаю. Обращусь тут к одному человечку. Бегите же! Скоро ужин.

– До свиданья! – спохватились пацаны и убежали в спальню.

Еле-еле успели к визиту Феликса Ивановича, который хмуро, практически не разговаривая, повёл девятку вверенных ему социальных сирот на ужин.

Похоже, о смерти Андрея Дубичева никто не знал, кроме его соседей по спальне. Завтра и в классе узнают.

Еда – макароны с развалившимися сосисками и кофейным напитком – едва пролезла в горло. Когда ужин закончился, мимо Серафима прошла Надя Ляшко, шепнула: «Чего такие снулые?», Серафим в ответ прошептал: «Андрей Дубичев умер». Глаза Нади превратились в блюдца: «Как это – умер?! Отчего умер?!». «Не знаю, высокая температура и всё, сгорел».

Надя стояла перед ним в столбняке и не верила.

– А «скорая» что, не могла спасти? – сдвинув брови, спрашивала Надя.

Плечи Серафима поникли.

– Крисевич не стала «скорую» вызывать. Только после вызвала, когда Андрюха умер.

Надя ахнула.

– Ничего себе! Взаправду, что ли?

– Взаправду.

– Ничего себе! – повторила Надя. – Это что, так можно теперь?!

– Получается, можно.

Надя затравленно огляделась.

– Ой, я пойду, а то хватятся… А кто такой Андрей этот? Я его и не помню совсем…

– Иди, иди, а то попадёт, – подтолкнул Серафим и уныло наблюдал, как она исчезает в переходе, пока его не сдёрнул с места Коля Евлаш из их спальни, чтобы идти «домой».

Казалось, мальчишек разбирало желание выплеснуть свои страхи друг перед другом, но они привычно боялись: а вдруг услышат? И что они могут? Восстать против взрослых? Как? За кем? Да их порвут, вот и всё.

 

Глава 18. БОЛЕЗНЬ СЕРАФИМА

 

Серафим встал у своей кровати лицом к востоку и, не обращая внимания на соседей, принялся креститься и класть поклоны.

– Во даёт! – восхищённо воскликнул Коля Евлаш. – Лупили его, лупили, а ему пофигу: молится себе, и всё тут. Гарюха, ты про это Коту Базилио расскажешь?

Гарюха покосился не него, неодобрительно и хмуро рявкнул:

– Пусть молится. Тебе-то что? Сам доносить будешь?

Коля подал назад.

– Да не, я чё? Я ничё. Пусть молится. Ты о чём молишься, Кед… Серафим?

– Об Андрюхе он молится, не мешай человеку! – сказал Денис.

Коля Евлаш ретировался.

– А я чё? Я ничё, пусть делает, чё хочет, мне по фуфайке.

Один из мальчишек, Мишка Букашечкин, светловолосый, кареглазый, замкнутый подросток, ни с кем не подружившийся за четыре месяца интернатского мучения, вдруг подал голос:

– Я тоже хочу научиться молится. Серафим, научишь?

– Научу, – обещал Кедринский, не оборачиваясь. – Хоть щас.

Букашечкин думал недолго.

– Давай щас. А чё? Быстрее научишься, быстрее работать начнёт.

Он встал с кровати, подошёл к Серафиму, встал рядом с ним лицом на восток.

– Чё говорить-то?

– Господи…

– Господи…

– Упокой душу усопшего Андрея…

– Упокой душу усопшего Андрея…

– И меня спаси.

– И меня спаси…

– Это точно, – вздохнул Колька Евлаш. – Кто меня ещё спасёт?

– А родители? – напомнил Певунец, сидящий за столом. – За тебя что, некому заступиться больше, только Бог какой-то?

Евлаш даже не повернул головы. Казалось, зимняя темнота за окном занимала его больше, чем вопрос Певунца.

«Что он там видел такого?» – подумал Денис.

Казалось, Колька так и замолчит свой ответ, но он всё же сказал:

– А их у меня, считай, что нету.

– Померли? – с придыханием догадался Щучик.

– Как бы, можно и так сказать, – уклончиво согласился Колька.

– Как – так сказать? – пристал Щучик.

Колька поморщился, но всё же пробормотал неохотно:

– Отец в тюрьме, мать с любовником в другой город уехала, деды померли от пьянства, бабки болеют, одна тоже пьёт. А мать лишили родительских прав. Из-за того же. И за воровство ещё.

– Ясно.

Щучик хмыкнул. А Певунец печально промурлыкал на украинский манер две стихотворные строчки:

– Помэрлы батьку и мати, гдэ ж моя доля типэрь? Некуды боле вставати, скоро ж помру я совсем.

– Певунец, замолкни, – поморщился Гарюха.

Серафим учил Мишку Букашечкина креститься. Денис, подперев подбородок ладонью, наблюдал за ними какое-то время, а потом вдруг встал с ними рядом, внимательно прислушиваясь к наставлениям «попёнка».

– Эй, Enter, ты чего? – изумился Певунец.

– Отвянь, Гарюха, – цыкнул Колька Евлаш. – Тебе-то чё за горесть? Не дерутся же.

Денис глубоко вздохнул и сказал:

– Андрюшка не сам умер.

Пауза.

– Что значит, не сам? – вскинулся Певунец.

– Убили его.

Пауза.

– Зачем убили? – спросил, хмурясь, Гарюха. – Соображаешь, о чём липу строгаешь?

– Соображаю.

И Денис всё рассказал, не глядя на Серафима. Когда закончил, вся спальня молчала долгих три минуты, а потом взорвалась.

– Гады, вот гады!

– Я их сам порешу!

– Сволота поганая! Всё отняли теперь – и жизнь уже!

– Пошли их бить! – выкрикнул Колька Евлаш, и все, кроме Серафима и Миши Букашечкина, над которым любил измываться Кот Базилио – Ренат, завопили «Пошли!! Порвём уродов!!».

Денис тоже вопил: так ему хотелось освободиться от страха. И вот мальчишки гурьбой выкатились в коридор, оставив Серафима и Мишу одних. Букашечкин сказал:

– Думаешь, надо идти?

– Почему надо? – отозвался Серафим.

– Ну… они ж над нами издевались по-всякому… И убивают вон теперь. Чего ж теперь – ждать, когда убьют?

Серафим думал, глядя в чёрный вечер за чистым окном. Повернулся и отправился к двери.

– Идём, Миш. Поможем.

Но мятеж кончился ничем. «Шишаков» в эту пору в интернате не было – домой ускользнули. Главный «убийца» тоже. Фельдшер аналогично, а Велимир Тарасович Фуфайкин – однозначно. Оставшийся на ночное дежурство Хмелюк на истеричный рассказ воспитанников недоверчиво отмахнулся. А воспитатели других групп даже слушать не стали: мол, не наша территория, жалуйтесь своим, если свои убивают.

Потоптались «декабристы» и волей-неволей спать отправились. Решили на понедельник мятеж отложить. Хотя и понимали, что запал выдохнется к этому сроку.

Утром в понедельник двести двадцать девятая спальня поднялась с отвратительным настроением. После туалета оделись, и Гарюха хмуро спросил:

– Ну, что, драться будем?

Ему замедлили ответить, и тут заявился Ренат. Круглое лицо его с узкими чёрными глазками лоснилось от некоего тайного довольства. Ну, вылитый кот, слопавший сосиску с хозяйского стола. Мальчишки переглянулись. Похоже, дело обстряпано, и Кот Базилио получил-таки свою долю.

– А убивать классно, Ренат Абдуллович? – внезапно спросил его Миша Букашечкин.

Лоснящееся выражение мигом слетело с татарского лица Мухаметшина.

– Че-го? – раздельно произнёс он, наливаясь злостью.

Миша повторил вопрос тем же тихим спокойным голосом.

– Ах, ты, шпендик! – прошипел Ренат и подался к нему, чтобы схватить за плечо. – Ты чё говоришь, сволочь?

Миша не сопротивлялся, а только задумчиво сказал:

– А теперь кого будете убивать – меня?

Смуглая кожа Рената пошла пятнами.

– Ты чё говоришь, падла? – вскипел он опять. – Ты откуда это взял?!

Денис на мгновенье закрыл глаза, труся, а потом ринулся в пропасть:

– Я подслушал, как вы с кем-то разговаривали.

Ренат резко повернулся к Денису, сверля его чёрным взглядом.

– О чём разговаривали?

– О том, какие бабки можно слупить с нас мёртвых, – сказал Денис, а сам ужаснулся про себя: «Это Я такое говорю?! Спятил?!».

Ренат сквозь зубы процедил – как мысли прочитал:

– Ты что это такое говоришь?! Спятил?! Ты всё наврал! За враньё тебе, знаешь, что светит? Знаешь, Сопля съеденная?! Психушка тебе светит, понял, родной?!

Сердце Дениса колотилось от страха и злости. Оба эти чувства породили в нём азарт, схожий с тем, что он переживал, прорубая себе путь среди монстров и убийц в экшне: страх игровой, но тоже будто настоящий, и победа ощущается не игровой, а настоящей.

Но похожи ли эти чувства, в самом деле, на те, которые испытывает человек обычный, не подменивший реальность на вирт?

Ренат схватил его за плечо и потащил куда-то. Денис задёргался, стараясь вырваться. За него вцепился Серафим, затем Миша Букашечкин, а вслед за авангардом и остальные ребята из спальни двести двадцать девять.

Не ожидавший отпора Ренат выпустил жертву на волю. Разгорячённые пацаны напали на него, молотя изо всех сил. Ренат оборонялся, как мог, орал и визжал. На непривычный шум из других спален выглянули мальчишки и девчонки и, обнаружив в коридоре замечательную драку, выскочили и окружили мятежников.

Сперва они настороженно молчали, но, разобравшись, что к чему, заулюлюкали, запищали, закричали, заподзадоривали.

На помощь Ренату из воспитательской с третьего этажа спешил персонал – воспитатели других групп, дежурившие сегодня. Позади всех поспевал Хмелюк.

Взрослые, хлеща скакалками по спинам и рукам, разняли драку и высвободили пленника.

– Ну, вы ещё попляшете за такие дела, дерьмоеды! – отдуваясь, пригрозил один из них, и велел: – Живо по спальням! Хмелюк! Вызови милицию, тут уже колонией пахнет! И «скорую» для Мухаметшина!

Не успели оглянуться – а восстание подавлено, виновные сидят в жарком тесном подвале, а зрители упиханы в спальни и психологически обработаны, чтоб молчали, как мыши после опытов.

– Интересно, что с нами будет, – весело хихикнул Колька Евлаш, всё ещё сидящий на адреналине.

Мятежники сидели на грязном полу: от пережитого нервного потрясения ноги не держали. Злые ошеломлённые глаза горели лихорадочным румянцем. А Серафим бледнел на глазах. Денис заметил это, поднялся и на дрожащих ногах подойдя к нему, свалился рядом.

– Эй, ты чё? Загибаешься, чё ли?

Серафим дёрнул губами.

– Скорее, нет, чем да.

– Температура есть? – озабоченно спросил Денис.

– Не знаю.

Денис неловко притронулся к его лбу.

– Горячий, – проговорил он.

Мгновенье помедлил и заорал на весь карцер:

– Пацаны, у Кедраша температура!

– Какая ещё температура? – повернулся к ним Гарюха, сидевший рядом, и приложил к Серафимову лбу ладонь. – Ого! – оценил он. – Не шуточки тебе.

Мальчишки завозились. Каждый посчитал своим долгом пощупать у Серафима лоб и оценить, какой он горяченный.

– Да ладно! – слабо запротестовал болящий. – Это так… типа как у бабки волнительные процессы кровь горячат. Пройдёт щас.

Денис неожиданно для себя запереживал – и это было внове.

– Ага, пройдёт! – возмутился он. – У Дубича, небось, не прошло. А тоже температурил, будь здоров! А если тебя тем же заразили, что и Андрюшку?

При этих словах от Серафима разом отодвинулись. Денис презрительно фыркнул, стараясь не дёргаться и не обнаружить перед всеми страх тоже заразиться. Он же, в конце концов, создатель миров, спаситель цивилизаций, победитель монстров, убийц и обстоятельств! Он попытался не скиснуть при мысли, что всё это происходило не на самом деле, что всё это фальшивка – буквально всё.

Миша Букашечкин встал и подошёл к двери.

– Надо позвать кого-нибудь, – сказал он. – Пусть хоть Серафимку выведут. Ему в больницу, похоже, надо!

И начал стучать в дверь. Дверь отвечала безмолвием и на стук, и на крики. Когда замолкли, Гарюха скептически заметил:

– Чё гвалт подняли? Здесь подвал! Тут одни тараканы услышат.

– А чё тады делать? – гмыкнул Певунец.

Гарюха смерил его с ног до головы.

– А ты пой, Максим, – посоветовал он. – Чего ещё делать-то? Мы, как пленные в чеченской яме.

– И скоро придут чечены нас убивать, – уставившись в одну точку, протянул Колька Евлаш мечтательным тоном. – Кишки выпустят, уши отрежут, нос вырвут – красота-а…

– Голову отрежут – ваще супермен, – хмыкнул Щучик.

Денис поморщился и вернулся к Серафиму. Его терзали чьи-то острые когти, когда он смотрел на Серафима и думал о нём.

– Ты как, ничего? – тихо спросил он.

Серафим разлепил закрытые глаза.

– Ничего, пройдёт. Это у меня бывает. Я тут полежу… Холодно что-то…

Он сполз на пол, заложив под щёку ладони вместо подушки. Поёжился.

Гарюха посмотрел на него и сказал:

– Если холодно, значит, горит.

– И чё делать? – повторил Певунец, вздёрнув брови. – Тут и мобильник бы не пробил, если б он и был у кого.

– Когда помрёт, его на донорские органы распотрошат, – тихо проговорил Щучик.

Певунец обернулся к нему.

– С чего это ты взял?

– Рассказывали мне. Втихоря. Да про это кто только не знает! – пожал плечами Щучик. – Только дикие какие в деревне. Без почты и Интернета.

Компания помолчала, и в молчании её таился страх.

– Выздоровеет ещё, – нарочито бодро предсказал Гарюха. – Не всем же помирать. Богу вон помолится и выздоровеет.

– Точно! – обрадовался Денис и нагнулся к съёжившемуся на полу Серафиму. – Эй, слышь, Серафим? Ты там помолись про себя Богу твоему, чтоб всё прошло. Слышь? Хватит спать, а то помрёшь! Чё ты, для Рената, чё ль, органы готовить намереваешься? Давай уже молись!

Губы Серафима дрогнули в улыбке. Он чуть кивнул. Денис с удовлетворением оглянулся на ребят.

– Молится, – сообщил он, и Миша Букашечкин с надеждой спросил:

– Значит, не помрёт?

– Да нет, не помрёт! – обещал Лабутин, хотя в душе крепко всё же сомневался.

Колька Евлаш забарабанил ногой в дверь.

– Открывайте, падлы!

Серафим вздрогнул от крика, но глаз не открыл.

– Эй, кто-нибудь! Жрать несите, я голодный! И пить!

Мальчишки вспомнили, что, между прочим, не завтракали, а время уже к обеду.

– За такие дела нам и жрать не дадут, – кисло предрёк Щучик.

– Не имеют права! – авторитетно заявил Певунец. – Даже военнопленных кормят. И бандюг всяких. Разных, в общем, уголовников.

Все приуныли. И так вечно полуголодные, а теперь вовсе ни крошки хлеба, ни капельки воды. По очереди, без надежды, попинали дверь. Денис пинал последним. И вдруг на его стук послышался ответный и встревоженный голос кладовщика пролился на душу Дениса и иже с ним амброзией.

– Эй, кто там сидит и за что?

– Михал Натаныч!!! – взревел Денис, и мальчики подскочили к неприступной двери. – Это мы тут все, из двести двадцать девятой!!!

– Денис?!

– Ага! И Мишка Букашечкин, и Егор Бунимович, и Макс Певницкий, и Валька Щучьев, и Колька Евлаш, Сашка Рогачев и Сашка Лапа! Да все, в общем! А Серафиму совсем худо!  Как Дубичеву было! Он помереть может! Ему «скорую» надо!

Ребята загалдели, рассказывая Галайде историю своего восстания и пленения. Галайда в криках через дверь ничего толком не разобрал и велел говорить одному. Гарюха уложился в несколько ясных коротких фраз. Галайда так же ясно и коротко пообещал:

– Ключа у меня нет. Пойду на бой. Держитесь, я скоро. Не найду ключа – взломаю и выпущу. Смотрите за Серафимом. «Скорую» сейчас вызову.

Надежда на освобождение вызвала у узников единый вздох облегчения. Как, однако, приятно, когда о тебе заботятся…

Они вновь уселись на грязный пол и пустились в пустой трёп, лишь бы не мучиться от неприятных воспоминаний и не менее противных ожиданий.

Вскоре появился Галайда.

– Эй, ребята! – крикнул он через дверь. – Сейчас вас откроют! «Скорая» едет!

– Милиция тоже? – уточнил Сашка Лапа.

– И милиция, и из управления образования, и из органов опеки, и областной омбудсмен… Феликс Иванович, взяли ключ?.. Да, спасибо.

– Тьфу, пропасть! Такой скандал уже не замять, – раздался недовольное ворчание Хмелюка. – Зачем ты в ментовку позвонил, Натаныч? Мы уже звонили.

– Так вы звонили о детском хулиганстве, – наивно объяснил Галайда, – а я о взрослом сообщал. Разные ж обстоятельства.

– Ну-ну. Дождёшься ты, Натаныч, беды. Кто тебя от неё спасать будет?

– Да ты открывай, Феликс, открывай, – отвечал Галайда. – Какое тебе, право, дело, кто меня из беды выручать будет? А хоть бы никто. Ты же спасать всё одно не побежишь.

– Не побегу, – согласился Хмелюк и вставил в замочную скважину ключ. – Эй, мелкота! Как выпущу, сразу в спальню бегите. Ослушается кто – а хоть бы и все, – к Фуфайкину отведу!

– А обед? – воззвал Сашка Рогачёв.

– Какой тебе обед, олух? – засмеялся Хмелюк. – Ты своё отобедал, когда на Мухаметшина попёр. Он в дикой ярости и расписывает для каждого из вас цельный веер наказаний! Усекли, голубчики?

Гарюха обвёл товарищей сумрачным взглядом, остановился на лежащем Серафиме.

– Идите в спальню, – проговорил Серафим, словно почувствовав его внимание. – Всё лучше, чем здесь сидеть.

– А ты? – подался к нему Денис.

– А я чего? Полежу, вот чего. Никому не помешаю, а потом тоже пойду.

Ключ, наконец, скрежетнул, замок щёлкнул, освободил дверь от запора. Мальчики подтянулись к выходу. Хмурый Хмелюк и встревоженный Галайда встретили их одним возгласом:

– Выходите скорее!

Хмелюк повёл «декабристов» наверх, а Галайда поспешил к Серафиму. Потрогал лоб. Покачал озабоченно головой.

– Вот дела…

Крякнув, поднял мальчика на руки. Серафим запротестовал слабым голосом:

– Михал Натаныч, я сам, вы что? Надорвётесь же…

Он слез с рук старика и неверными шагами поплёлся к лестнице. Взобраться на ступеньки он один всё же не смог, и кладовщик осторожно ему помог.

– Ничего, Серафимушка, ничего, голубчик, – повторял ласково Михаил Натанович.

Сердце его рвалось от жалости и гнева.

– Ты потерпи маленько, «скорая» сейчас приедет, тебя в больницу отвезут, и врачи тебе помогут. Ты выздоровеешь и послужишь ещё Богу, помяни моё слово! Я тебе верно говорю. Ты только потерпи капельку, терпенье ты моё божеское…

Так они добрели до проходной и там сели на скамеечке для посетителей. Серафим прикорнул к Галайде и устало закрыл глаза

Издали до них и до охранника донёсся вой сирены. Галайда велел охраннику:

– Открывай ворота! Врачи приехали.

Охранник Яков нахмурился:

– Не имею права открывать. Приказа сверху не имею.

Галайда возмутился:

– Что значит – не имею? При чём тут приказ? Ты мне перестань царя тут крутить, отпирай, говорю!

– Не имею права посторонних пускать, – стоял на своём охранник.

– Какие там посторонние?! – вскипел Галайда. – Не видишь, что ли: мальчик болен!

– Все больны, и чё? – упёрся Яков.

– Знаешь, что, чудо ты гороховое, – с силой проговорил кладовщик. – Если хочешь, чтоб на твоей совести была загубленная жизнь, смерть невинного ребёнка – давай валяй в том же духе. Только я тебе вместе с ним являться буду и душу твою тормошить, раскаяньем мучить!

Охранник позеленел:

– Хватит пугать, Михаил Натаныч. Я бы и рад, но строжайший же приказ! А работу сейчас найти – это вообще… Вот выпустить – это на здоровье.

– Для Дубичева же пропускали! – напомнил Галайда, но охранник помотал головой:

– Это сама Крисевич приказала, не придерёшься.

– А совесть твоя потом к тебе не придерётся? – поинтересовался Галайда. – Или совесть ничто, деньги – всё?

Охранник думал недолго. Широко раскрыл глаза:

– Натаныч… Ну, а сам-то ты чего предпочтёшь – совесть или жизнь? Работы не будет, ты как себя прокормишь? И семью? На помойке станешь лоб расшибать, чтоб хоть чуть-чуть дольше на земле оставаться?

– Это как Бог даст, – ответил Галайда. – Он знает, когда и как мне лучше умереть. Главное – не предавать его.

– А кто предаёт? Чем? Тем, что мальчонку твоего не пускаю? Не смеши. Даже где-то в Библии твоей сказано, что надо подчиняться начальству!

– Если это подчинение не ведёт душу твою к гибели, – уточнил Галайда. – Не то и вором станешь, и убийцей, и сектантом каким. Чувствовать надо, понимаешь, Яша, где послушание начальству во спасение, а где – в пагубу. Ну, пустишь?

– … Нет.

И охранник с непроницаемым лицом уткнулся в какие-то документы, лежавшие перед ним.

Галайда набрал в грудь воздуха, выпустил его, понимая, что спорить теперь бесполезно, и просто напролом пошёл мимо стойки охранника, неся на себе часто дышащего Серафима.

– Эй, Натаныч, куда прёшь?! – спохватился охранник и вскочил.

– Тихо, Яша, не бунтуй. Ты не будешь в этом замешан. Я же сам прошёл? Сам. Ничего тебе не будет. Не волнуйся, дыши ровнее.

Тут распахнулась навстречу входная дверь, забелели халаты врача и двух санитаров с носилками.

– Кто вызывал «скорую»? – спросила врач.

– Я вызывал, – ответил кладовщик.

– Что случилось?

– Да вот, с мальчиком. Температура у него.

– Мерили?

– Тут померишь, – проворчал Галайда про себя, а вслух назвал цифру  с потолка: – Сорок.

– Я перемерю, – сказала врач, достала из кейса градусник, вложила прохладную палочку в подмышку Серафима, а сама изучила горло, глаза, пощупала живот.

Градусник пропикал, но она его не вынула, а стала набирать лекарство в шприц. Уколола, достала градусник, поджала губы. Медсестре сказала:

– Данные больного запиши. И температура сорок три. Горло воспалено. Слабость. Вы знаете мальчика? – посмотрела она на кладовщика, и тот поспешно кивнул.

– Диктуйте имя, отчество, фамилию, дату рождения, родители.

– Вы его в больницу забираете? – с надеждой спросил Галайда.

– В больницу, куда же его ещё.

– Мне, может, с вами поехать? – предложил Галайда. – Как представителю интерната. Там всё о мальчике скажу.

– Пожалуйста.

Серафима переложили на носилки, укутали и отнесли в машину. Галайда принёс вещи мальчика и поспешил туда же. «Скорая» фыркнула белым дымом и увезла больного за ворота интерната в свободную – как надеялись люди из спальни двести двадцать девять, пришпилив к зарешеченному снаружи окну носы, – жизнь.

 

Глава 19. НОВОГОДНИЙ ПОДАРОК

 

Так Денис остался без Серафима, и, оказавшись вмиг без невидимой, но крепкой опоры, он приуныл. Учился на двойки-тройки, ничем не интересовался и до исступления мечтал хотя бы об одном гейме!

Его пытались растормошить и свои, и соседи, но не получалось. Enter делал вид, что у него всё в ажуре, а было всё в тумане, полном тварей, и ему совсем не улыбалось укутывать этим туманом других. Пусть думают, что у него всё класс!

Так прошло полторы недели. Серафим не возвращался, и все завидовали: отмучился малый, теперь его после больницы родители домой заберут!

А потом в кабинет хмуро-недовольной Аллы Викторовны один за другим потянулись сотрудники интерната. Так как дело двигалось к Новому году, то они предвкушали подарки: премии, например, или конфеты, или приглашение на вечеринку, или, на худой конец, грамоту с благодарностью за нелёгкий труд.

Выходили они мрачные, растерянные и злые.

Каждому из них Алла Викторовна, не глядя в глаза, тихим своим унылым голосом, прикрывающим презрение и готовность к мгновенному взрыву, сообщала о строгом выговоре и занесении его в личное дело за несоответствие занимаемой должности.

Некоторых, малозначимых воспитателей и рабочий персонал типа кладовщика, плотника, электрика, сантехника и уборщиц не тронули. Подарков тоже не дали.

Наказания почти прекратились. Ренат не садил в карцер, не поливал из шланга, не посылал чистить туалеты и двор, не заставлял в мороз стоять на улице без куртки.

Фуфайкин не порол, не тушил о кожу сигареты. Гузель Маратовна не сажала на наркотики, не давала слабительное и специальные таблетки, от которых превращаешься в растение.

Пугинский не грозил и не отправлял в психушку, чтобы сломать в ребёнке личность.

Всё вокруг притихло.

Казалось даже, что перемены приходят в честь Нового года – самого волшебного праздника в году….

От сердца Дениса отлегло: смерть, грозившая ему от Рената, Гузели и незнакомца с его страшным предложением зашибать деньгу на гибели детей, вроде бы улетела в свой ад. На сей раз пронесло. Да здравствует Новый год!

До праздника осталось два дня. Когда при утреннем построении в столовую кислый Хмелюк сообщил без интонаций:

– Вы, ребятки, на подарки от Деда Мороза не рассчитывайте. У нас и без Нового года хлопот по горло. Выдадим вам тридцать первого по пирожку и хавайте вместо конфет.

Денис затосковал. Неужто и вправду ему встречать Новый год не дома, а в интернате? Неохо-ота! Если б он верил в Деда Мороза, он бы умолил его, чтоб мама забрала его домой. Уж он бы тогда ни разу в жизни о маме плохого намёка не сказал, каждого её слова слушался!

Серафим так в интернат и не вернулся. На вопрос Дениса, где он, Хмелюк невнятно пробурчал, что у него всё в порядке, а Галайда признался, что в запарке потерял координаты Кедринского и сможет что-то узнать только после праздников.

Тридцать первого декабря в завтрак дали пирожные, и Крисевич на пару с Пугинским поздравили детей с наступающим Новым годом. После завтрака в актовый зальчик притащили со склада пыльную искусственную ёлку и старые самодельные игрушки и шары советских времён, поставили её, нарядили. Галайда выдал гирлянду, чтобы включить её вечером.

Уроков сегодня, к счастью, не задали, и многие мучились от безделья – кроме тех, кого заставили мыть, чистить, подшивать шторы, рисовать новогодние лозунги и надувать шары. Денис сидел в учебке и тосковал с особой силой по маме и по игре.

Хотя его жизнь казалась теперь ему страшнее любого экшна или Дьябло, где надо победить сатану, чтобы заступить на его место…

Открылась дверь учебки, и, обернувшись, Денис увидел Вовку Дракина и Надю Ляшко.

– Привет, – сказали все трое разом и слабо улыбнулись.

Денис встряхнулся.

– Садитесь. Ничего на пороге париться, – пригласил он.

– Нечего, да нечего, а чё делать-то? – кисло вздохнул Вовка, усаживаясь за стол.

– Давайте анекдотики травить, – предложил Денис и тут же понял, что забыл напрочь все анекдоты.

– Не, – отмахнулся Вовка Дракин, – лучше давайте страшные истории.

Надя задумчиво постучала пальцами по столу.

– Не хочу страшные истории, – отказалась она.

– Почему? – спросил Вовка.

– Потому что они страшные. А мне этого и в жизни по горло.

– Да ладно!.. На романтические истории потянуло? Любовь припёрлась вновь, из сердца хлещет кровь? Цветёт в саду жасмин, а принц совсем один? – пренебрежительно проворковал Вовка Дракин.

Надя поморщилась.

– Да иди ты со своими приколами! Надоело. Вообще всё надоело. Иногда – по самое нехочу!.. А ведь есть где-то и нормальные детдома и интернаты. Вы читали про деревни SOS?

– Чего-чего? – переспросил Денис. – Какие деревни?

– SOS. Чего, морского термина не знаешь? – подковырнула Надя. – А спроси чего из твоих видеоигр – сразу лекцию прочитаешь, а? SOS – это значит «спасите наши души».

– Да без тебя знаю, что такое SOS, – отбился Денис. – Просто название странное – деревня SOS. Они там хуже нас, похоже, живут.

– И вовсе не хуже, а лучше, – возразила Надя. – Дети разделены на семьи, у них есть большой дом-коттедж и мама. Представляете? И она - не надзирательница, не надсмотрщица, а, действительно, мама, которая любит, балует, заботится, лечит, воспитывает.

Денис и Вовка слушали её недоверчиво.

– Завираешь, как Пиноккио, – выразил общую точку зрения Вовка.

– Вот и не завираю! Я сама видела! И подружилась там с ребятами из одной такой семьи! – вскинулась Надя. – Они нормальные! И лучше многих, между прочим! Если уж меня ювеналка от родителей забрала, я б тогда лучше там жила. Там, как дома. И в школу обычную городскую ходишь….

– Размечталась, – фыркнул Вовка, помолчал и вдруг признался: – А я хотел с жизнью покончить.

– Зачем? – спросила Надя, округлив глаза.

– Чтоб в этом аду не мучиться.

Надя скептически пожала плечами и веско возразила:

– Не обольщайся. Помрёшь – в худший ад попадёшь, без всякого облегчения и остановки.

Вовка покивал.

– Знаю теперь. Мне Серафим рассказал. Если б не он… честное слово….

Он оборвал фразу и подошёл к зарешеченному окну. Стоял, разглядывал редких прохожих вдали за забором интерната. Встрепенулся, приблизил лицо к стеклу.

– Тётка знакомая… у забора стоит….

Денис зевнул.

– Стоит и стоит. Отдыхает, наверное.

– Ничё не отдыхает…. На интернат смотрит…. Слушай,  Enter, да это ж твоя мамка!

Душа Дениса ухнула куда-то вниз, в пропасть. Ноги ослабели, пальцы задрожали.

– Мама…, – пролепетал он и рванул к окну.

На свободном от зоны интерната пространстве стояла женщина в чёрной куртке, серой шапке, длинной чёрной юбке и в сапогах на низкой подошве. Она чуть ли не прижалась к сетке забора, выглядывая в слепых окнах лицо сына.

– Мама, – прошептал Денис, вмиг её узнав.

Он схватился за оконную раму и принялся её трясти, крича во всё горло:

– Ма-а-маа!!!  Ма-амочка-аа!!! Ма-ам!!!

Вовка испуганно пытался схватить его за руки.

– Обалдел?! – прорычал он. – Если стекло выпадет тебе, знаешь, что будет?! Остынь!!

Материнским чутьём Зинаида Аркадьевна поняла, за каким именно квадратом стекла, затянутого решёткой, бьётся в истерике её единственный сын. Она вцепилась голыми пальцами в металлические звенья сетки, натянутой между бетонными столбами, затрясла её, завопила во весь голос, не обращая внимания на случайных прохожих:

– Деня-а!!! Сыно-оче-ек! Дени-исушка-а! Родной! Я тебя вызволю отсюда, сыно-очек!

Она трясла сетку, она будто растерзать  её хотела. А из интерната к ней пытался вырваться Денис. Он пулей вылетел из учебки, промчался по коридору, спустился на первый этаж и, в чём был, выскочил на улицу, миновав охранника Якова, будто его и не существовало вовсе.

Яков ринулся за ним, поёжился на морозе, вернулся за курткой и шапкой, позвонил Пугинскому, доложил, что воспитанник Лабутин пытается сбежать за интерната и с чувством выполненного долга присел на свой стул, ожидая подкрепления.

А Денис домчался до мамы и, накрыв её ледяные пальцы своими, прижался к сетке всем лицом.

– Мама, мамочка, ты меня прости! Прости, пожалуйста!!! Я такой дурак! Я вообще пень! Мам, я никогда! Я никогда тебя не подведу! Я тебя люблю! Я за тебя горой! Мамочка! Не могу тут больше! Тут бьют, в карцер сажают, тут убивают, мам! Спаси меня отсюда! Я хочу домой! Забери меня! Я даже компьютер выброшу! Я всё-всё буду по дому делать, и учиться хорошо! Мам, я горы сверну, только спаси меня отсюда! Мне так плохо!

Он плавал навзрыд. Слёзы мёрзли на щеках. А Зинаида всё повторяла охриплым голосом, выдавливаемым из сжимающегося горла:

– Денечка, сыночек мой, я тебя так люблю, я так по тебе скучаю! Сердце у меня всё время болит за тебя, поседела вон. Денечка, я все инстанции прошла, на всех порогах ноги поотбивала. Скоро суд будет, чтоб мне тебя отдали…. По утрам прихожу сюда, хожу, выглядываю тебя, пока на работу не пора…. А по вечерам прихожу – так до ночи в окошки  тебя высматриваю, пока в интернате свет не погаснет. Исхудал как…. Вытянулся…. Измучился, солнышко моё….

К ним спешили Яков и пара воспитателей. Зинаида, несмотря на слёзы, приметила их и заторопилась:

– День, ты держись, мой родной, я за нас борюсь. Отец Григорий из нашего храма мне помогает, и ещё несколько человек их православных. Я тебя отвоюю, слышишь?  Мы скоро снова заживём вместе. И ещё, чуть не забыла: тебе мальчик один, Серафим, привет передаёт, у него всё в порядке, она за тебя и за всех мальчиков молится. Денисушка!

Она смерила высоту забора и внезапно жарко спросила:

– А через забор сможешь перебраться?! Прямо сейчас?!

Денис мигом уцепился за сетку и полез наверх, карабкаясь с отчаяньем человека, по пятам которого гонится убийца. Он почти перегнулся, чтобы перекинуть ногу и спрыгнуть в объятия мамы, но за него уцепились и сдёрнули вниз. Ренат крикнул своим помощникам:

– Держите его крепче! Уводите!

А сам придвинулся к сетке и злобно процедил:

– Мы встретимся с вами в ином месте, Зинаида Аркадьевна. Будете помнить, как похищать из интерната детей.

– Своих собственных детей! – ничуть не испугавшись, процедила закалённая за эти месяцы Зинаида.

Ренат оскалился, словно волк на добычу.

– Были ваши, стали наши, и ничего вам не обломится, как ни старайтесь. Тут такие деньги, такие дела завязаны, что лучше идите домой и притворитесь, что всегда были бесплодны. Никто вам сына не вернёт. Это государственная политика, ясно? А переть против государства – это как букашке против асфальтного катка.

Он сплюнул и ушёл вслед за воспитателями, которые тащили кричавшего, бьющегося в их руках Дениса. Зинаида крикнула:

– Я всё равно заберу своего сына! И за другими приду!

Ренат, открывая дверь в здание, цинично показал ей средний палец и скрылся окончательно.

Зинаида несколько раз трясанула сетку и, обессиленная, сползла в сугроб. Кто-то помог ей подняться. Она повернула голову и, узнав, с облегчающим рыданием воззвала:

– Отец Григорий!

Высокий чернобородый мужчина, широкоплечий, статный, в рясе и полушубке, жалеючи смотрел на неё яркими синими глазами. Возраст, казалось, не для него: ему можно было дать и пятьдесят, и сорок, и тридцать пять.

– Увидели сына? – спросил он участливо.

– Увидела, – охнула Зинаида. – Знали б вы, как это невыносимо, батюшка - будто сердце по кусочку обрывают.

Священник глянул на серокирпичное здание с зарешеченными окнами.

– Пойдёмте со мной, Зинаида, полечим ваше сердце.

Поддерживая женщину, он повёл её прочь от интерната.

– Вы в церковь? – спросила неживым голосом Зинаида.

– В церковь, – кивнул отец Григорий.

– Можно с вами?

– Я вас туда и веду. Пока никого нет, посидите, поплачьте. А потом надо двигаться дальше с Божьей помощью.

– Исхудал. Вытянулся, – пожаловалась Зинаида, будто воочию видя отобранного сына. – Жёсткий стал. Измученный…. Что они с ним делают?! Его бьют, я знаю. Издеваются.

Отец Григорий попробовал её успокоить:

– Вроде нет уже. Наказания отменены.

Зинаиду как крапивой хлестнули: наказания отменены! Значит, они были?!

– Его теперь точно накажут. За то, что ко мне выбежал, – потрясённо выговаривала она. – Как же я не подумала! Ох, ворона, ворона! Денечка ты мой родной….

Хлынули горячие слёзы. Встречный ветер вмиг остужал их и леденил  мокрые щёки. Отец Григорий свернул на дорожку, ведущую через сквер к церкви.

– – Не будут наказывать, – уверенно утешил он. – Не смогут. Давайте-ка помолимся о вашем  Дионисии. Нет ничего сильнее материнской молитвы.

Зинаида смутилась.

– Да я лишь в ноябре в церковь-то пришла. Раньше на себя надеялась думала, всё смогу…. А тут, бессильная, в церковь побежала. Ничего не знаю, ничего не умею. Кому молиться, как….

– Было бы желание, научиться всегда можно, – успокоил отец Григорий.

– Правда?

Зинаида всхлипнула, высморкалась смущённо в платок.

– Правда.

Отец Григорий ласково улыбнулся.

– Я, как это случилось, ни дня толком не спала, всё бегала, бегала, ругалась, молилась, в ноги падала, взятки совала, чуть было не продалась. И продалась бы, да горе всё это иссушило меня, морщины добавило. И впустую всё. Грозят родительских прав через суд лишить. А до этого вон - обвинили в жестоком обращении с ребёнком, о насилии. Какое там насилие! Я ж люблю его, он у меня единственный. Сердце ноет и ноет, не перестаёт. Иду и охаю всё, и охаю, остановиться не могу, как пластинка спотыкающаяся. Бывший муж и прежде нос воротил, а теперь и вовсе - знать вас обоих не хочу – говорит. И говорит ещё, что теперь,мол, обузы у него не будет…. Обуза… это сын-то! Как такое сказал? А сказал ведь….

Она говорила и говорила о своих мытарствах, жаловалась и жаловалась, а когда выдохлась, замолчала и только охала потихонечку, словно у неё что-то болело.

Когда она случайно подняла на священника красные опухшие глаза, она несколько оторопело заметила на его щеках мокрые дорожки, исчезающие в чёрной бороде. Отец Григорий заметил её удивлённо-смущённый взгляд и торопливо пробормотал:

– Вот испытание послал вам обоим Господь.

– Зачем же? – не поняла Зинаида.

– Кого любит, того испытует, – сдержанно объяснил отец Григорий.

Зинаида задумалась.

– Выдержишь – и что? – наконец спросила она. – Легче будет?

– Легче. Разве не знаете? Страдания очищают, дарят мудрость и доброту, дают понимание, что такое настоящая любовь, – убеждённо сказал отец Григорий. – Кто много страдал сам, легче и глубже понимает других.

– Да, наверное, – убито произнесла Зинаида, перед которой стояло неузнаваемое родное лицо сына, на котором с такой мукой смотрели на неё заплаканные глаза. – Только сейчас мне до чужих страданий дела нет. Свои бы как-то пережить.

Отец Григорий заметил:

– Сообща, помогая друг другу справиться с бедой - и свою легче пережить.

Зинаида удивилась:

– Об этом я как-то не задумывалась…. Неужто правда так-то?

– Правда. Скажу вам по секрету, – заговорщицки понизил голос священник. – Это проверено тысячелетиями человеческой боли.

Зинаида Лабутина притихла, переваривая новую для неё мысль.

– А что, ещё у кого-то детей отобрали? – напряжённо спросила она.

– Да. Лавина идёт, Зина, – вздохнул отец Григорий озабоченно. – Вовремя не спохватились, не сплотились, предпочитая, как вы вот теперь, горевать и сражаться в одиночку. В одиночку-то со всеми и расправились. И лавина сходит.

– Может, кончится когда? – робко спросила Зинаида.

– Бог знает, не мы.

Почему-то его слова звучали не с грустью, а … с надеждой. И это удивило Зинаиду. Как много чувств и причин, их пробуждающих, она не пережила! К примеру, это непонятное пока смирение, покой и надежда при большой беде.

Атеисты в подобной ситуации взрывались бы, сетовали, канючили, раздражались, плакали, суетились, проклинали, обвиняли - как она, Зинаида. Как, у кого научиться оставаться всегда такой ровной, спокойной и сильной духом? Возможно ли это вообще?

Они вошли в церковь.

– Утром служили литургию, – объяснил отец Григорий, – вечером послужим вечерню, вспомним земную жизнь Господа нашего Иисуса Христа. А потом молебен на новолетие.

– Я о таком ничего не знаю, – призналась Зинаида, – и вообще ничего не знаю. А это трудно – узнать?

– Не трудно. Просите у Бога помощи, и Он поможет: и с людьми сведёт, и с книгами кого пошлёт. Одну могу дать прочесть – Новый Завет, который собран из рассказов о жизни Христа на Земле, которые написали четыре ученика Его, из деяний и писем этих учеников и откровения апостола Иоанна Богослова.

– Много больно, – неуверенно сказала Зинаида.

Отец Григорий отошёл в сторонку, покопался в небольшом книжном шкафу, достал книгу небольшого формата, вернулся.

– Много? – испытующе глядя на Лабутину, спросил отец Григорий.

– Ну, вроде, нет, – признала она.

– Возьмёте?

– Конечно! Я прочитаю и верну.

– Да. Я пойду готовиться к службе, а вы пока оглядитесь, посидите, если устали. Скоро народ соберётся, тогда хождениям конец: в Доме Господнем принято стоять на одном месте, к Богу всей душой устремляться.

Он слегка поклонился и ушёл в алтарь. Зинаида осталась одна. Походив по церкви, полюбовавшись иконами и золотистыми подсвечниками, она села на скамейку у стеночки и открыла книгу, данную ей священником, стала листать, читать некоторые отрывки. Показалось необычным, и она углубилась в текст, набранный мелким шрифтом.

Стал собираться народ – в основном, пожилые, для которых излишества новогоднего стола и надоевшие пустые телепрограммы давно казались пресными и скучными.

Поколебавшись, Зинаида решила остаться на всю службу. В конце концов, что ей делать в новогоднюю ночь одной, без сына? Она и не готовила ничего.

А смотреть до одури телевизор в надежде, что покажут что-то захватывающее или греющее душу ей было скучно и противно: всё равно ж не покажут. Поизгаляются над нищим народом в своих сногсшибательных тряпках и драгоценностях, поблещут ухоженными телами и дорогой косметикой на лице и уедут на иномарках в свои роскошные коттеджи или пентхаусы. Смотреть тошно.

Лучше уж здесь – в тишине и сказке. Ей дали платок, чтоб укрыть голову, и она сняла свою зимнюю шапку.

Уютно было в ласково греющей Зинаиду церкви. Покоем одарил её Бог, надеждою – Богородица. Ничего не зная, ничего не понимая, Зинаида, тем ни менее, всей душой участвовала в происходящем и в особо пронзительные моменты безмолвно, не суетясь, крестилась.

А когда отец Григорий помазал лбы прихожан елеем, и верующие разошлись по домам, женщина встала у образа Пресвятой Богородицы, приникла к защищавшему его стеклу и слёзно молила, молила Заступницу и Милосердицу, чтобы соединила Она её с сыном.

Удалилась она самой последней. Одна женщина удивлённо на неё посмотрела.

– Вы что не торопитесь? – спросила она. – Новый год ведь. Или в вашей семье все воцерковлённые и соблюдают Рождественский пост?

– Что соблюдают? – не поняла Зинаида.

– Рождественский пост, – повторила женщина. – Через семь дней наступит Рождество Христово, и будем разговляться курочкой, свининкой, рыбкой, яйцами и молоком. Веселиться будем о Господе, славить родившегося Младенца Иисуса Христа. Придёте к нам?

– Куда? – растерялась Зинаида.

– В храм на Рождественскую службу.

– Ну, я с удовольствием. А когда?

– Шестого января в десять вечера.

– Да, это я смогу. Спасибо, что пригласили.

– Бог всех приглашает, – сказала женщина, – жаль, что не все отвечают на приглашение.

– Да…, – вздохнула Зинаида, подумав, что сама она за всю жизнь не удосужилась откликнуться на зов Бога, и к чему привело её это пренебрежение?

Отец Григорий закрыл двери, поклонился, перекрестившись. За ним и обе женщины.

Темнота новогоднего вечера празднично  озарялась уличными фонарями. Посыпался снег – медленный, неслышный. Зинаида подумала: как бы волшебно было идти с сыном в такой вот новогодней ночи, дышать несильным морозцем, ловить открытым лицом щекочущие снежинки….

Да, как бы волшебно было бы….

Из сердца снова поднялся плач, сдавил горло до боли. Она с трудом распрощалась со священником и со спутницей и поплелась домой.  Ноги сами привели её к интернату.

Свет в окнах горел, но в них никого не было видно, как Зинаида ни присматривалась. В каком окне её Денисушка? Что он делает? Неужто его наказали?! Её кровинушку?!

У неё закололо в груди. Нет. Ей нельзя болеть. Ей надо сына вызволить, вырастить. А тогда уж и болеть можно.

Электронные часы пикнули полночь. Новый год. От грохота фейерверков в парке Зинаида вздрогнула и невольно обратила взгляд на сверкающие разноцветные огни, гаснущие и возникающие вновь. У всех праздник. Только у Лабутиных и у всех разлучённых семей праздник пронизан горем.

Да. Семьи.

Зинаида очнулась. Она не одна. Отец Григорий сказал, что таких, как она, много. Ей просто надо присоединиться к ним. Или их объединить, если они пока разобщены.

Как говорится, метлой вымести сор легче, нежели одной веткой. Сор – ювенальная юстиция. Метла – русские люди. Она тоже русская. И вместе со всеми поднимется против заграничной заразы, с помощью которой западные идеологи пытаются прижать Россию к ногтю.

Зинаида, повинуясь импульсу, сняла с правой руки варежку, подняла руку и перекрестила интернат. Губы её прошептали:

– Господи, помилуй, спаси моего сына… и всех детей в этом злом доме.

Ей причудилось, будто раскрываются со звоном все окна, и оттуда вылетают дети с белыми крыльями и несутся быстрее ветра по своим домам. Красота….

Оглядываясь на мрачный прямоугольник с гаснущими окнами, Зинаида зашагала домой, преисполнившись уверенности в появившихся вдруг в ней силах.

Она не знала, что в это время Денис, наказанный Велимиром Тарасовичем Фуфайкиным, который должен был покинуть интернат после новогодних каникул, стоял у окна и смотрел на чёрный силуэт за сетчатым забором и глотал редкие слёзы: он знал, что это его мама смотрит на него.

Он заметил, как мама сняла варежку и широко перекрестила его. Денис принял материнское благословение, как настоящий новогодний подарок, и впервые за эти месяцы ощутил радость – тихую, светлую, совсем не похожую на прежние его страсти при победе в виртуальной игре.

Он почему-то тоже поднял руку и перекрестил уходящую маму. И только тогда лёг спать, прислушиваясь к грохоту фейерверков. Вскоре всё стихло, и Денис уснул.

 

 

Глава 20. ВСТРЕЧА ДЕНИСА С ОТЦОМ И С ДУШКОВОЙ

 

Каникулы прошли скучно, неспешно и одиноко. Сменявшиеся воспитатели равнодушно следили за порядком и воспитанниками и никого не одёргивали и не наказывали.

Это было так непривычно, что ребята зашушукались по углам и стали переглядываться. Перемены, что ли, какие грядут, в самом деле? Перемены, между прочим, не всегда ведут к улучшению.

Ждали, что 11 января начнутся новые репрессии. Однако утром и на завтраке Рената не оказалось. Перед уроками прокатился по спальням невероятный слух, что уволены и Велимир Тарасович, и Гузель Маратовна, и злобная Новита Сергеевна, о которой тоже никто не пожалел, даже любители математики.

Урок вместо Совы провела физичка, которая имела нужную специализацию. Она дала новую тему, порешала с учениками задачки и ни словом не обмолвилась о том, что происходит с персоналом интерната.

«Старшаки» заметно привяли, не зная, куда намеревается дуть ветер перемен, и ребята вдохнули забытый запах свободы, ценимый ими за его утрату, и потому волшебный. В обед многие улыбались и удивлялись своим и чужим улыбкам. И ещё всем казалось, что Новый год припоздал и пришёл к ним в интернат только сейчас. Потому что наступает что-то новое, и это здорово!

Скептиков обрывали, чтоб не мешали такому редкостному чувству – радости.

После спокойно проведённых уроков воспитанников отпустили погулять во дворе под присмотром нескольких педагогов.

Дети катались в снегу, прыгали по сугробам, веселясь от души – впервые, как сюда попали. Откуда-то в их сердца вернулась надежда, что скоро они покинут это здание пыток.

Денис прилип к забору, высматривая в каждой женщине маму, и вдруг узнал в мужчине, ведущем под руку изящно одетую женщину, своего отца, Николая Андреевича Лабутина. Женщина что-то выговаривала ему, а он слушал, глядя в землю.

Денис рванул решётку и закричал с какой-то буйной радостью:

– Па-апа-а-а! Па-ап!

Почему он решил, что никогда не искавший по своей инициативе встреч с сыном старший Лабутин вдруг захочет помочь отпрыску и сметёт все преграды, чтобы вызволить его из интерната? Но Денис не мог рассуждать, видя так близко и недосягаемо родное лицо. Он подчинился силе, ожившей в нём, и всё, что чувствовал за эти месяцы, всю свою боль и надежду вложил он в этот свой крик:

– Па-апа-а!

Женщина рядом с Николаем вздрогнула от пронзительного мальчишеского крика, толкнула его локтем, спросила:

– Это что, твой сын? Что он тут делает?

И случилось невероятное: не сбавляя шаг, отец ответил:

– Отдыхает.

Махнул Денису свободной рукой:

– Привет.

И… прошёл мимо.

Прошёл мимо!

Женщина пару раз оглянулась на Дениса, шепнула что-то, но отец пожал плечами и продолжил свой путь прочь от сына.

Денис смотрел ему вслед, пока он не скрылся за углом, а потом, ослабев, сел прямо в снег.

К нему подбежал Гарюха, Евлаш и Мишка Букашечкин.

– Ты чего расселся? – прикрикнул Гарюха. – Сопли мотать собрался?

– Вот… отец… – промямлил Денис.

– Видели мы, – хмуро бросил Евлаш.

– Всё видели, – подтвердил Мишка Букашечкин и с сочувствием помог Денису встать.

– Был бы Кедраш, он бы тебе сказал чего-нибудь такое… нормальное, – вздохнул Евлаш. – Тебе бы легче стало.

– Ну, да, – пробормотал Денис, думая об отце. – Но его нет. Да и чё бы он сказал? Что это новое испытание? Их у меня и так – во!

Он чиркнул рукой по шее.

– Да не парься! – посоветовал Гарюха и отряхнул со спины Дениса снег. – Подумаешь, отец. Нюни не распустил. И чего такого? Он мужик, не баба. Это вон мать бы твоя голосила, а он с чего будет голосить? Ладно, пошли, а то скоро в казарму загонят.

Когда загнали, в спальню заглянул Феликс Иванович и велел Денису:

– Enter, тебя вызывают. Поторапливайся.

Внутри Лабутина что-то сильно толкнулось, прямо до горла.

– Зачем вызывают? К кому?

– Увидишь, – отрезал Хмелюк.

Уходя, Денис обернулся. Его провожали острыми взглядами ощетинившихся волчат. Крикни им Денис «Спасите!», и они рванутся. Во какая сила стала!

Несколько утешенный безмолвной поддержкой товарищей, Денис безропотно зашагал за воспитателем.

Они остановились у кабинета, где до вчерашнего дня была «учебка». Теперь к двери приколот кнопками файл с листом бумаги, подписанной «Комната доверия».

«Ба!» – удивился Денис и без боязни – скорее, с любопытством, зашёл вслед за Хмелюком.

За столом восседала… Люция Куртовна Душкова. Узнав посетителя, она весело сказала:

– О, старые знакомые! Как приятно снова тебя увидеть!

Денис стукнул зубами. Секунда – и он бы кинулся на неё с кулаками, но Феликс Иванович ухватил его за плечи, принудил сесть и не отпускал некоторое время, пока Денис не пришёл в себя.

– Здравствуй, – Душкова невзначай глянула в свои бумаги и тут же продолжила: – Денис. Сразу хочу тебе сказать, что я не ожидала, что ты попадёшь в такие условия. Я хотела тебе только добра. Ты мне веришь?

– Не верю, – тихо пробурчал Денис, с ненавистью уставясь на омбудсмена.

Неужто она и здесь будет его обрабатывать?!

– Помощь нужна? – поинтересовался Феликс Иванович.

Люция Куртовна посмотрела на Дениса, поиграла ямочками на щеках.

– Обойдусь, я думаю. Не съест же он меня вместо конфет. Не съешь, Денисушка?

Тот крепче стиснул зубы и промолчал. Разговаривать ещё с какой-то! Пусть сама с собой разговаривает.

Хмелюк исчез.

Душкова по старинке вскипятила чайник, заварила, налила в чашку, поставила её перед «пациентом», как она про себя называла потенциальных кандидатов на изъятие из семьи. Пока готовила угощение, непринуждённо болтала о погоде, о природе, спрашивала об успехах в школе, кормёжке, вирт-хобби.

Денис старался её не слушать и, когда сильно приставала, отделывался односложными ответами. На предложенный ему чай он покосился и пить не стал. И конфетки ни одной не взял. Вот ещё! Она его в такой кошмар бросила, а он из её чашки её чай будет хлебать?! Х-ха!

– Как ты вытянулся, – говорила Люция Куртовна, – повзрослел. Я думаю, самостоятельная жизнь пошла тебе на пользу. А? Как ты сам думаешь?

– Не знаю. Вам виднее, – презрительно фыркнул Денис.

– Да ладно тебе! Не злись! – улыбнулась Люция Куртовна. – У тебя, когда ты злишься, морщины появляются.

– И пусть себе появляются, – буркнул Денис.

– Ну-у,  морщинистых даже старушки не любят, –  рассмеялась Душкова.

– Без разницы, – буркнул Денис.

Омбудсмен вышла из-за стола, села на стул напротив Дениса, пристально на него посмотрела.

– Мне совсем не нравится, как с тобой тут обращались. Ты стал совсем другим….

Денис равнодушно пожал плечами.

– Что же ты мне не сообщил? – укорила она его. – Я бы непременно тебе помогла!

Денис так же равнодушно пожал плечами.

– Ничего, даю тебе слово, что скоро всё изменится, – обещала Душкова, – и тебе будет здесь хорошо.

И тогда Денис разлепил губы:

– А почему бы меня просто не отпустить домой, к маме?

Душкова окаменела со своей дежурной сладенькой улыбочкой. Затем лицо её расслабилось, и она весело рассмеялась, как будто Денис пошутил.

– К маме? – переспросила она. – К маме? Да неужели ты думаешь, что она тебя ждёт? Ну, рассмешил…. Я ей сколько раз звонила, предлагала ей пересмотреть свою систему воспитания, и что ты думаешь?

– Думаю, что вы ей не звонили, – догадался Денис, и она снова на пару мгновений окаменела; стало быть, правда.

– Я звонила, – слишком уверенно надавила она. – Но ей совсем не до тебя. Ты уж прости за правду. И потом, прости - неё появился любовник.

Она выжидающе уставилась на мальчишку, улыбаясь: клюнет, не клюнет. Денис снова пожал плечами.

– Любовник – это клёво. Хоть не одна будет.

Душкова подавила удивление. По-другому стал разговаривать мальчик. Похоже, интернат сделал из него трудного «пациента». Ну, ничего, ничего. В арсенале у Душковой имеются такие инструменты соблазна и воздействия, против которых Enter не устоит, как бы его не отговаривал Денис.

Когда душа у ребёнка двоится, раздираемая страстью, увёртливостью и уверениями взрослых, что эта страсть пагубна, его легче всего переманить на свою сторону, а там уж он сам стремительно упадёт. Проверено веками.

Люция Куртовна встала, погладила дёрнувшегося Дениса по голове материнским жестом. Денис закрыл на мгновенье глаза, сглотнул. Душкова отвернулась, не сдержав довольную ухмылку: какой ребёнок не откликнется на жалость и ласку?

Вот и первый шажок на пути к превращению в стадо. Как тут не вспомнить незабвенного Пиноккио, попавшего в Парк Развлечений, где маленькие хулиганы и лентяи, предоставленные власти соблазна, становились ослами и трудились затем на хозяев всю оставшуюся жизнь!

Принцип Пиноккио отлично действует в современных методиках порабощения и зомбирования! Это прелесть, что за принцип! Ему памятник пора поставить!

Мой дорогой Enter-Пиноккио, ты и не заметишь, как напялишь на себя ослиную шкуру!

Какой здесь простор для деятельности! Больше ста Пиноккио, изъятых у пап Карло из их каморок! И к каждому надо подобрать золотой ключик.

Ну, за этим дело не заржавеет. Личные дела, личный контакт, наблюдение в группе, и он у тебя на крючке. Вернее, на уздечке. Как ослик. Полноправный член ослиного стада.

Люция Куртовна положила на блюдечко пирожное, поставила перед Денисом.

– Не куришь? – спросила она, будто невзначай.

– Нет.

– А я думала, тебя тут научили… Ребята в интернате, прямо скажем, не «золотая молодёжь»; могут всякому научить – в основном, к сожалению, плохому.

Денис упорно не отвечал.

– Но у тебя, я погляжу, сильная воля – ого-го! Это ты молодец, что не поддался.

– Медаль за это дайте, – бросил Денис, – а лучше – домой отпустите.

«Так. На диалог вышел. Превосходно!».

Омбудсмен обрадовалась, но вида не подала, чтобы не спугнуть.

– Ты сам подумай, – проникновенно начала она, – ты же у меня умный мальчик: к кому я тебя отпущу? Куда? Как?

– К маме. Домой. Ворота откройте, я и был таков.

Люция Куртовна повздыхала, покачала головой.

– Денис, Денис…. Да я бы с радостью: не представляешь, с какой! Но мама твоя о тебе позабыла, носа не кажет в органы опеки и попечительства, в социальный комитет, в школу, в управление образования, в администрацию, наконец. Был ты – её не было, нет тебя – и её нет. Всё остаётся на своих кругах. Неужели тебе так хочется вернуться в пустой дом к равнодушной женщине, которая просто называется твоей матерью, а самом деле ею не является?

– Она меня любит, – хмуро отозвался Денис. – А вы меня?

Душкова от неожиданного вопроса замешкалась.

«Ого, какой сообразительный! Где он этому научился? А ведь я предупреждала, что репрессиями и телесными наказаниями ничего толкового не добьёшься. Сперва приручи, найди болевые точки, а потом безболезненно бери его и толкай в бой: зависимость от системы удовольствий и наказаний уже закреплена. А тут – как теперь работать? Единственное, что осталось – его страсть к виртуальной игре».

Она выдохнула, улыбнулась, нежно взъерошила Денискины волосы.

– Конечно, люблю, – сказала она. – Ведь ты сам по себе необыкновенный, одарённый, тонко чувствующий человек. Я, как бы это сказать… настроена с тобой на одну волну.

Денис исподлобья на неё посмотрел и выразился:

– Если на одну волну, то вы наверняка чувствуете, чего я хочу.

Душкова широко улыбнулась, но глаза её источили ледяной яд.

– Мне хочется, чтобы мы друг другу доверяли, Денис, – произнесла она мягко.

– А мы доверяем. Я доверяю вам свои секреты, а вы доверяете меня ментам.

Люция Куртовна едва заметно поморщилась.

– Что ж делать, если процедура такая, – виновато пояснила она.

– Какая процедура? – спросил Денис.

– Процедура изъятия, – машинально ответила она и пару раз моргнула, сообразив, что проговорилась.

Тут же сделав вид, что ничего такого страшного она не сказала, чиновница с преувеличенной радостью заговорила:

– Ой, Дениска! Совсем из головы вон! Что мне для тебя дали! Ну, не лично для тебя, а для моего племянника, на день рожденья, который у него через полтора месяца. Тебе должно понравиться.

Она порылась в сумке и достала диск.

– Что это? – подозрительно спросил Денис.

– Новая игра, – торжественно объявила Душкова. – Такая новая, что я даже названия не знаю. Крутая – жуть!

– А кто вам дал? – так же подозрительно спросил Денис.

– У моего сослуживца знакомый работает в сфере компьютерных игрушек и программ. Он и дал. Говорит, это только для мастеров! Посмотришь? Я-то в таких сложных материях не разбираюсь.

– А чего мне смотреть? – отказался Денис.

– Да просто глянь, действительно ли хорошая игра, – попросила Люция Куртовна. – А то дам племяннику, а вдруг это дрянь какая-то?

Она включила стоявший в бывшей «учебке» компьютер, которого прежде тут не стояло. Вместе с Душковой, видно, переехал.

– Ничего, Дениска, всё теперь здесь изменится к лучшему, – говорила улыбчивая женщина, занимаясь копированием игры с диска на компьютер. – Я тебе помогу. Чуть какая проблема – тут же ко мне беги, договорились? Помни, что ты очень нужен своей стране. Здесь, в интернате, ты будешь ограждён от насилия и обид матери. Ты получишь прекрасное образование и духовное развитие: у нас много интересных методик развития личности – сайентология, например, или буддизм. Здесь ты станешь настоящим воином света! Разве это не достойное будущее? Хочешь стать настоящим воином света, а? Все мальчишки хотят сражаться....  Ну, вот, скопировалось.

Она с удовлетворением обозрела дисплей. Взглянула мимоходом на часы и спохватилась:

– Ой! Меня же у Крисевич ждут! Побежала, побежала! Я тебя здесь оставлю, ладно? Не стесняйся, садись за компьютер, никто тебя больше за это не обидит. Я лично прослежу, чтобы тебя каждый день пускали сюда играть. Ну, счастливо! Удачи!

Она взяла со стола папку с бумагами и убежала, цокая каблучками.  Денис смотрел на монитор и не шевелился. Он молился, чтобы омбудсмен скорее вернулась и избавила бы его от тяги нажать кнопку Enter. Без неё сражаться со своей страстью становилось невмоготу. И чем дальше, тем меньше оставалось сил на сопротивление.

В конце концов, Enter пересел за компьютер, привычно положил руки на мышку и клавиатуру, вчитался в текст, рассказывающий о правилах игры. Вроде, ничего особо сложного. И Enter кликнул на «Начало игры».

Первый уровень он начинал два раза. На третий – перешёл на второй уровень. Увлёкся, заиграл в полную силу и забыл о времени, о страхе, о маме, интернате и Душковой.

Люция Куртовна на пару миллиметров открыла дверь и улыбнулась, увидев Enterа за компьютером.

«Славненько, славненько, – радовалась она. – Ещё чуть-чуть, и он будет наш. Я же говорила, что здесь нужен индивидуальный подход. Сломать человека можно не только пытками, но и «медными трубами», и потворством его страстей. А всё вместе – и плеть, и пряник – дают прекрасный результат».

Она тихонько удалилась в кабинет Крисевич. Бледнокожая лупоглазая Алла Викторовна угождала ей по полной программе, зная, что от этого нового сотрудника зависит не только будущее интерната, что её абсолютно не беспокоило, но и её собственное будущее, которое её, конечно, весьма занимало.

Люция Куртовна благосклонно принимала ухаживания начальницы и оживлённо рассказывала, как ей удалось начать перевоплощение Дениса Лабутина в Enterа.

– Когда я его увидела в первый раз, – говорила она, – он уже был Enterом, понимаете, Алла Викторовна?

– Понимаю, – лебезила Крисевич.

– Я направила к вам уже готовый материал для создания послушного члена толпы, процесс которого нам активно помогает внедрять Запад. В частности, Соединённые Штаты Америки.

– Понятно, – угодливо вставила Крисевич, напряжённо следя голубыми навыкате глазами за каждым движением омбудсмена.

– И вот я прихожу к вам для простой инспекции по сигналу своего сотрудника, и что обнаруживаю?

– Что, Люция Куртовна?

– Благодаря вашим драконовским методам, которые я решительно не одобряю, и результат которых вы наблюдаете в лице спальни двести двадцать девять и некоторых девочек – Нади Ляшко, например, – в вверенном Вам интернате эксперимент по созданию толпы, пригодной для политического и военного давления, чуть было не провалился! Взгляните: Enter почти стал Денисом! Это Ваш огромный просчёт. Неудача. Провал. Если б не сигнал от вашего сотрудника, мы имели бы здесь… чёрт те что! Этот ваш Кедраш чуть было не организовал у вас под носом православную общину! Это уж просто безобразие!

Она перевела дыхание

– Вы вообще представляете, чем грозит нам вера воспитанников в Бога?!

– Ну…, – растерянно начала Алла Викторовна, бледнея и в то же время покрываясь розовыми пятнами.

– Да? Что – ну? Не представляете?

– Ну… может быть… они будут более… послушны… управляемы, – глубокомысленно изрекла Крисевич.

Люция Куртовна чуть не расхохоталась ей в лицо.

– Ничего подобного, голубушка! Даже не мечтайте! У них появится стержень, корни, за которые они будут держаться, сопротивляясь нам и нашей программе. Они насмерть будут стоять, как этот ваш проклятый Кедраш, и не станут нашими: покорными, тупыми, зомби. Мы не сможем ими манипулировать, а тогда… зачем они нам? Зачем тогда вообще мы внедрили в России ювенальную юстицию, от которой, между прочим, на Западе тоже зачастую страдают невиновные.

Душкова налила себе воды из чайника, выпила мелкими глотками, посмотрела на золотые часы, матово переливающиеся на запястье.

– Пойду гляну, как он, а то через несколько минут полдник. Вы поняли, надеюсь, Алла Викторовна? Ещё раз просмотрите  личные дела наших «крошей», найдите у каждого – снова, чтоб не ошибиться – слабости и страсти. Перепишите  их для меня, и я начну работать. От вас же требуется полное содействие.

– Конечно, Люция Куртовна, – елейно пролепетала Крисевич.

Выходя, Душкова с радостью пробормотала про себя: «Как же хорошо, что мы избавились от Кедраша! Как славно!».

К «учебке» она подобралась тихохонько, чтобы не спугнуть страсть мальчишки. Приоткрыла дверь, и сердце её ликующе забилось: Enter сидел за компьютером и погрузился в игру, как казалось, до беспамятства.

Душкова полюбовалась делом своих рук. Жалко прерывать. Оставить его здесь, пока не наиграется? Хотя лучше наоборот: пусть уйдёт с неутолённой до конца страстью. Так проще манипулировать.

– Денисушка, – ласково проговорила Люция Куртовна, распахивая дверь, – не устал, родной?

Enter вздрогнул и перестал нажимать на «мышку» и клавиши. Обернулся.

– Не устал, – ровно ответил.

В глазах его не было блеска горения, и это озадачило омбудсмена.

– Понравилась игра? – спросила она.

Enter посмотрел на дисплей, подумал.

– Ничего, – наконец, похвалил он. – Крутая.

– Крутая? Что ж, отлично. Ты можешь идти. Как раз сейчас будет полдник, а потом – ты же уроки ещё не сделал?

– Ыкы, – без слов промолчал Enter и вылез из-за стола.

Намётанный глаз Люции Куртовны заметил, что виртоман чуть задержал на экране взгляд.

«Значит, зацепило. Ах, какой удачный день сегодня!», – восхищалась женщина, у которой было два мужа и ни одного ребёнка. А у третьего мужа дети вели самостоятельную жизнь и навещали отца по праздникам. Что очень удобно.

Без детей вообще лучше, чем с детьми. Зачем их рожают одиночки или те, у кого они уже есть?! И, правда, умалишённые какие-то…. Благое дело – освободить несчастных от мук и маеты ращения и воспитания. Родили – спасибо! Остальным займётся правильное государство, которое строится с помощью Запада – США и Европы; и с востока – Китая и Японии.

Может, все вместе они сделают, наконец, из России удобоваримую цивилизованную страну с приоритетом материального, а не духовного начала? Дай-то Бог!

Люция Куртовна невольно усмехнулась: до чего эти религиозные предрассудки липучи! Так и лезут в речь и в мысли. Да, сильно, сильно надо работать, чтобы искоренить веру в никому ненужного в современное время Бога. Отрадно, что подавляющее большинство детей не знают о Боге. Не знают Бога – узнают сатану.

Люция Куртовна хихикнула про себя. Кто не верит в Бога, не верит и в сатану. И все мы, умерев, попадём в ничто. Или к кому-нибудь из них.

Она открыла органайзер и написала, что завтра Enterа на игру не брать, выждать три дня, а лучше – четыре. А потом пустить. И он будет ей принадлежать с потрохами и костями.

Enter плёлся на полдник выпотрошенный и снова одинокий. Да, он, конечно, виртоманил, но…. Ему как будто остановили сердце, а когда запустили снова, оно перестало чувствовать. И даже игра не вызывала в нём былого озарения, азарта и счастья. Он вяло спросил себя – почему так? Но не ответил: не хотелось думать; не моглось.

И вообще, зачем в себе копаться? Умерло и умерло, и ладно!

 

Глава 21. НОВЕНЬКИЕ

 

Звонок на полдник застал Дениса на середине дороги в столовку, у перехода его остановил Феликс Иванович, рядом с которым стояли два мальчишки одного возраста с Денисом и девчонка помладше на год. Все трое худые, замороженные, бледные, будто и впрямь из холодильника взялись.

– Enter, – сказал Хмелюк. – Забирай двух новеньких – их определили в вашу спальню, а я девчонку отведу. Кира, идём. А это – Валя Цифринович и Ваня Лапчик. Киру отведу, подойду к вашему столу. И чтоб не баловать мне!

Денис пожал плечами.

– Да пожалуйста.

Он посмотрел вслед Кире и подивился, какая толстая и длинная у неё коса и как неслышно, плавно, будто скользя, она ходит. Он сморгнул свой потрясённый взгляд и обратил внимание на других новеньких.

– Привет, и всё такое, я Денис, – сказал он.

– А воспитатель сказал, что ты какой-то Enter, – проговорил Валя Цифринович.

– Это они мне прозвище дали, ну, то есть, не они, а ещё в школе…, а тут закрепилось, – пояснил Денис. – Но я на это прозвище не отзываюсь больше. А кто назовёт – отлуплю. Это понятно?

– Понятно, – откликнулся Ваня Лапчик. Его уши смешно оттопыривались, но лицо было вполне симпатичным.

– Голодные?

Ваня сглотнул и кивнул:

– Всегда.

– Собирайте ноги и вперёд, – велел Денис и чуть подтолкнул их к столовке.

Он посадил их по обе стороны от себя. Притащил на подносе три стакана какао с плёнкой и булки, поставил перед новичками. Жители спальни двести двадцать девять взирали на происходящее безмолвно. Усаживаясь, Денис обратился через стол к Гарюхе.

– Новеньких прислали: Валёк Цифринович и Ванёк Лапчик. И ещё девчонку. Одноклассница, что ли?

– Сестра, – поправил Валёк. – Мы с ней двойняшки.

– Непохожи, – заметил Денис.

– А похожи только близнецы, – объяснил Валёк. – Двойняшки всегда разные.

Миша Букашечкин пожалел:

– Худо вам здесь придётся – абзац просто.

Лицо Вали Цифриновича окаменело. Помолчав, он пожевал булку, попил какао вместе с плёнкой и проговорил:

– Всяко лучше, чем дома.

Ребята переглянулись: ничего себе – лучше!

– Здесь – лучше?! – недоверчиво переспросил Колька Евлаш.

– Спятил, – убеждённо поставил диагноз Саша Рогачёв.

– Ты просто сюда не тогда попал, – сказал Щучик. – Вот осенью бы….

– Да, щас хоть дышать можно иногда, – подтвердил Певунец.

Валёк дожевал булку, допил какао, внимательно осмотрел донышко стакана, подобрал с блюдца булкины крошки.

– Не, – уверенно сказал он. – Дома хуже. Там ни булок, ни какао.

– А что? – спросил Миша Букашечкин.

– Иногда макароны. Иногда старый хлеб, – перечислил Валёк Цифринович, – а вообще – объедки всякие, если мать с отцом не доели и обрякли.

– Чего сделали? – не понял Гарюха.

– Не доели и обрякли, – повторил Валёк и расшифровал: – Опились вусмерть и забыли, чего не доели.

– Не может быть! – выдохнуло сразу несколько голосов.

– У нас тоже туго с едой приходилось, – признал Денис, – но мама всегда старалась, чтоб я сытым ходил.

– И моя!

– И моя тоже!

– Да у всех, – подытожил Гарюха, оглядев своих подопечных.

– А чего вас из семьи изъяли? – озадаченно поинтересовался Певунец.

– А били нас, – охотно поделился Валёк, – в школу не водили, не одевали, не кормили толком. Из соседей кто помогал – вот поп один, отец Григорий, а ещё бабка одна, Раиса, и тётка Зульфия, а так и всё. Кто-то из них и написал в органы опеки. Скорее, баба Рая. А, может, ещё кто. Не знаю. Здесь-то, говорят, всегда кормят, одёжку дают, в школе учат. Я буду здорово учиться, чтоб нормальные деньги зарабатывать. Заработаю – буду помогать тем, кто мне помогал, и таким, как мы с Кирой.

– Эй, трескотня, хватит базлать! – ворвался в Валькин монолог грубоватый презрительный бас «старшака» Хамрака.

Валёк и Ванёк вжались в стулья. Внутри Дениса спокойное море, едва плескавшееся с утра, закипело и вырвалось брызгающейся волной.

– Отвянь, Хамрак,– бросил он, вставая. – Тебя что, звали?

Влад Хамракулов, прищурившись, пожевал во рту язык.

– А меня звать не надо, Enter, – зловеще проговорил он. – Я сам вижу, где порядок следует навести.

– А кто тебя шерифом назначил? – бесстрашно усмехнулся Денис. – Пуга? Крыса? Ой-ёй, прости, не догадался: ты засланный Душечкой шпион!

– Кем? – нахмурился Хамракулов.

– А дракон новый – Люция Куртовна Душкова. Ты к ней не ходил, что ли?

Денис нёсся вперёд, не сбавляя на поворотах.

– Кто к ней на обед попадает, либо в дракона превращается, либо в козявку с переломанными ножками. Но всех она коллекционирует. Булавками к стенке прикалывает и глядит, как они мучаются. Класс, да? Так чего ты к нам пристал, Хамрак? Драконесса приказала?

Рядом с Хамракуловым появился Славка Кульба.

– Чё за базар? – нагло присвистнул он. – Страх в клозете потеряли?

Хамракулов ухмыльнулся:

– Пищит какой-то мумрик в мышеловке.

– А где наша кошка? – насмешливо промяукал Кульба и выставил вперёд руки с растопыренными пальцами.

Денис спокойно посоветовал:

– Ты бы, Славка, маникюр бы себе сделал, что ли. А то давай, я подстригу, не побрезгую.

«Старшак» посерьёзнел, набычился. Опустив, руки, он сжал кулаки.

– Нарвался ты, Enter, круто, – процедил он. – Ты, чё ли, мечтаешь, чтоб власть наша кончилась? Забудь. Мы при любом режиме нужны, так что пиши завещание.

– Сам пиши, – возразил Денис. – И новеньких не трожьте.

– Как это – не трожьте? – будто удивился Кульба. – Совсем?

– Совсем, – подтвердил Лабутин. – Или тебя чесотка замает, если ты кого не побьёшь?

Кульба скривился:

– А чё? Точно! Замает!

– Нельзя традицию нарушать, Enter, – назидательно пронзительно Хамракулов. – Это вредно.

Денис вздохнул.

– Ну, дети малые просто, честное слово.

И получил удар в живот. Двести двадцать девятая спальня секунд десять стояла над избиваемым Лабутиным, а потом бросилась на помощь, молотя, куда ни попадя.

Ванёк и Валёк не ввязывались в драку; стояли поодаль и круглыми глазами смотрели на свалку.

Свалку вскоре раскидали воспитатели. К Вальку подбежала Кира, выясняя, не пострадал ли он. Брови её сошлись на переносице.

– Совсем с ума сошли, – пробормотала она, со страхом поглядывая на помятых «старшаков». – Зачем лупить друг друга, когда и так жить страшно?

Вставшая рядом с ней Надя Ляшко поддержала её:

– У мальчишек вечно драки на уме.

– Не лезьте к нам, пожалуйста, – со слезами в голосе попросила Кира и взяла брата за руку.

– А с тобой мы после разберёмся, ягодка, – пообещал Хамракулов, впиваясь в тоненькую фигурку жадным противным взглядом. – Где-нибудь в закуточке платье-то задерём и побалуемся, тебе ж не впервой, а?

Девочка застыла. Отпустила брата. Краски на её лице пропали, как стёрлись ластиком. Кульба хохотнул:

– Приятен секс с родным папашкой, а, девочка? То есть, женщина?

– Баба, то есть! – заржал Хамракулов.

Одного взгляда на Киру хватило, чтобы понять: её и вправду насиловал родной отец. Но ни одной слезинки не потекло по впалым щекам. Только полыхнуло от неё такой болью, что ребята притихли.

– Ну, вы сволочи, – тихо прорычал Лабутин и со всего маху засадил в челюсть сперва Хамраку, потом Кульбе.

Он их бил, пинал и кусал, будто загнанный зверь  настигнувших его охотников, и не видел ничего вокруг, только мёртвое лицо девочки, заслонившее в Денисе весь остальной мир. Даже виртуальный.

Его выхватили, оттащили к стене и держали, пока не прибежала медсестра, только сегодня начавшая работать в интернате вместо Гузели Маратовны Гинзулы. Она ахала, причитала, пребывая в совершенном ужасе от интернатского контингента, но быстро делала своё дело: осматривала, мазала, нажимала, вливала успокоительное в рот, вытирала кровь.

– Совсем с ума посходили, – сердито проворчала медсестра, закончив процедуры. – Чёрт, что ли, в вас всех вселился?!

Она посмотрела на Киру, которую обнимала за плечи Надя Ляшко, и озабоченно спросила:

– С тобой всё в порядке?

– Да, Евгения Леонидовна, – едва слышно ответила Кира.

Надя сердито сказала:

– Да ничего с ней не в порядке! Разве сами не видите? Этих дураков давно в карцер надо посадить. И не на час, а на год, чтоб научились сперва разговаривать, а потом махаться. Неандертальцы.

– Че-го-о?! – возмущённо протянул Хамрак. – Это кто тебе неандертальцы?!

– Вы оба, – бесстрашно назвала Надя.

– Мало получала?

– Ни копейки, – фыркнула Надя. – И от тебя – не собираюсь.

– Ты, сука! – рванулся к ней Хамрак, но перед ним встали Гарюха и Миша Букашечкин.

– Остынь, Влад, – веско произнёс Гарюха. – Вас двое, а нас – войско. Подавим.

– А будешь к младшим приставать, мы тебе «тёмную» устроим, – пригрозил всегда тихий и застенчивый Миша и оглянулся. – Правда же?

Ребята не враз, по одному кивнули, поддерживая Мишкино обещание.

Медсестра печально вздохнула и откровенно сказала:

– Здесь у вас просто бедлам и «дедовщина». Зачем я только во всё это ввязалась? Лучше б в поликлинике пахала. Там хоть пациенты не дерутся.

Она собрала аптечку, взяла за руку Киру.

– Пойдём-ка со мной. И ты тоже... как тебя....

– Надя.

– И ты, Надя. С этим что-то надо делать

Она увела девочек в медкабинет.

«Старшаки», провожаемые злыми дерзкими взглядами малышни, удалились, пытаясь хорохориться и обещая наябедничать Крысе или Пуге или малознакомой, но наверняка такой же вредной и жестокой, хоть и под сладким соусом, Душечке.

Победители вернулись в место дислокации – спальню двести двадцать девять, оживлённо переживая первое в интернатской жизни восстание. Новенькие в обсуждении не участвовали, больше слушая о том, что было перед их приходом, и тем могло бы грозить буквально в новогодние каникулы их безрассудное сопротивление «старшакам». Ванёк и Валёк воспринимали страшилки с открытыми ртами. У Вани вырвалось как-то:

– Не, такого не может быть! Чтоб – такое!

В ответ ему показали шрамы, следы от прижигания сигаретами и синяки – у кого фиолетовые, у кого жёлтые.

Валёк на все рассказы о наказаниях и о запретах Устава только плечами пожал.

– У нас примерно так же дома было, – сказал он. – Только плохо кормили. Скорее, не кормили, чем кормили.

– Так бывает? – не поверил Миша Букашечкин.

– У нас бывает, – сказал Валёк. – А вас разве не били дома?

– Вот ещё! Ничё нас не били! – возмутился за всех Гарюха.

–  Сироты, что ли?

– Ничё не сироты! По мелочёвке сюда угодили, представляешь? – зло бросил Щучик.

– Как это? Всё у вас, значит, тип-топ было, и вдруг сюда загребли? – вскинул брови Ванёк Лапчик. – Так не бывает!

– Теперь запросто бывает, – сказал Певунец. – Я сдуру пожаловался омбудсмену, что родители заставляют меня на вокал ходить в «музыкалку», и мне, типа, неохота и утомительно. И лучше б мне отдыхать в это время дома или по улице пошататься. Она и постаралась: сюда меня запихала без права общения с родаками.

– А я долго ревел, что мне байк новый не покупают, – вздохнул Щучик, – и бабка-соседка накапала, что предки меня ущемляют и оттого я несчастный. А старый байк совсем ничего себе был, ездить на нём сколь хошь можно. Хоть двадцать лет.

– Ничё себе! – поразился Валёк.

– А я наябедничал, что меня дома заставляют посуду мыть, убираться, в саду копаться, – рассказал Колька Евлаш.

– Чё, правда? Такая ерунда? – воскликнул Ванёк.

– Честно.

– А меня по бедности мамы, – признался Саша Рогачёв. – Типа средств не хватит меня вырастить.

– А ты? – обратился к Денису Валёк. – Тебя били и унижали?

– У меня..., – замялся Лабутин. – Ну... у меня всего понемногу. И в этом «понемногу» много виноват я. Больше никто. Душкова меня подцепила, а я рад стараться.... Выложил, чего не было. Дурак, короче.

Новенькие недолго думали:

– Точно, дурак. И все вы тоже.

Двести двадцать девятая нахмурилась, обиженная попрёком, а потом вздохнула и понурилась: чего уж говорить....

Саша Рогачёв произнёс в пространство:

– Мы-то, хоть дураки, а ещё дети. Ляпнуть дурость – это нам нефиг делать. А взрослые-то почему такие дураки? Или они думают, что мы не вырастем, а они не постареют? На пенсию свою не выйдут? Вот отыграемся тогда.

Мальчишки переглянулись с таким видом, будто им открылось нечто неслыханное. Гарюха выдохнул коротко воздух из лёгких.

– Я ещё и не такие истории слышал, –  зло сказал он. – У моих знакомых забрали трёх детей просто из-за квартиры. А суд признал, что всё незаконно, и детей должны были вернуть, а они бац – и обвинили дядю Олега, будто он изнасиловал Галку, свою старшую дочь.

– А чё, он не насиловал? – ёжисто спросил Валёк, и мальчишки вспомнили про его сестру Киру.

– Точно нет, – заявил Гарюха. – Её докторишка смотрел, понятно? И ничего! Но дядю Олега всё равно посадили.

– Для профилактики, это факт, – буркнул Валёк.

– Ты его знаешь?

– Не знаю, и чё?

– А то. Не знаешь, не болтай,– запретил Гарюха, помолчал и признался нехотя: – Я вообще в упаде был: его Галька оговорила, что отец с ней что-то делал. Я у неё потом пытался выпытать, с чего она вдруг наврала.

– И чего она? – спросил Певунец.

– И ничё. Молчала. Упёрлась ушами в крышку гроба и рот на задвижке.

– Нагрузили, значит, – понял Певунец.

– Оболтали. Одурманили, – дополнил Щучик.

– Обработали, – уточнил Денис. – Это они здорово умеют. Опутают так, что и маму грязью обольёшь, да не поймёшь, когда и какими словами это сделал.

И зыркнул зло куда-то в сторону двери.

– А я ещё историю знаю! – похвастался Дима Чепеленко – один из группы спальни двести двадцать девять, которая жила как можно тише и неслышнее, чтобы не напороться на наказание воспитателей или заинтересованное внимание «старшаков».

На него посмотрели, и он выложил:

– У нашего соседа Лапшина четверо: двое от первой жены, двое своих. Он воще хорошо бабки сечёт, за бедность его не посадишь, и воще клёвый мужик. Но у детей жены дед – «шишак» из Газпрома. И старшего Тимофея этот дед в четырнадцать лет забрал его. Сперва, типа, на выходные, а потом насовсем. Ну, соседи тыр-пыр, хотели его вернуть, и тогда этот дед Лапшина посадил.

– И как он его посадил? – спросил Гарюха.

– Запросто. Тимофея обработали, как эту Гальку твою, и он заявил, что отчим его бил.

– А на самом деле не бил? – прищурился Валёк Цифринович.

– Как же – бил! И пальцем не трогал! – убедительно воскликнул Дима Чепеленко. – А только ему тоже не поверили и посадили. А дед и младшего Алёшку скоро к себе забрал. Изъяли его. Вот так вот.

– Слово-то какое – изъяли... брр! – передёрнулся Олег Шибанов – тоже из «незаметной» компании. – «Изъ-я-ли». Будто мы какие-то машины или информация какая-то. А у моей двоюродной тётки шестерых детей отняли.

– А чего так? – спросил Денис.

– Одна живёт. Муж откинулся четыре года назад.

Олег помолчал и добавил:

– А старшую Катюху в приюте типа нашего изнасиловали. И замяли всё. Никто, типа, не виноват.

– В приюте? – повторил Гарюха. – Тогда ясно.

– Чего тебе ясно? – вскинулся Валёк.

– Ты с нашими девчонками разговаривал? – повернулся к нему Гарюха.

– Когда мне ещё? – попятился Валёк. – Я ж только поступил.

– И лучше не говори, – предупредил Гарюха. – А то пошлют или поколотят.

– А в моём классе училась девчонка из приёмной семьи, – рассказал Певунец, – так она каталась на катке, грохнулась, синяки там всякие, и её тут же – вжих! – обратно в приют! Окнуть никто не успел! Уж как Танька не упиралась! Рыдала, вопила, из дому сбегала на вокзал, но её поймали и всё равно в приют запихали.

– Ни фига! – ахнул Дима Чепеленко.

– Ага.

– С другой стороны, – задумчиво произнёс Миша Букашечкин, – если у вас дома творилось то же, что у нас в интернате - разве что в психушку не сдавали, как нас, тогда вы ничё не теряете. Ну, бить, может, будут меньше. Но могут и больше. Кто их, взросляков, разберёт?

Так они болтали до самого ужина, не потревоженные никем.

 

Глава 22. УРОК ИСТОРИИ

 

Звонка, сзывающего всех в столовку, Денис почему-то ждал с волнением. Сперва не понял, почему, а когда увидел впереди себя длинную толстую косу, с изумлением понял, что ждал и боялся до бессилия в коленках встречи с Кирой.

Чего это с ним такое? Никогда он девчонок не боялся. Разве что в подготовительной группе детского сада одну, особенную...

Кира шла с Надей Ляшко и её одноклассницей Ларисой Адеевой, и Денис обрадовался: от Нади он всё про Киру вызнает!.. Если, конечно, Кира захочет, чтобы о ней что-то знали, а Надя сочтёт правильным снабдить Дениса ценной информацией.

Два этих условия донимали Дениса весь ужин. Хорошо, что он короткий: чего там – заглотнул, запил и готово. Он сел так, чтобы видеть Киру и частенько поглядывал на неё, мечтая её от кого-нибудь и чего-нибудь спасти. Он твёрдо решил, что не будет трусить, если Кире понадобится защита.

Но ничего такого не произошло, хотя старшие мальчишки посматривали на неё иногда особенным противным взглядом. Надя и Лариса быстро увели новенькую, и никаких покушений не произошло. Что хорошо, учитывая странную слабость в коленках.

На другой день перед началом уроков Дениса поймала Душкова и, светясь ямочками на щеках, проворковала:

– Денисушка, как ты, солнышко? Всё в порядке?

– Ничё, – неохотно буркнул Лабутин.

– Слушай, я хотела пригласить тебя в какую-нибудь игру сразиться.

Омбудсмен смотрела доброжелательно и излучала флюиды комфорта.

– Я за тобой зайду, – пообещала она.

Денис равнодушно пожал плечами:

– Ладно.

Она задержала на нём испытующий взгляд, снова улыбнулась. Денис вернулся в класс, сел рядом с Колькой Евлашем, открыл учебник по математике, сделав вид, что читает. Проницательный Колька ткнул его в бок.

– Чё, самый умный?

– Отвянь, – огрызнулся Денис.

– А если повежливее?

Денис неохотно поднял на него глаза, подумал.

– Отвянь, пожалуйста, а то урою.

Колька взметнул брови.

– Фу-у, как грубо! Ботаник!

Но отстал. А тут звонок оглушительно ударил по ушам, и Лабутин привычно зажал ладонями уши.

– Замонали, – тихо проворчал он. – Глухие тут все, не услышат.

Непонятно, почему, вспомнился отец – как на крик Дениса он равнодушно отмахнулся и ни разу не обернулся на сына. Это воспоминание выжгло слезу, и Лабутин поспешно заморгал: нечего слабость показывать! Подумаешь, отец отвернулся. Родной папа Вальки и Ваньки избивал их, Киру насиловал!.. Так что у Дениса в отношениях с отцом – просто блеск: ни-че-го! Оказывается, это совсем неплохо.

Проскочила математика с новой темой – непонятной, потому что были непонятные предыдущие (а по ней, между прочим, когда-то будут экзамены). Протягомотился русский язык (кому он нужен, Денис писателем становиться не собирается). Проползла литература (вот уж вовсе бесполезный предмет!).

Обед. Денис воспрял духом, не ясно сознавая, почему. Заметил толстую девичью косу, разделяющую спину надвое, и едва скрыл половину волнения.

– Ты чего такой? – спросил его черноволосый Игорь Вострокнутов.

– Какой тебе ещё? – огрызнулся Лабутин.

– Странный…

Догадался, зыркнул по сторонам, придвинулся:

– «Дурь» где-то надыбал?

– Спятил, – убеждённо ответил на это Денис. – Какая в банку дурь?!

– Тебе виднее, – заговорщицки прошептал Игорь.

А Миша Букашечкин солидно одёрнул приставалу:

– Отойди от него. А то шандарахнет, золу от тебя собирать придётся.

– Отчего это он меня шандарахнет? – ощетинился Игорь. – Я ему ничё не сделал.

– От влюблённости, балбес, – ласково сказал Миша.

Игорь разинул рот, а Денис покраснел и шандарахнул и Игоря, и Мишку, чтоб не болтали всякую чушь. Разозлился так, что сел со своим подносом спиной к девчачьему столу и молниеносно слопал свою порцию, не заметив вкуса.

Злобно глядя прямо перед собой, размашисто шагая, он отнёс поднос с грязной посудой на конвейер и, сунув руки в карманы, продефилировал по столовке до дверей с видом полного равнодушия, но стиснув до боли зубы.

В переходе между зданиями он столкнулся с Михаилом Натановичам и пробормотал «Здрасьте». Галайда было начал:

– Денис, я тебе что сказать хотел…

Но тот не остановился, чувствуя, как горят щёки, и боясь сорваться и нагрубить. А хуже того – расплакаться.

В классе он достал из пакета учебник истории и открыл его где-то в середине. Капец, теперь насмешек не оберёшься…

Вдруг перед ним всплыло ясное лицо Серафима. Он словно хотел сказать что-то, но хотел, чтобы Денис догадался сам. Эх, был бы он сейчас рядом! Нипочём были бы насмешки!

Но, в конце концов, Денис устал слыть за слабака. Он сам не постоит за себя? Да запросто постоит! Недаром ведь Серафим был в его жизни. И есть. Даже если не рядом, а где-то в других мирах.

И когда в класс стали возвращаться мальчишки, Денис встретил их с поднятой головой.

Щучик подсел к нему, брякнул:

– Enter, ты чё, правда, втюрился?

Денис спокойно выдержал его любопытный взгляд и с достоинством ответил:

– Во-первых, не втюрился, а влюбился. А во-вторых, тебе завидно? Так сам влюбись. А не имеешь такого таланта, так замолкни и кулак грызи.

Улыбнулся широко и, не моргая, впился глазами в глаза Щучика. Тот долго не продержался, отвернулся, пробурчав:

– Да ладно, ладно, чего взъелся. Я шутканул. Влюбляйся себе, сколько влезет. Я-то чё, против, чё ли?

Денис со спокойным достоинством пожал плечами.

Прозвенел оглушительный звонок. Мальчишки расселись по местам и выжидательно уставились на дверь.

Она отворилась и впустила Пугу и странного мужчину с длинными чёрными волосами, схваченными в «конский хвост», с небольшой густой бородой, одетого в строгий деловой костюм – тоже чёрного цвета.

Странный в этом бородаче был и его взгляд – синий, ясный и… добрый. Такой добрый, что его хотелось пить. Такой, будто он заранее полюбил будущих своих учеников, и теперь дарит любовь не за успехи в предмете, а просто так. Будто он не учитель, а отец всем мальчишкам в классе.

Он смотрел и чуть улыбался. У мальчишек сами собой пооткрывались рты.

– Чё за фрукт? – громко прошептал кто-то.

На «фрукта» бородач не обиделся, чуть заметно улыбнулся. Пугинский прищурился на нахала, но вслух его не отметил.

– Представляю вам нового учителя истории, – металлическим голосом, не здороваясь, сказал Георгий Николаевич. – Григорий Сергеевич Небесный.

И, не прощаясь, удалился.

– Вот так фамилия! – не удержался один из учеников, Сергей Деньгин.

Небесный весело кивнул.

– Сам переживаю, – откликнулся он охотно. – И что за фамилия? О чём? То ли, что в облаках витаю, о небывалом фантазирую, то ли мыслью к Богу устремляюсь.

Мальчишки понимающе переглянулись.

– Так вы поп? – догадался Игорь Вострокнутов.

– Поп. А что, у вас попов не жалуют? – улыбнулся Небесный.

– Да ничё, привыкли уже, – успокоил Игорь, и все хихикнули.

– Привыкли? – переспросил Григорий Сергеевич.

– Ага, – встрял Певунец. – У нас тут пацан был, тоже в Бога верил. Молился, просился в церковь сходить. А только Кедраша не пустили, и молиться не давали. Так он втихаря.

– А потом его чуть не убили, – зло добавил Денис. – Еле вон Галайда в больницу переправил. Знаете, нет? Серафим Кедринский зовут.

Григорий Сергеевич внимательно посмотрел на него.

– Жив Серафим, не волнуйтесь, –  сказал он негромко. – И здоров. В семью вернулся. Всем вам привет передаёт. Говорит, молится о вас Богу, чтобы и вы дом поскорей увидели.

– И чё, неужто сбудется? – скептически хмыкнул Гарюха.

– Тебя как зовут?

– Ну… Гарюха.

– Как?

Гарюха хмыкнул и неохотно ответил:

– Егор Бунимович.

– А почему ж тебя Гарюхой называют?

– Нипочему. Кот Базилио прозвал, а имена у нас только в документах, – вызывающе ответил Гарюха.

– Понятно… А можно звать тебя не Гарюхой, а Егором? Я, честно сказать, не знаю, что это такое – Гарюха, – попросил отец Григорий. – Всё ж-таки – имя-то у тебя, как моя фамилия.

– Какая? – помимо воли вылетело из Гарюхи.

– Небесная.

– Чего это небесная-то? Фигня это, – ощетинился Гарюха.

– Погоди ты! Интересно же, почему небесная, – загорелся Певунец.

– Потому что Егор – это, на самом деле, прекрасное греческое имя Георгий. Во времена императора Диоклетиана, в третьем веке, его носил один великий воин родом из Каппадокии. Он отличался мужеством и умом. Император любил его и сделал тысяченачальником. Когда начались горения на христиан, Георгий исповедал Иисуса Христа и отказался поклоняться идолам. Восемь дней его очень жестоко пытали, а потом отрубили голову. Но и после смерти великомученик служил людям: в Бейруте он сразился со змеем, который опустошал земли и поедал людей, и в жестокой схватке победил его, – кратко рассказал отец Григорий и подошёл к чистому окну, забранному решёткой.

Он рассмотрел унылые виды внутреннего двора интерната и снова повернулся к классу.

– Так вот, Георгий. Я думаю, что сбудется просимое у Бога, потому что просьба справедливая. Ты не находишь?

– Нахожу. Но я в Бога не верю, – хмуро заявил Гарюха.

– Что ж. Не верь. Твоё право. Твой выбор: на тонком волоске над пропастью висеть, где огонь, скалы и бурная река, или по лестнице к новой жизни подниматься… Но сегодня, собственно, я хотел поговорить с вами об Александре Невском, святом русском князе. Вы, собственно, знаете, кто он такой? Можете с места отвечать, не вставайте.

Класс помялся. Димка Чепеленко несмело пискнул:

– Он жил во время татаро-монгольского ига…

– Верно, – подтвердил отец Григорий. – И что он такого сотворил, что Церковь прославила его, а русский народ выбрал главным именем России – его имя?

Класс помялся. Димка Чепеленко снова пискнул:

– Он шведов победил.

– Правильно. А когда?

– Ну… в июле тыща двести сорокового года… кажется…. Я вчера читал, – пискнул красный от страха Димка.

Учитель его похвалил:

– Молодец! Всё точно назвал. Ставлю тебе пятёрку. Как тебя зовут?

Он открыл классный журнал, взял ручку.

– Димка Чепеленко.

– Очень хорошо, Дима.

В клеточке напротив фамилии Димки появилась первая в череде троек пятёрка. У него от изумления открылся рот. Сосед, Колька Евлаш, хлопнул его по спине.

– Клёво!

– Теперь, если позволите, попробую вам немного рассказать о благоверном князе Александре словами нашего современного русского историка Николая Михайловича Коняева*1. Как сказал бы диктор на телевидении, «устраивайтесь поудобнее»… Хотя и разваливаться студнем не следует. Спрашивать буду только добровольцев.

Миша Букашечкин тут же приободрился и выпрямился под ухмылки одноклассников, тоже обрадовавшихся тем, что их не будут пытать вопросами по истории. Отец Григорий сел за учительский стол, раскрыл тонкий журнал и начал:

– Я прочитаю вам, ребята, доклад Николая Михайловича, который он сделал на научной конференции, посвящённой святому князю. Итак…

Сперва класс расслабился, уверенный, что уж теперь-то можно спокойно поспать, помечтать, почеркать в тетрадках – в общем, ничего не делать. Но воодушевлённый голос священника почему-то не дал им безмятежно полениться. Они стали вслушиваться в то, что он говорил.

– … «Святой Александр Невский появился тогда, когда, может быть, без такого правителя, как он, и не было бы у Руси дальнейшей истории…».

– Ничего себе! – громко прошептал кто-то. – И нас бы не было?

Отец Григорий, нимало не досадуя, охотно подтвердил:

– И нас бы. После чтения я с удовольствием бы послушал ваши альтернативные версии развития Руси. Как считаете, осилите?

Мальчишки спрятали в парты глаза. Отец Григорий, не смущаясь всеобщей робостью и апатией, продолжал читать:

– «Тёмные силы делали, кажется, всё, чтобы не было Александра Невского. После неудачи князя Ярослава Всеволодовича в битве на Липице в 1216 году, отец матери Александра Невского, Мстислав Удалой, разлучил родителей будущего благоверного князя»…

– Прям как у меня, – не сдержался потрясённый Федя Абачев.

Отец Григорий внимательно посмотрел на него.

– Жаль, что у тебя так получилось, – посочувствовал он.

– Да. Мой дедуля во как постарался! – невесело хмыкнул Федя. – А потом гикнулся. Но родаки всё равно не сошлись.

– А чего? – спросил любопытный Щучик.

– Да поздно уже было, – отмахнулся Федя.

– Ну, тихо! – сказал Гарюха. – Потом кости перемелите. Чё, не удалось, значит, тёмным силам победить?

– Не удалось, – согласился отец Григорий, улыбаясь. – У Господа нашего уготована была иная судьба для князя Александра. По Его воле козни Мстислава Удалого рассыпались в прах, и князь Переяславский Ярослав Всеволодович и рязанская княжна Феодосия Игоревна поженились.  И на свет появился Александр.

Отец Григорий обвёл ребят удивлённым взглядом.

– Представляете? – поделился он своим чувством. – Не было б Господней воли – и не поженились бы. И не родился бы на Руси освободитель земли Русской. А вы сами – каждый из вас? Не встретились бы наши родители по воле Бога, и где бы мы были?

– Нигде! – раздалось несколько голосов.

– А где? – беспокойно спросил Миша Букашечкин.

– Нигде, болван! Сказали же тебе, – ответил Гарюха снисходительно.

Отец Григорий обратился к нему:

– Кто болван?

Гарюха поджал губы, но всё же ответил нехотя:

– Ну, он, Мишка.

– Он у вас кóлышник?

– Кто? – нахмурился Гарюха, а все прыснули.

– Двоечник получает двойки, – терпеливо разъяснил отец Григорий. – А если человек болван, то есть, тот, кто вовсе ничего воспринимать не может и потому получает на уроке одни колы, – значит, он прозывается «кóлышником». Так, получается? А, Георгий?

Гарюха независимо повёл глазами и не ответил. Зато обиделся Миша Букашечкин.

– Чего это я – ничё не воспринимаю? Я, между прочим, вообще нормально учусь! Вовсе я не болван. Это ты, Гарюха… тот самый. Не понимаешь нифига.

– Не Гарюха, насколько я помню, а Георгий, – уточнил отец Григорий. – Запомнишь, Миша?

– Раз ты не болван? – опасным тоном подначил Гарюха.

– Запомню, чего…

– И ты, Георгий, зазря человека не охаивай, тем более, что знаешь его так долго, а значит, знаешь, каков он на самом деле, – сказал отец Григорий.

Класс прекратил хихиканье и выжидающе уставился на Гарюху. Тот неохотно выдавил:

– Ладно. Пардон, Мишка.

– А мне твои запардоны… – огрызнулся Букашечкин.

– Тихо вы, хватит лаяться! – прикрикнул вдруг на них Денис. – Надоело. Про Невского послушать охота, так что примолкните. Ясно?

Пацаны переглянулись и от неожиданности действительно примолкли.

– Кхм… – кашлянул отец Григорий. – Весьма впечатляющий результат… Но впредь хотелось бы видеть во всех вас достойных уважения мальчишек, а не, простите, испуганных щенят.

– Почему это – испуганных щенят? – возмутились пацаны. – Да мы!..

– Потому что лишь от испуга человек звереет, – объяснил отец Григорий. – И от безнаказанности. Ну, продолжим углубляться в древнюю Святую Русь?

Класс вразнобой пробубнил «Да». Священник открыл журнал на заложенной странице.

– «Александр Ярославович рос и мужал, словно наперегонки с историей. Ровно четыре года было ему, когда на реке Калке произошла первая битва русских с монголами. Ему было пятнадцать, когда в тысяча двести тридцать пятом году курултай в Каракоруме принял решение послать войска для расширения улуса Джучи «до последнего моря». И семнадцать, когда осенью тысяча двести тридцать седьмого года из волжских степей двинулось на Русь войско Батыя»…

Отец Григорий отложил журнал.

– Он был ненамного старше вас, а познал больше вас добра и горя. Он с малолетства радел за свою Родину, за русский народ, и каждое событие в стране переживал и осмысливал, как событие своей жизни. Он видел себя не только свидетелем, но и вершителем истории. Он уже в отрочестве ковал в своём сердце победу над врагом – монголами. Думаю, встреть вы, нынешние мальчики, вашего ровесника, княжича Александра, пообщавшись с ним, вы бы задумались о том, какие суетливые, обыденные думки терзают вас, на какие мелкие занозы вы реагируете так бурно, будто вам пилят деревянной пилой живую руку. Что вас заботит? Чем вы заняты? Что вас интересует до глубины души? Уличные драки? Пиво, сигареты, наркотики? Скейтборд? Ролики? Интернет? Видеоигры?

На Enterа обернулись. Он, не зная, как отреагировать, просто показал язык.

– Вот-вот, – кивнул отец Григорий, – а на правду либо кулаки распускаем, либо материмся, либо язык показываем. Достойно ответить – силёнок не хватает.

– А как – достойно? – спросил Серёжа Деньгин. – Приёмом?

– Смирением, терпением, прощением. Делами своими. И не червяными, а великими для вас, пацанов, делами.

– А какими это? – уточнил Гарюха Бунимович.

– Не дать разгореться той же драке, – спокойно ответил отец Григорий, –  не брать самому и отучить других – сигарету и наркотик. Взрастить в себе доброту, искоренять злобу. Помогать девочкам, малышам, слабым и друг другу… и даже недругу, если он в беде. Учиться так, чтобы получить такую профессию, с помощью которой вы лично на все сто сможете помогать людям. Этого пока хватит?

– Хватит! – протянули озадаченные мальчишки.

Отец Григорий улыбнулся им.

– Подумайте, что бы вы сказали вашему ровеснику княжичу Александру, будь он с вами, – предложил он. – Чем поразили бы, чем огорчили? Только обойдитесь без научно-технического прогресса, договорились?

– А дальше про Александра? – потребовал Димка Чепеленко.

– Дальше?

Отец Григорий подвинул к себе журнал.

– Вот и дальше тебе... Но сперва быстро одну вещь скажу. Вы любите Запад? Не как сторону света, а как сторону мира?

– А то!

– Ещё бы!

– А почему любите? – спросил отец Григорий.

– Классно! – шумел класс.

– Супергерои!

– Видеоигры – улёт!

– Богачи все! У каждого дом и тачка!

– А шоу! Боевики! Триллеры!

– Там воще свобода!

Когда выкрики смолкли, ребята увидели, что учитель сидит, подперев ладонью щёку, и глядит на них с грустью, собранной в глазах и морщинках.

– А чё? – высунулся Щучик.

– Жаль мне вас, милые, – тихо сказал священник, и было понятно, что это слова не на публику. – Жалко и страшно за вас. Прежде Россия Запад к себе и близко не подпускала, и как сильна была наша страна! А теперь Запад всюду суёт свой нос, во все сферы нашей жизни, и пытается сделать то, что желал сделать на протяжении всего существования России…

– А что сделать? – спросил Федя Абачев.

– Уничтожить, – кратко, но ёмко ответил отец Григорий, и от его слов у ребят проморозило кожу. – И, похоже, он своего добьётся, если мы с вами этого не изменим.

– А что мы можем-то? – хмыкнул Игорь Вострокнутов. – Мы маленькие.

– Уже, во-первых, не такие уж маленькие по сравнению с яслями, – возразил отец Григорий, – а во-вторых, вы можете выбрать другой путь: путь не западного прихлебалы и выкормыша, а русского былинного богатыря, сильного телом и духом. Это вам по силам. Надо лишь взяться. Но я это к чему? Многие наши соотечественники воспринимают вмешательство Запада не как угрозу жизни России, а как благотворительную помощь, что в корне неверно. И Александр Невский боролся именно с ним, с Западом. Вот послушайте историка Николая Михайловича Коняева…

Он начал читать статью:

– «Именно в страшную годину татаро-монгольского нашествия, девятого декабря тысяча двести тридцать седьмого года, римский папа Григорий Девятый издал буллу, возвещающую крестовый поход на Русь. Крестоносцы…»… Знаете ведь, кто такие крестоносцы?

– Знаем, смотрели!

– Так вот… «Крестоносцы должны были нанести удар в спину израненной Руси – по нетронутым татарами новгородским землям. Орден меченосцев усилили тогда слившимися с ним тевтонским орденом. Рыцарям пришлось пожертвовать частью владений в Ливонии, но взамен римский понтифик разрешил им вознаградить себя покорёнными псковскими землями. А на соединение с меченосцами с северо-запада двинулись на Русь шведы. Шведским героям папа римский посулил в виде награды новгородскую землю»…

– Сволочи, – выразил своё отношение к понтифику Григорию Девятому Саша Рогачёв.

– Шш! – шикнул на него Миша Букашечкин.

На них зашикали со всех сторон и шикали друг на друга, пока Денис, потеряв всякое терпение, не проревел:

– Ти-и-хо-о!! Кто шикнет хоть раз, тому час буду базлать про стратегию в Mortal Kombat!

В полной тишине развеселившийся от странной Денискиной угрозы, отец Григорий кашлянул и продолжал:

– «Сейчас некоторые историки скептически оценивают значение Невской битвы на том основании, что слишком уж мало народа погибло в той сече.  Но ведь святой князь Александр Невский и не ставил перед собою задачу пролить больше крови. Защищая новгородские пределы, ему надо было лишь отразить вражеское нашествие, и он с ювелирной точностью помешал противнику соединиться, когда двенадцатого июня тысяча двести сорокового года разгромил на Неве силы тогдашнего «НАТО»»… Невская битва, ребята, – это не просто выигранное сражение, а явленное Господом чудо, свидетельствующее, что страна сохранится, что Русь нужна Богу, и Он возродит её в новой силе и славе. В духовном смысле сражение на Неве стало небесным знаком, обетованием Московской Руси, идущей на смену Руси Киевской».

Отец Григорий оторвался от журнала.

– Кто мне скажет, какой город поднялся пять столетий на месте сражения русских со шведами?

Пауза. Неуверенный голосишко:

– Санкт-Петербург?..

– Правильно, – похвалил отец Григорий. – Тебя как зовут?

– Щучик, – с готовностью отозвался «неуверенный».

Брови священника полезли на лоб.

– Это фамилия, что ли?

Щучик хихикнул:

– Не, это кличка.

– Как телячья, что ли?

Класс коротко громыхнул. Отец Григорий властно поднял руку и одним этим движением добился внимания.

– Чего это телячья? – обиделся Щучик.

– Так ведь клички дают только животным, – сказал отец Григорий. – И знаешь, почему?

– Ну, почему?

– Потому что у них нет души, а значит, и бессмертия тоже.

– А у нас, что ли, есть? – недоверчиво хмыкнул Щучик.

– А у нас есть. И без всякого «что ли». Бог дарит нам душу навсегда, навечно. Это единственное, что никогда не умрёт в материальном мире, созданным нашим Творцом.

– Офигеть! – выдохнул Саша Рогачёв. – Всё-всё погибнет, а мы нет?

– Мы – нет. Только зачем красоте погибать? Бог даст нам иной мир, краше прежнего.

– Но не для всех, – возразил Денис.

– Но не для всех, – согласился отец Григорий. – Но разве это несправедливо: дать награду отличившимся и лишать её тех, кто от неё сам решил отказаться?

– Справедливо! – откликнулись многие.

– Отлично, – обрадовался отец Григорий. – Вернёмся к имени человека. ДАвным давно, когда рождался ребёнок, его нарекали именем, которое обязательно означало нечто важное. К примеру…

Отец Григорий привычным жестом огладил бородку.

– К примеру – тебя всё же как зовут? – обратился он к Щучику.

– Валька Щучьев.

– Валентин, значит.

– Я тоже Валентин! – обрадовался новенький – Цифринович.

– Целых два Валентина! – восхитился отец Григорий. – Вот так урожай! Редкое имя… Пришло оно к нам из древнего Рима и с латыни переводится как «здоровый» и «сильный». Надеюсь, так оно и есть?

– Понемногу, – поскромничали оба Валентина.

– Их, похоже, назвали в честь святого Валентина, покровителя всех влюблённых, – солидно поведал Игорь Вострокнутов.

– Ага, четырнадцатого февраля – День влюблённых! – вспомнили некоторые.

– Скажем, святой Валентин никакого отношения к дню влюблённых не имеет, – сообщил отец Григорий потрясающую новость.

– Не имеет?! А везде же говорят! – заголосили мальчишки.

– Говорят, да правды не знают. А правда такая. В третьем веке от Рождества Христова жил священник по имени Валентин. Он исповедовал православную веру перед язычниками, среди которых жил, и они обезглавили его.

– Нифига себе! – переглянулись мальчишки.

– Да. И вот с той поры его святые мощи с шестнадцатого века покоятся в католическом Мариацком костёле старинного польского города Хелмно. Туда приезжают паломники и молятся о спасении души…

– А почему он святой? – с любопытством спросил Игорь Вострокнутов.

– Вам, правда, интересно? – спросил отец Григорий.

– А то! – отозвался нестройно класс.

– Ладно, расскажу.

Отец Григорий задумчиво посмотрел в окно на подающий снег и начал, возвратившись к своей мальчишеской аудитории:

– Священномученик Валентин служил епископом маленького итальянского городка Интерамне*2.

– Как? – переспросил Паша Гребенко.

– Интерамне. Ныне это город Тернин. Епископ жил аскетично, праведно, и Бог дал ему дар исцеления мучительных нервных недугов, бессонницы и эпилепсии. Его боялись бесы, и сотни людей, в которых они вселились, стекались в Интерамне в жажде избавиться от них. Он обращал на путь истины язычников, в том числе, и молодёжи, крестил их. Как-то раз к нему пришёл сын градоначальника Интерамне Авундий. Побеседовав с епископом Валентином, юноша уверовал, крестился и не побоялся открыто исповедовать Христа… А кто-нибудь из вас мог бы пойти по его стопам? – внезапно спросил отец Григорий притихших ребят.

– А как найти? Креститься, что ли? Так у нас и так некоторые некрещёные, чего тут ходить? – заметил Женя Каледин.

– А если б тебя арестовали, не давали есть и пить, били бы, пытали, соблазняли жизнью, безопасностью, богатством, только чтобы ты отказался от Христа и обратился в атеизм? – допытывался у него отец Григорий. – А в те времена так и происходило. Если ты христианин, жди беды: преследований, мучений и смерти.

– И никто не отказывался?! – изумился Щучик.

– Находились и те, кто отказывался. А как же? Слабые духом люди отрекались от Единого Бога, – ответил священник. – Но их количество ничтожно, и на их место заступали новые обращённые – те, кто видел стойкость, мужество, кротость тех, кого мучили и убивали во имя своих языческих идолов. Так смог бы кто из вас в жестокие времена хранить свою веру вплоть до гибели?

Мальчишки переглянулись, уставились в парты.

– Задумайтесь над этим, – тихо сказал отец Григорий.

– Серафим бы и до смерти хранил, – вдруг сказал Денис, и вокруг загалдели, соглашаясь.

Замолчали, желая дослушать рассказ о мученике за веру. Отец Григорий продолжал в тишине:

– Конечно, отец Авундия шибко разозлился на епископа Валентина: как он смел «одурманить» его единственного сына, наследника! По его приказу епископа арестовали, и долго пытали в яростном желании заставить его отречься от Христа и поклониться языческим идолам. Но епископ держался твёрдо. Никакие муки не в силах были сломить его. И тогда ему отрубили голову.

– Нифига себе! Ни за что?! – возмутился класс.

– Ни за что, – подтвердил отец Григорий. – Как и Господа нашего Иисуса Христа.

– А как Иисуса Христа казнили? – подался вперёд Генка Мигунов.

Денис его перебил:

– Да погоди ты перебивать! Давай дальше послушаем.

– А я хочу сейчас, – заупрямился Генка.

Отец Геннадий всех примирил:

– О Господе нашем Иисусе Христе я расскажу вам на следующем уроке. А сейчас завершим одну тему и вернёмся к первой. Епископа Валентина похоронили в Интерамне. В следующем веке папа римский Юлий велел соорудить над его могилой величественный храм. Другой папа римский, Геласий, определил отмечать память священномученика четырнадцатого февраля.

– В день влюблённых? – сказал Генка Мигунов. – А почему?

– Дело в том, что в те времена именно четырнадцатого февраля язычники отмечали день «луперкалий», во время которого поклонялись Фавну. Римский папа Геласий хотел, чтобы луперкалий забылся. Однако, как видите, ничего у него не вышло. В XXI веке луперкалий вернулся как день свободной любви, историю священномученика Валентина мало кто знает, и поэтому многие считают его покровителем влюблённых. Вот такое кощунственное заблуждение.

– Дураки просто, – высказался Женька Каледин.

– Скажем… не желающие знать правду, – поправил отец Григорий. – Вернёмся к святому благоверному князю Александру Невскому. Кстати сказать, «Александр» имя греческое, и означает оно «защитник».

Отец Григорий перевёл дыхание и глянул на часы. До конца урока всего ничего. Успеет ли? Хотел ведь ещё вернуться к значению имени. Сколько всего надо бы рассказать мальчишкам, вырванным с мясом и кровью из собственных семей и брошенных на растерзание чужой злобе и чужому равнодушию! Сколько раз помочь не оступиться, поддержать, направить в нужное русло!

– Через шесть лет после битвы со шведами на Неве скончался отец Александра Ярослав Всеволодович. Произошло это в Каракоруме, и поэтому многие посчитали, что князь Ярослав отравлен вдовой  хана Угэдэя… Представляете, о чём думал Александр, когда после похорон ему пришлось ехать в ставку хана, в логово врагов, убивших любимого отца? Кстати, знаете, сколько лет было князю Александру, когда он одержал блистательную победу на Неве?

– Тридцать? – рискнул Федя Абачев.

– На десять лет младше.

Мальчишки переглянулись, присвистнули:

– Двадцать!

– По нашим меркам – образование высшее не получил, в профессии новичок, житейского опыта и ума тоже маловато. Юнец зелёный – для нашего двадцатого века. А для тринадцатого – зрелый муж, правитель, военачальник. Да ещё оделённый смирением, политической государственной дальнозоркостью, верой в Бога. Он подчинился Орде. Подчинился. Представляете?

– Ух, ты! – отозвались ему.

– И эти два подвига – на поле брани и смирения – совершены во имя сохранения православия на Руси. Благодаря князю Александру укрепилась, разрослась и стала непобедимой наша Родина.

До перемены несколько минут. У мальчишек задумчивые лица. Не у всех, понятно. У некоторых сонные. Отец Григорий внимательно разглядывал своих новых учеников. Те отвечали ему открытыми взглядами. Он улыбнулся им всем; каждому показалось, что только ему.

– Напоследок хочу коснуться имён, – сказал отец Григорий. – Вы знаете, что у православных людей принято называть новорождённого именем того святого, в день памяти которого он появился на свет?

– Не-ет, не знаем! – вразнобой закричал класс.

– Судя по классному журналу, нерусских у вас нет. Имена ёмкие, красивые. Я как-то вплотную интересовался переводом имён, и, если вот вспомню… хотите узнать, как переводятся ваши? Например, Валентин с латинского переводится как «здоровый» и «сильный». Так и Валерий. Сергей и Павел – это римские родовые имена.

Паша Гребенко порозовел от удовольствия.

– Кто у нас дальше?

Отец Григорий провёл пальцем по списку.

– Георгий – по-гречески «земледелец».

– О, крестьянство! – хихикнул Певунец.

– Максим – с греческого «величайший», «большой».

Певунец выпятил узкую грудь.

– Это я могу!

– Михаил – древнееврейское имя, переводится целым предложением: «Кто как Бог».

– Ух, ты! – восхитился Букашечкин и заблестел глазами.

– Не парься, Мишка, – посоветовал ему Олег Шибанов. – Ты ж не Бог.

– Николай, – продолжал отец Григорий, и насторожившийся Евлаш прикрикнул:

– Тихо!

– …по-гречески «побеждать народ».

– Ого! – обрадовался Евлаш.

– Денис – имя, хоть и посвящённое богу, но не Единому в Трёх Лицах, а богу вина, поэтического вдохновения Дионисия.

– Очень похоже! – развеселился Щучик.

– Почему? – заинтересовался отец Григорий. – Пиво пьёт? Стихи пишет?

– Не, виртом упивается, будь здоров! Не хуже вина. Даже похлеще мозги вышибает, – объяснил Щучик.

– Давайте дальше! – заголосили те, чьи имена не назвали. – А то урок кончится!

– Хорошо. Та-ак, посмотрим… Ну, вот, Димитрий – это по-гречески «относящийся к Деметре». А Деметра – языческая богиня плодородия. Евгений и Геннадий – греческие имена, означающие «благородный, знатный».

– Вау!

– Остальные имена говорят нам о Боге: Фёдор или, правильнее, Феодор – «дар Бога», Олег из скандинавского «святой», Игорь – древнерусское имя Ингвар – то есть, «бог изобилия охраняет». Иван – с древнееврейского «Бог милует».

Отец Григорий подождал, пока уляжется гвалт, вызванный переводом их имён, снова улыбнулся и сказал:

– А в следующий раз, если хотите, я могу рассказать вам о тех святых людях, именами которых вас волей-неволей назвали.

– Почему – волей-неволей? – заинтересовался Олег.

– Потому что ваши родители вряд ли знали смысл ваших имён и тех людей, которые дали христианскому миру свои святые имена, – кратко объяснил отец Григорий.

И тут взревел пронзительный звонок. Отец Григорий, встал и широко перекрестил пацанов.

– Господь да благословит вас, ребята, и не оставит во всякой потребе. До следующего урока.

Он чуть поклонился им и вышел из класса, твёрдо ступая, будто маршируя на плацу. Пацаны хором цокнули.

– Клёвый мужик! – уважительно произнёс Игорь Вострокнутов. – Зацените, парни!

– Никто и не спорит, – пожал плечами Федя Абачев. – Только он к нам ненадолго, точно говорю.

– Чё это – ненадолго? – возразил Женя Каледин.

– Такого в два счёта выгонят: слишком здорово объясняет, а нам это ни к чему, – разъяснил Федя.

– Чё это – ни к чему? – обиделся Женя. – Тупые мы, что ли?

– Может, и не совсем тупые, –  сказал Денис. – Потому и выгонят. Чтоб умнее не стали. А Небесный – это тебе не Кот Базилио, не Фуфайкин, не Сова и прочая халва. Он… как Кедраш. А с Кедрашом вон чего сделали. И с Небесным тоже сделают, не побоятся.

– Им человек – вошь, – кивнул Пашка Гребенко. – Да ведь, Гарюха?

– Слишком умные все стали, – проворчал тот. – Ваш Небесный и просто так отсюда смоется. Чего ему тут с малолетними отморозками мучиться? Да за щепоть «мани-мани». Он где-нибудь в церкви больше заработает, чем у нас в интернате. Чего ему тут с нами возиться? Ну, посидит с месяц и смоется. Вот спорнём?

Пацаны переглянулись и не пискнули спорить. Денис тоже затрусил: а как Гарюха прав окажется? Спорит-то он не за щелбан…

 

Глава 23. НАРКОМАНИЯ ВОВКИ ДРАКИНА И ВТОРОЙ УРОК ОБ АЛЕКСАНДРЕ НЕВСКОМ

 

Два оставшихся урока с трудом вернули ребят к действительности. Наполучав двоек за поведение и невнимательность, троек за пустоту в глазах и обещание грядущих наказаний, они с облегчением дождались последнего школьного звонка. Не всем, однако, посчастливилось сразу побежать на обед: в класс заглянула Люция Куртовна и гладким липким голосом промурлыкала, играя ямочками на круглых щеках:

– Олежек, Геночка, прошу вас ко мне в кабинет: очень хочется с вами побеседовать, пока в столовой накрывают столы. А вас, Валечка Цифринович, прошу ко мне сразу после того, как вы утолите голод. Пока-пока!

Она махнула ручкой и уцокала на шпильках. Денис содрогнулся.

– Эй, парни, – сказал он выбранной омбудсменом троице. – Вы у неё рты не разевайте, она шибко это дело сечёт – доносы там, приманки. И на печенье с конфетами не набрасывайтесь, если не хотите, чтоб она вас, как жуков, придавила.

– Чё мы, не знаем? – ощетинился Олег Шибанов. – Сами так попали. Это вон Валька новенький, ему базлай. И то ему здесь лучше, чем дома, так что наша наука ему припарка к косяку. Генка, пошли.

Они стянули со стульев пакеты с учебниками и тетрадями и исчезли в дверях. Валька вздохнул:

– А мне, правда, здесь нравится. Тут не бьют, не насилуют. Учат. Кормят. И кровать есть с бельём. Не, Дениска, мне тут нормально. Безопасно… Представляешь? Взрослые не пьют и не матерятся!!! Вот это да!

И он умчался в столовку.

В столовке, ставя на конвейер поднос с грязной посудой, Денис наткнулся на Вовку Дракина. Прежде, конечно, они тоже встречались, но «привет – привет», «пока – пока», и ничего больше: не мог Лабутин забыть, что это Вовка привёл его к Душковой. А тут вдруг бросилось в глаза, как иссох Вовка, пожелтел, опустел.

Блуждание в нём читалось ясно, как при свете операционных ламп. Он, как и Серафим, казался не от мира сего, но его отрешённость не манила, а устрашала и отталкивала.

– Эй, Вовка, ты чего? – ошалело спросил Денис.

Вовка хлопнул ресницами.

– Чё-о? – еле двигая языком, набычился он.

– Ничё-о! – передразнил Денис и схватил его за плечо. – Больной, что ли?

– Ба-альной! – равнодушно подтвердил Вовка и вяло повёл плечом. – Отцепись. И без тебя тошно. А ты Храпача…  Лапу… или Ребро видал?

– Они тебе зачем? – изумился Лабутин. – В паханы записался?

– Ничё не записался. Отвянь. Надо, и всё.

Откуда-то вынырнул Храпач, тихо свистнул. В глазах Вовки появилась обжигающая искра. Он встрепенулся, ожил.

– Пока, Enter, – бросил он им последовал за Храпачом.

Оторопевший Денис остался стоять, вздев на лоб брови. Серёжка Деньгин, шедший мимо, невесело хмыкнул:

– Чё зверишь? Не знаешь? «Старшаки» Вовку на наркоту посадили.

– Брешешь! – не поверил Лабутин.

– Ничё не брешу. Мы с Олегом видали, как они ему порошок давали. Теперь Вовка их раб навеки. Ломку, думаешь, всякий любит?

– А Пуга куда смотрит?! – разозлился Денис.

– А пофигу им всем! – крикнул Серёжка и ускакал.

Денис было рванул к Михаилу Натановичу тревогу поднять, но тут в уши ворвался пронзительный рёв звонка, и ноги Дениса завернули в другую сторону. Но ничего, вот два урока кончатся – и он рванёт к Галайде!

Материал сперва не шёл ему в голову. Потом пришлось сосредоточиться. Он погрузился в ботанику, в географию и еле вылез из них, когда, наконец, прозвенел жуткий звонок.

С пакетом, тяжёлым от учебников и тетрадей. Лабутин быстро спустился в подвал к Галайде, надеясь, что тот пообедал и сидит на месте. За дверью слышались негромкие голоса. Денис стукнул пару раз и просунул голову внутрь.

– Здрасти, Михал Натаныч, – начал он и замолчал: у Галайды был гость – отец Григорий Небесный.

Они отметили его присутствие приветственной улыбкой.

– Проходи, Дениска! – пригласил Галайда. – Не стесняйся.

Лабутин лихорадочно вспоминал, что надо сказать в случае, когда ворвался без приглашения, и, вспомнив, пробормотал:

– Не… это… в смысле… не помешаю?

– Не помешаешь, не помешаешь. Проходи, пока зовут.

Денис скользнул в помещение склада, опустил пакет на пол.

Михаил Натанович без разговоров достал чистый стакан, налил чайку, в блюдце положил булочку, по паре пряников и сухарей с изюмом.

– Садись, Дионисий, отведай! – весело предложил Галайда. – И не стесняйся! Хотя мальчишки – народ не застенчивый… если только за ухо к ответу не притянут за проделку.

Лабутин сел и вцепился в булку. Внутри таяло повидло неизвестного происхождения, но это было без разницы, потому что парень не ел его несколько месяцев. Не сказать, чтоб он любил булки с повидлом, но это редкое здесь лакомство напомнило ему о времени его свободы и о маме – в первую очередь, о маме, а потом о времени его свободы…

Отец Григорий прихлёбывал из своего стакана чай и посматривал на Дениса. К разговору, который взрослые вели наедине, они не вернулись.

– Хоромы у тебя, Миша, – отметил отец Григорий. – Чего только не накидано.

– Каждого снабдить требуется, потому и много всего, – мирно ответствовал Галайда. – На каждого понемногу, вот и выходит много.

– Плохо, что много… – взгрустнул отец Григорий.

Денис вскинулся.

– А вы б хотели, чтоб у нас воще ничё не было?!

Священник поставил стакан на стол кладовщика, серьёзно обратил синие глаза на мальчика.

– Я б хотел, чтобы вас здесь не было, – сказал он. – Чтобы всё это, – он обвёл рукой пространство вокруг себя, – не понадобилось тут никогда. Чтобы дети жили в семьях, где их любят. Потому мне и грустно, что это – есть, а главного – нет.

– Главное – это чё?

– Бог, семья и Отечество.

Сказал, вроде, обычные слова, а Дениса  от них в дрожь бросило и до того захотелось жить так, чтобы главным в жизни были Бог, семья и Отечество, что в горле встал комок и никак не проглатывался с очередным куском булочки с повидлом. Прожевал, наконец, проглотил, запил чаем. И сказал:

– Отец Григорий…

– Да?

– У меня тут одноклассник… Два, вообще-то, одноклассника, но одна ничё… в Бога тоже верит. А этот… Вовка Дракин, в общем… Короче, «старшаки» его на наркоту посадили. Может, это… не поздно его оттуда как-то вытащить, а, отец Григорий?

Мужчины тревожно переглянулись:

– Ты точно знаешь? – спросил Галайда.

– Точно. Сёдня его видал. Ходит, как отдихлофосенный таракан, – подтвердил Денис.

– Где он сейчас? – встал отец Григорий.

– Пошли куда-то со «старшаками». Я не знаю, где они там парятся, – хмуро признался Денис им, а себе: и зря; Серафим бы, зная, Дракина бы из наркоты вытащил; а он?

А он трус. В гейме герой, а в жизни дохляк.

Отец Григорий решительно рванулся к выходу. Денис бы метнулся за ним, но Галайда удержал:

– Не бегай за ним, Денис. Он и найдёт, кого надо, и скажет, чего требуется.

– Ладно, – потерянно уступил Лабутин, присев обратно на стул.

Посидел, сверля взглядом дверь.

– Неймётся? – понял Михаил Натанович.

– Ага.

– Ладно, беги, ищи своего Вовку, – разрешил Галайда, и Лабутин удрал, чуть не забыв пакет с учебниками.

Он, как был, выскочил через чёрный ход во двор, но никого там не нашёл. В подвале где? Сунулся было, но тут его заметил один из воспитателей и послал его в спальню делать уроки. Пришлось идти. Он открыл учебник, но все слова и цифры потеряли для него смысл. Он сидел в ожидании, что скоро случится что-то неприятное для всех, и не мог думать ни о чём.

Генку, сунувшемуся к нему с вопросом, сделал ли тот «матику», он послал подальше, чтоб не мешал. Генка обиделся:

– Ну, и привет! Сам пошёл!

И пристал к Олегу, который как раз начал писать в тетрадь цифры. Денис невольно обратил внимание на тех, кто недавно побывал в лапках Душковой. Ничего, вроде, не изменилось в них… Но изменения могут быть сразу и не видны…

И чего она к ним пристала?! Житья от неё нет… Напакостила ведь уже – нет, снова влезла.

Мысли пихались и пихались в его голове, одна несуразнее другой. Когда прозвонили на полдник, он сорвался первым.

– О! Самый голодающий! – насмешливо изрёк Гарюха, но Денис едва услышал.

В столовке он искал Вовку, но не нашёл. Где он носится?! И что с ним?

Выдул чай, запихал в рот печенье, отнёс на ленту конвейера и устремился к выходу: где же Вовка?!

Он столкнулся в дверях с Надей Ляшко и буркнул:

– Чего летишь без разбору?

– Это не я, это ты летишь, – парировала Надя.

Позади неё стояла Кира, которую Денис не сразу заметил, а, заметив, мигом вспотел от охватившего его жара.

– Да я это… по делу лечу, – оправдался он, хмурясь от смущения.

– Серьёзное? – спросила Надя. – Помочь?

– Ну… не знаю… Вовку Дракина не видела?

– Не видела. А он тебе зачем?

– Ну… просто…

Денис не знал, как сказать. Спасти? Это он слишком на себя берёт. А зачем тогда?

– Мы тебе поможем, – обещала Надя. – Кир, пойдём.

– Пойдём, – отозвалась Кира.

Опрокинутая навзничь и теребящая щенячьими лапами душа Дениса млела и трепетала, когда он шёл рядом с Кирой. Надо же: а если б не Вовка Дракин, он никогда бы не узнал, что живёт в одном городе с ним такая вот девочка Кира, которую ему отныне хотелось опекать и защищать от всех врагов.

Никогда с ним такого не происходило! Отчего это? Мама бы порадовалась… Когда он её увидит? А в отца плюнет и всё. А той женщине рядом с ним скажет: «И с таким вы живёте?! Не страшно?!», повернётся и оставит их наедине. Пускай без него разбираются.

Втроём они обшарили весь трёхэтажный интернат, двухэтажную пристройку, все классы, учебки и туалеты. Поприжимались ушами к дверям Крысы, Пуги и Душечки, воспитательских, но нигде и намёка не нашли на присутствие Вовки Дракина. В спальне двести двадцать семь соседи пожали плечами. А в кладовке, где лежали вещи воспитанников и верхняя одежда, его шкафчик оказался заперт.

Нашли они, в конце концов, Лапу и Храпача, обступили их и в порыве странной храбрости потребовали сказать, где Вовка, но те, осклабившись, процедили, что они, дескать, не в курсе, спросите у Крысы или у Пуги, Фуфайкина на вас троих нету.

В коридоре на третьем этаже, перед девчачьей спальней, Надя и Кира невесело распрощались с Денисом. Он вернулся к себе, и тут его огорошил Гарюха:

– Где шляешься? От Душковой передали, чтоб после ужина ты к ней явился. Запомнишь, или тебя за ручку отвести?

– Запомню. А что, щас ужин?

– Буквально на носу.

И тут проверещал звонок.

На ужине Вовка снова отсутствовал. Храпач и Лапа с тупыми лицами сжевали свои порции и смылись, рыкнув на приставшего к ним Лабутина. Денис бы нарвался и на драку, но в сцепку между ними ввязались Кульба и Хамрак. Дениса оттёрли, стукнули несильно пару раз, чтоб место знал, и синяки не выступили, и оставили в углу прохлаждаться и дуть на боль.

Мимо него проходили равнодушно. И вдруг перед ним остановилась Кира.

– Больно? – тихо спросила она.

– Ничё, пройдёт, – захрабрился Денис.

– Я знаю, что такое боль, – поддержала она его. – Так что пойдём в здравпункт, пусть тебя глянут. Вдруг треснуло ребро. Вальку как-то мать лупила, и он с треснутым ребром недели две ходил, жаловался, пока мы с ним сами в поликлинику не пошли.

– И вас приняли?

– Приняли. А потом мать отругали. А потом… она опять нас отлупила, чтоб не смели по поликлиникам ходить. Ладошкой лупила, чтоб не сломать чего, – рассказала Кира.

– Мать?! Била?! – не поверил Денис; он было решил сперва, что ему послышалось.

– Тебя разве мать не била? – в свою очередь, не поверила Кира.

– Вот ещё! Она ж меня любит.

– А-а… – неуверенно произнесла Кира. – Любит?.. Это, наверное… не очень плохо. Это, вообще, больно?

– С чего больно? Нормально. Классно… Слушай, разве так бывает, чтоб мама не любила? Ну, понимаю – отец там. Мой – предатель, к примеру. Но мама… слушай, врёшь ведь всё, а?

– Ничего не вру. Зачем?.. Ну, может, насчёт чего бы и врала, но об этом к чему мне врать? – заметила Кира. – Слушай… а ты в математике смыслишь?

– Ну, так… А чё?

– Да тему не поняла… Тогда ладно. Пойду.

Она сделала порывистое движение, но Денис внезапно её остановил:

– Слушай, а давай тему вместе разбирать? Что-нибудь да поймём!

Кира напряглась, и Денис торопливо, с ноткой весёлости, добавил:

– Надю Ляшко позовём! Мы вообще с ней вместе учились! В прежней жизни.

Кира неуверенно кивнула.

– Хорошо бы… вместе с Надей… А где?

– У вас на этаже учебка ещё не занята? – деловито спросил Денис.

– Не знаю.

– Скорее всего, не занята. Это у нас в учебке Душечка поселилась, а у вас должно быть свободно.

– Может быть, – безразлично согласилась Кира.

Они нашли Надю. Та захватила учебники, тетради, Денис сбегал за своими – и вот, они засели в учебке на третьем этаже и до отбоя разбирали новую тему по математике. Получилось здорово. И тема стала более-менее понятна, и Кира чуточку оттаяла. В конце встречи Денис, не веря сам себе, поймал робкую, едва заметную улыбку на её милом чистом лице.

Окрылённый, он вернулся в спальню двести двадцать девять и с трудом заснул, лелея образы Киры, мамы и Серафима. Всё-таки классно, что они есть!

… Назавтра на урок истории вновь пришёл отец Григорий Небесный, и радостное сердце Дениса ликовало глубже и шире, чем накануне. Он обещал себе, что непременно спросит у священника, что с Вовкой Дракиным.

Отец Григорий начал странно:

– Мир вам, ребята. В напоминание и продолжение темы, которую мы с вам затронули на прошлом уроке, хотел спросить у вас: знаете ли вы, в честь кого вы называетесь Женями, Генами, Сашами, Мишами?

– Дедушки!

– Я тоже – дедушки!

– А я в честь брата отца!

– А я… просто назвали, и всё.

Отец Григорий внимательно выслушал каждый возглас и сообщил:

– Очень интересно. Но на самом деле все вы названы в честь православных святых.

Он открыл классный журнал, повёл пальцем сверху вниз.

– К примеру…

– Я, я! Меня назовите! – нетерпеливо заёрзал Валька Щучьев. – Валентин!

– О твоём небесном покровителе священномученике епископе Валентине Интерамском мы говорили на первом уроке.

– И что теперь? – не понял Щучик.

– Всё скажу, потерпи, – попросил отец Григорий.

Снова повёл по журналу пальцем.

– У Саши – предстоятель перед Предстолом Божиим схимонах и воин Александр Пересвет. Он был брянским боярином, профессиональным военным. В 1363 году он принял постриг в ростовском Борисо-Глебском монастыре на реке Устье. Благословил его на монашество сам святой преподобный Сергий Радонежский. Затем он был послушником в Троице-Сергиевом монастыре. Святой князь Димитрий Донской приехал к Сергию за благословением на битву, а тот дал ему в подмогу и двух своих иноков. В день Рождества Богородицы Пересвет бился с сильнейшим воином из войска Мамая – татарским богатырём Челубеем. Они ударились крепко, упали с коней на землю и скончались.

Отец Григорий посмотрел в зарешеченное окно, разделяющее два мира, вздохнул и продолжил:

– После битвы русские воины восемь дней хоронили павших. А тело Александра перенесли в Симонов монастырь, где он и поныне покоится.

– И к нему приехать можно? – удивился Валя Цифринович. – Как будто на могилку дедушки?

– Можно, – кивнул отец Григорий. – Но для того, чтобы туда съездить, нужны время, деньги и организаторы. Так что…

– Фиг вам! – подытожил Женя Каледин.

– Во-первых, фиг – это гнилое слово, обозначающее в древности выделительные органы человеческого организма…

Класс хихикнул.

– Так что сейчас ты прилюдно предложил своим товарищам…

Отец Григорий не договорил, но мальчишки прыснули в ладошки.

– А во-вторых, – сказал Небесный, – поездка состоится, но не сегодня, не завтра, не через неделю. Думаю, это устроится летом, если вы не передумаете. И, конечно, если будет на то Божья воля.

– А нам разве дадут выехать из интерната?! – усомнился Олег Шибанов.

– Будем стараться и молиться, – ответил серьёзно священник. – Чудеса бывают. Это я вам точно говорю.

– А у меня кто? – спросил Валерка Кошелев.

– А тебя зовут…

– Валерка.

– У тебя… мученик Валерий Мелитинский небесный покровитель. У Гены – патриарх Геннадий Константинопольский. У Дениса – священномученик Дионисий Ареопагит, апостол от семидесяти, епископ Афинский. У Димы Чепеленко – великий князь Владимирский Димитрий Донской.

– А я – Женька! – выпалил Каледин.

– Значит, можешь молиться священномученику Евгению, епископу Херсонесскому, – улыбнулся отец Григорий. – Вот я тут выписал из православного календаря святых, чьи имена вы с достоинством носите. Паша, раздай, пожалуйста.

Пашка Гребенко взял исписанные листочки, разнёс. И все прочитали.

Преподобный князь Черниговский и Киевский Игорь Ольгович.

Преподобный Максим Грек.

Митрополит Киевский и всея Руси Михаил.

Святой исповедник, игумен Николай Студийский.

Святой преподобный князь Олег Романович Брянский, в иночестве Василий.

Святой мученик отрок Павел (малый) Византийский.

Первомученик Российский Феодор Варяг, Киевский.

Святой преподобный Сергий Радонежский, игумен Русской земли…

– Почитали? – спросил отец Григорий. – А теперь вернёмся к князю Александру Невскому.

И до конца урока он читал им статью Виктора Тростникова из журнала «Русский дом», рассказывал, спрашивал…

… «Божий Промысл осуществляется через людей — харизматических избранников Творца истории, сознательно или бессознательно исполняющих Его святую волю. Одной из личностей такого рода был святой князь Александр Невский.

Наш народ всегда отдавал ему дань глубочайшего уважения и любви, понимал значение его подвига в отечественной истории. Это единственный представитель сонма русских святых, почитание и восхваление которого не прекратилось даже во время самых свирепых гонений на Церковь. Более того, именно в этот период Сталин заказал кинорежиссёру Сергею Эйзенштейну фильм об Александре Невском, имевший колоссальный успех. А во всероссийском конкурсе «Имя России» святому князю было отдано самое большое число голосов…

Благоверный князь показал себя не только выдающимся аналитиком, но и эффективным деятелем, решительным и последовательным. Он сразу показал всей Руси, что с ним шутки плохи.

Вначале он обуздал гордыню своего брата князя Андрея и решительно потребовал от него научиться ладить с Ордой, в чём он видел единственный путь к освобождению Руси. Убедившись, что Андрей разрушает всю его дипломатию, Александр в 1252 году съездил в Золотую Орду и добился там, чтобы княжение во Владимире отобрали у брата и доверили ему. Андрей, узнав об этом, бежал со своей дружиной, но его настигли татары, побили княжеских воинов. Сам Андрей нашёл убежище в Швеции.

Ещё более наглядный урок Александр преподал новгородской вольнице, привыкшей менять князей как перчатки, то прогоняя их, то вновь призывая. Неуправляемое новгородское вече ставило свою республику на грань анархии.

Александр привёл под Новгород сильное татарское войско, и хотя оно не произвело никаких военных действий, само его присутствие оказалось достаточным для того, чтобы новгородцы одумались и согласились признать своим князем Александрова сына Василия, которого ранее выгнали.

Замечательно, что в отличие от большинства князей, народ русский не осуждал использования князем Александром ордынской силы для наведения порядка на Руси, инстинктивно чувствуя его историческую правоту. Да это и понятно: кровавые княжеские «разборки», от которых страдали широкие круги населения, были страшным бичом, и их прекращение было благом для народа.

В глазах его укрепление Александром русской государственности перевешивало то, что он осуществлял это с помощью Орды. Благоверный князь получил в Отечестве ласковое имя «Солнце Русской земли».

Оппоненты святого Александра боялись, что его политика «дружбы» с завоевателями увековечит их власть над Русью. Александр же этого не боялся. Он пророчески предвидел неизбежное возникновение и нарастание в монгольской империи внутреннего кризиса, который приведёт её к распаду и гибели. Так оно и случилось. И в 1480 году татаро-монгольское иго, ставшее к тому времени чисто номинальным, пало окончательно.

Золотая Орда и вся монгольская империя была чисто милитаристской, такие империи не могут быть устойчивыми. Их окрыляет и делает уверенными в себе дух завоевания. Монолитность придаёт им общая радость одерживаемых побед, раздвижение границ, короче говоря, динамика. Но когда милитаристское государство расширяться дальше уже не может, динамика сменяется статикой, кончается социальный «адреналин» и общество вступает в фазу застоя и гниения.

Именно такая судьба была с самого начала предначертана монгольской империи, у которой не было другой идеи, кроме завоевания всех народов мира. Когда её завоевательные возможности себя исчерпали, она утратила смысл своего существования и ушла с исторической сцены.

Это нам легко понимать задним числом, но как Александр предугадал крах Орды в момент наивысшего её могущества — мы никогда не узнаем.

Дело борьбы с сепаратизмом и анархией, превращения рода Александра Невского в царский род — это реальность. Его сын Даниил, получив княжение в Москве, значительно её усилил, а сын Даниила Иван Калита стал активно собирать вокруг Москвы другие русские княжества, стараясь делать это с помощью дипломатии и денег, но когда надо, прибегал и к крайнему средству, завещанному дедом — содействию Орды.

Внук Ивана Калиты князь Димитрий Донской, победив на Куликовском поле под знамёнами Москвы, сделал её безоговорочно самым авторитетным княжеством, а его внук, Василий II, покончив с междоусобицами, стал фактически единовластным повелителем Руси, первым представителем нашей царской династии, которую по исторической справедливости надо было бы называть не «Рюриковичами», а «Александровичами».

Вот почему надо говорить о двойном вкладе св. благоверного князя Александра Невского в великое дело — Россия стала Третьим Римом. Это подразумевает, во-первых, сохранение Православия, и во-вторых, имперскую организацию светской жизни, ибо «Рим» — синоним Империи.

Выполнением обоих этих условий мы обязаны Александру Невскому, предотвратившему окатоличивание Руси с Запада и заложившему основы той восточной политики, которая привела к превращению России в могущественнейшую державу. И когда встал вопрос о том, кто может олицетворить Россию в своём имени, разве могла быть альтернатива имени святого князя Александра Невского?»…

 

Глава 24. ПОДПИСЬ

 

Звонок проверещал ну, совсем некстати: когда мальчишки мнили себя русичами, поднявшимися на сечу с татарскими кочевниками.

Денис выскочил из-за парты, успел остановить священника и спросить торопливо:

– А Вовка Дракин, не знаете, где?

Небесный  внимательно посмотрел на него, на дверь, сказал тихо:

– Выйдем на минутку.

Вышли. И Денис узнал, что Вовку отец Григорий силовыми методами сумел вытащить из интерната в специализированную клинику для наркобольных, где в маленьком больничном храме служит его коллега, отец Паисий. Так что, будем надеяться, с ним всё образуется, и мальчик пойдёт на поправку, как и Серафим Кедринский. С ним теперь рядом мама; папа приходит после работы каждый вечер…

Услышав новость, Денис проглотил в горле неприятный тугой комок.

– Ты чего? – тут же почувствовал его уныние отец Григорий.

– Да вот… лучше б я тоже заболел. Или наркоманом стал.

– Зачем?

Денис изо всех сил старался не заныть. Отец Григорий догадался:

– Из-за мамы? Домой хочешь?

Денис кивнул.

– Ну, для этого не обязательно колоться или болеть. Уверен, что ты и так вернёшься домой. Просто немного подождать придётся. Сколько – не знаю. Но ты не один. Во-первых, с нами самый Великий и Могущественный Покровитель и Правитель мира – Господь Бог и легионы его помощников. Во-вторых, Его наместники – священники и монахи, и миряне, которые борются за вас. И мама твоя борется, ты не сомневайся. Ей, между прочим, во всём помогает хороший адвокат, прихожанин нашего храма.

– А как его зовут? – по-детски шмыгнул Денис.

– Представляешь, его зовут Фома Никитич Ковригин.

– Так прямо и зовут? – подавился Денис, забыв о комке в горле и слезах.

– Вот представляешь, так прямо и зовут! – улыбнулся отец Григорий.

У Дениса мелькнула странная мысль, и он спросил:

– А он женатый?

– Вот ведь представляешь, нет! – весело признался отец Григорий. – Хотел жениться, и ничего у него не вышло!

Денис подумал и вздохнул:

– Вот бы у них сладилось, а?

– Бог даст – и сладится, Денис. Вдруг души их откроются друг другу.

– Откроются друг другу, – повторил Денис и улыбнулся. – Спасибо, отец Григорий! Я понял. И Серафима понял.

– Хорошо. Бог тебе в помощь!

Отец Григорий перекрестил собеседника и ушёл. А Денис понёс радость на следующий урок – последний на сегодня. Но, когда их отпустили, в класс заглянула Люция Куртовна, и Денис вспомнил, что вчера ему приказали к ней явиться после ужина, а он забыл. Что теперь ему грози-ит!..

Он неохотно собрал с парты свои вещи, скинул в пакет, на ходу придумывая себе оправдания, не придумал, вздохнул, побрёл к Душковой.

– Здравствуй, Денис,– нежно сказала женщина, играя ямочками на щеках, но глядя отнюдь не ласковыми, а колючими глазами. – Я тебя ждала вчера целый час, если не полтора. Так и не дождалась. У тебя что-то случилось? Ты заболел?

– Не, ничего такого… Я забыл, что надо прийти.

– Забыл?

Денису показалось, что его в сей же миг растерзают на кучу бифштексов, но омбудсмен видимым усилием сдержалась и улыбку не потеряла.

– Что ж, зато теперь у тебя есть время, а у меня – «окно». Так что жду. Жду непременно! Пообедаешь – и ко мне!

И пришлось идти. А что тут поделаешь? К тому же, главное зло она совершила: разлучила семью. Хуже прежнего она что сотворит?

Душкова дождалась кивка и засеменила на каблучках прочь, по ходу поглаживая макушки встречающихся на пути ребят. При её касании ребята съёживались и пытались поскорее отбежать.

Пообедав и успев махнуть Кире рукой в знак приветствия, Денис поплёлся к бывшей «учебке» на втором этаже, которую заняла омбудсмен. Постучал, открыл, ввалился небрежно.

– Драсть, –  молвил он воплощению улыбчивой жестокости в образе невысокой плотной дамы, ждущей его за небольшим офисным столом.

– Наконец-то! Я очень рада тебя видеть, друг мой!

Омбудсмен расплылась в восторженной улыбке.

– Проходи, проходи. Я открыла для тебя папку с играми. Глянь – какая понравится. До полдника спокойно играй, а затем за уроки возьмёшься. А? Садись, я чаю тебе налью, конфет насыплю…

«Прямо как Галайда, – невольно сравнил Денис. – Только не Галайда вовсе. А не знаю, кто. Прицепилась ведь, а? Чего ей от меня надо? Чего-то надо ведь, а то чего она со мной возится? Ничего бы она со мной не возилась, если б ей от меня чего-то не надо было».

Enter сел на компьютер. На дисплее действительно белело «окно» с открытой папкой видеоигр. Он нажал на одну из них. Начал играть, привычно отмечая опасности, набирая очки, переходя от уровня к уровню.

И внезапно, когда он достиг последнего, Enter вдруг понял, что всё это время не испытывал от игры никакого удовольствия. Азарт, тяга геймерить покинула его. Когда игроманство оставило его в покое? Когда он выздоровел? И, вообще, – почему?..

Enter смотрел на две кнопки, мигающие на экране: «продолжить игру: да – нет?» и ничего не хотел нажимать.

– Закончил? – спросила чуткая Люция Куртовна.

– Ага.

Enter нажал-таки «нет», и гейм разочарованно удрал в электронные недра компьютера.

– Наигрался? Хватило тебе? – уточнила Люция Куртовна.

– Да.

– Что ж… отлично.

Похоже, она ожидала, что Enterу не хватит компьютерного времени, и несколько удивилась его холодности к обожаемому им прежде занятию.

– А вообще у меня к тебе крохотная просьба, Денисушка, – медово промолвила Душкова. – Подпишешь для меня незначительную бумажку? Она мне нужна для квартального отчёта. Абсолютно ничего серьёзного.

– Ну… давайте.

В омбудсменовской улыбке проскользнула суетливость. Она протянула мальчику лист бумаги. Под текстом вздёрнула тонкие крылышки галочка.

– Вон там поставь, –  показала на галочку Люция Куртовна.

Enter уже нацелился… и вдруг вспомнил, как он подписал бумагу у Пугинского, а она означала отказ от встречи с мамой, и решил прочитать, с чем он теперь согласен или не согласен.

Денис начал читать и закипать: здесь писалась клевета на Серафима. Будто он возмутитель дисциплины, мятежник, хулиган, наркоторговец, наркоман, лодырь, неуч и только поэтому и заболел, а причина болезни – психическое расстройство и психологические проблемы, которые надо лечить быстро, и непременно – в психиатрической лечебнице, в детском его отделении!

По этой причине надо лишить родителей родительских прав, забрать Серафима и вернуть в интернат, где ему будет оказана более действенная помощь, чем та, которую ему могли бы оказать родные папа и мама.

– Это вот я должен подписать?! – взорвался Денис. – Эту вот вашу чушь?!

Душкова на миг оторопела.

– Денис, ты что? Ты же многого не знаешь, ты не в курсе, какая обстановка в семье Кедринских…

– Я знаю, какая там обстановка! Получше вашей там обстановка! Лучше не бывает!

– Денис! – попыталась прорваться сквозь бастион праведного мальчишеского возмущения Люция Куртовна. – Они заставляли бедного мальчика ходить в церковь, ставили его на колени, водили на исповедь к попу, чтобы тот психологически обработал их сына! А дома бросали его одного в тесной душной комнате и приказывали вслух читать эти религиозные мантры, стоять на сухом горохе голыми коленками! Ты считаешь, это допустимо в нашем высокоразвитом обществе?!

– Да чушь это идиотская всё! – засмеялся Денис. – Вы что, думаете, вам поверят, что ли? Да у Серафима отличная семья, и никто его верить в Бога не заставляет! Заставь его, как же! Если чего не по нему – его никак не заставишь, хоть убейте!

– Денис! – повысила голос Люция Куртовна. – Ты что такое говоришь-то? Никто не собирается его убивать! Мы хотим его просто вернуть!

– Вернёте и убьёте! – догадался Денис. – Вам это запросто: таблеточка, укольчик, несчастный случай. Где Андрюшка Дубичев? В могиле же! Родители богатенькие оказались, и деньги их вам понадобились! Ну, не вам лично, а Коту Базилио и всяким там ещё…. А Серафим вам всем поперёк горла, потому что он правду знает и ею делится со всеми, и вашу тусу не боится!

– Ты что такое посмел вякать взрослому человеку, Сопля?! – зашипела Душкова, вмиг утратив свой весёлый обходительный тон.

Под рукой у неё оказалась чашка с чаем, и она яростно выплеснула горячий чай в лицо подростку.

– Сдурела?! – заорал Денис и бросился прочь.

– Я тебя ещё достану! – услышал он приглушённый вопль. – Сволочь поганая! Вошь сопливая! Ты у меня в колонию загремишь, и забудь о своей матери! По судам её затаскаю, в тюрьме сгною за насилие над ребёнком, воблу мороженную!

Омбудсмен замолчала, опомнившись, а Денис нырнул в туалет, открутил кран с синей кнопкой и склонился над раковиной, стараясь обильнее поливать лицо холодной водой. Кто-то прошёл было мимо. Остановился, вернулся, заглянул.

– С тобой что такое? – услышал он осторожный девчачий голос и с трудом не обернулся.

Кира!

– Ничё у меня… Душкова горячим чаем плеснула, смываю вот.

Робкие шаги за спиной.

– Давай помогу.

– Не, я сам.

Он ещё поплескался и запоздало вспомнил:

– Спасибо…

– Да ладно… В здравпункт пойдёшь?

– Чё я там забыл?

Денис поднял красное лицо, вытер глаза подолом футболки.

– Ничё, жить буду! – решил он и взглянул на Киру. – Сильно помидористый?

– Как с мороза, – определила Кира.

Они вышли, сели на подоконник в конце коридора. Окно и здесь иссекалось частой решёткой.

– Чего она к тебе прицепилась? – спросила Кира.

– Я её задумку обрубил.

– Какую задумку?

– Ну-у… Она хочет Серафима Кедринского обратно в интернат запихать. Накарябала всякий бред и хочет, чтоб её все подписывали, иначе это не документ, а туалетная салфетка, – объяснил Денис.

– А ты?

– А я чего – Иуда, чтоб подписывать?! – взорвался Денис.

– Тихо-тихо, – пробормотала Кира, размышляя. – Тебе, значит, жизни уже не будет, – грустно решила она.

– Чего это – не будет? – не согласился Денис.

– Она тебя изведёт.

– Как это – изведёт?

– Как моль. Как таракана. Чем ты думал, когда против неё полез? Она ж тут самая главная!

– Она – главная? А Крыса и Пуга?

– Они под её крылышком сидят и идут, куда она велит. Не видишь разве? – удивилась Кира. – Велит тебя в психушку запихать – они запихают…

– Велит убить… – упавшим голосом начал Денис.

– Убьют, – кивнул Кира. – Не пожалеют. Лариса Адеева говорит, что из детдомов продают детей за границу, а там их бьют и убивают. В лучшем случае садят в наш самолёт в никуда. Прилетает пацан или девчонка в Россию,  а у них ни дома, ни семьи. Живут на улице…

– Жуть.

Кира помолчала, болтая ногой, и снова заговорила:

– Говорят, у Пугинского детей нет, а у Крисевич сын взрослый, в Праге учится, ей деньги для него нужны.

– Это кто тебе говорит?

– Девчонки в спальне.

Кира вздохнула. Посмотрела в окно. Она смотрела в окно, а Денис смотрел на Киру. И мечтал, чтобы сидеть так на подоконнике до самой ночи. А можно и до утра.

После отбоя Денис слез с кровати и подкрался к Гарюхе.

– Егор…

– Чего тебе?

– Я с Душковой поругался.

– Из-за чего?

– Из-за Кедраша… Серафима. Она на него враньё написала, чтоб в интернат вернуть.

– И чё?

– Хотела, чтоб я подписал.

– Подписал?

– Не. Чё я, предатель?

Гарюха помолчал. Спросил нехотя:

– Так тебе чего от меня надо?

– Сгноит.

– … Ну, сгноит. Башкой прежде надо думать. Теперь помирай, скатертью дорога.

– Егор!

Гарюха раздражённо сел на кровати.

– Ну, а чё я те сделаю? Чем отмажу? Ни бабла, ни родителей…. В смысле, они сидят низко, связей – на нуле.

– А вместе как-то?

– Это как – вместе? – усмехнулся Гарюха. – Чтоб уж всем под нож лечь?

– Да не в том смысле.

– А в каком ещё смысле? Я чего-то недопонял.

Спальня подняла головы и с любопытством прислушалась.

– Чего у тебя, Денис? – спросил Певунец.

Лабутин снова рассказал свою историю, и Максим присвистнул.

– Ну, ты, слушай, попал… Вот умудрился-то… Голова, что ли, у тебя отвалилась, когда ты подписывать отказался? – неподдельно удивился он.

– Так если она вон как… про Серафима…

Певунец пожал плечами:

– А тебе-то чё? Подписал бы – и жил себе спокойно. А теперь и ему, и тебе хана.

– Ему-то почему? – нахмурился Денис.

– Не ты, так другой подпишет, – сказал Певунец. – Которому по барабану.

– А чё мы, упереться не можем? – с вызовом спросил Денис. – Нас вон сколько, а она одна!

– Ты это себе чё – как восстание мыслишь? – прищурился Гарюха.

Денис не видел, как он прищурился, но ясно представил его сузившиеся глаза.

– А чё бы и не восстание? – расхрабрился он.

– Ты и восставай, –  хмыкнул Гарюха. – Ты с ней поругался.

– Егор.

– Чего тебе «Егор»? Отвянь. Ищи другого дурака, я не Буратино.

Тут подал голос Валька Цифринович, брат Киры:

– А мне она понравилась.

Денис заморгал:

– Понравилась?! Она?! Спятил?!

– Ничего не спятил.

Валька тихо перечислил:

– Она красивая. От неё пахнет духами. Улыбается и вся вежливая такая. Не бьёт, не ругает, не шпыняет. Чаем поит, конфеты и печенье даёт. Класс! Я и не знал, что такие тётки бывают! У меня мама гораздо хуже. Я против неё, понятно, не смогу… мама же. Она мне добро сделала: родила, кормила всё же и вообще… мама же… И эта тётка школьная мне добро сделала: от родителей забрала. Дома я бы помер. И Кирка тоже.

– У тебя, Валька, другой случай, – признал Денис. – Тебе, наверное, не надо восставать. Ну, а мы-то что, чуваки?! У нас же всё одно! Всё похоже! Сперва Андрюшку Дубичева ухайдакали, потом Серафима, щас меня, а завтра хоть кого из вас!

– Может, кстати, он и прав, – в раздумье произнёс Олег Шибанов. – Протянем резину – и нас всех…

Он чиркнул ладонью по горлу и закончил:

– … и запросто.

– Ёлы-палы-западлялы! – в сердцах выругался Федя Абачев. – А чего делать? Конкретно?

– Этот… как его… ультиматум составить, – предложил Сергей Деньгин. – А если не примут, на уроки не ходить. И в столовку тоже.

– И в столо-овку? – разочаровались некоторые.

– Так всегда делают, – уверенно подтвердил Сергей. – Если вытерпим, то победим.

– Кто б тут вытерпел, – в пространство хмыкнул Коля Евлаш. – Жрать-то охота. И в психушку кому охота?

– Короче, всем спать, – велел Гарюха. – Завтра покумекаем, чего делать. Или не делать.

– А я? – спросил Денис.

– А ты… ты пройденный этап для интерната, – сострил Щучик, но никто не засмеялся.

 

Глава 25. КИРА И ЕЁ ЗАЩИТНИК

 

Денис перебросил подушку с изголовья в подножие. Перелёг, чтобы смотреть в чёрное окно. Что его ждёт? Попасть бы на какую-нибудь звезду. Вдруг там хорошо? Вдруг там его ждёт мама? И нет никакой Душковой и ей подобных, а есть мама, Кира, Серафим, Галайда, отец Григорий и тот новый мамин знакомый Фома Никитич…

Странное какое имя. Будто ему лет сто. Может, и правда, сто? Ему, поди, и сидеть трудно, а он с мамой по Денискиному делу бегает… Крепкий, видно, старикашечка….

Что же с ним сделает Душкова? Неужто и вправду в психушку сдаст? Бают, там кранты. Войдёшь туда человеком, а выйдешь дауном. Или аутистом. Короче, психом по самые по грузди.

Он почти засыпал, когда понял, что хочет в туалет. Неохотно продрал глаза, зашлёпал в коридор.

Оба туалета – для девочек и для мальчиков – находились рядом. Включая свет в своём, Денис услышал странные сдавленные звуки и зашёл в девчачий туалет.

В пространстве между батареей и стеной копошилась груда тел.

– Давай, давай, чё базуешь? Не впервой же! – услышал Денис лихорадочный голос Хамраха, а следом – сдавленный крик-стон.

– Вы чего? – окрикнул Денис и вдруг понял: Хамрах и Лапа насилуют девочку.

Он бросился вперёд, яростный от негодования и стал отталкивать их от жертвы, вопя во всё горло:

– Отойдите от неё, гады! Пошли отсюда, сволочи поганые! Урою, мурло вонючее!

«Старшаки» отшатнулись от него, обалдело уставясь на чокнутого заступника. Вдвоём они бы шутя справились с пацаном, но крик им совсем был не нужен. Они растеклись по стене и растаяли в темноте коридора, погрозив кулаками.

Денис, дрожа от пережитого гнева, взглянул на девочку, приткнувшуюся к стене.

Это была Кира.

От потрясения Денис остолбенел. Качнулся к ней непроизвольно. Она отодвинулась, как могла дальше, дико глядя на него. Губы у неё тряслись.

– Кира… – прошептал Денис, почему-то потеряв голос. – С тобой всё в порядке? Пойдём к дежурному воспитателю, а? Он тебя, может, в больницу отвезёт. Ты меня не бойся, я тебя не трону, честно. Пойду впереди тебя, а ты за мной. Идёт? Они тебя… обидели?

Кира мотнула головой, вытянула шею, словно пытаясь впечататься к стенку и остаться в этой стенке навсегда.

– Я их завтра поколочу, честно тебе говорю, – мрачно пообещал Денис. – Как увижу – сразу в нос. И в зубы. Изо всех сих. Мне вообще не страшно. Я меченый, меня Душкова уроет, я на неё сегодня наорал, всю правду выложил, ей теперь со мной на одной планете не жить.

Кира сглотнула, не ответила.

– Я б тебя оставил одну, если меня боишься, – предложил Денис неуверенно, – но вдруг ты одна ещё больше боишься? Если одна не боишься, я побегу за Надей. Ну? Что решим?

Кира снова сглотнула и не ответила. Денис вздохнул.

– Ладно, сиди уж. Я мигом. Запрись изнутри.

Кира отчаянно замотала головой. Денис растерялся.

– Ну, и… что мне с тобой делать? До утра в туалете будем торчать?

Кира впечаталась в стенку так, что стало ясно: его она теперь боится так же, как «старшаков». Денис пытался держать себя в руках, но внутри кипел и рвался в бой. Эх, заявились бы сейчас сюда Хамрах с Лапой! Он бы их так отделал!

Дверь внезапно толкнули, и Денис вскочил, сжав кулаки. Кто-то ахнул, увидев скорчившуюся на полу Киру.

– Что случилось?!

К девочке устремились Надя Ляшко и её одноклассницы Лариса Адеева и Анька Луцышина. Денис облегчённо вздохнул? Вот и решилось всё.

– Ей помощь нужна, – хмуро сказал он. – Отведите её в здравпункт, вдруг там есть кто. А я дежурного воспитателя найду.

– Да что с ней?! – прервала Аня, с тревогой ощупывая обмякшую Киру.

– Это не наше с вами дело! – отрезал Денис. – Надо – сама расскажет.

– А ты не скажешь?

– А я не скажу.

– Почему?

– Потому что не идиот.

И поскорее выскочил из женского туалета, проигнорировав возглас Нади: «А не ты ли виноват, Лабутин?!». Девочки присели перед Кирой, зашептали что-то. Лариса стояла у двери, глядя на Киру расширившимися глазами. Рука Ани легонько гладила пушистые волосы подружки. Кира, наконец, заплакала. Надя приобняла её и чисто материнским жестом принялась укачивать.

– Ничего, Кирушка, ничего. Мы тебе поможем, во всём поможем. А обидчиками по лбу дадим, чтоб искры посыпались. Я Пресвятой Богородице помолюсь, чтоб Она тебя хранила, оберегала. Я обязательно за тебя помолюсь. Ничего, Кирушка, ты поплачь. А потом умоемся, высморкаемся и спать пойдём. А во сне нам приснится золотой город, окружённый золотыми лугами, лесами и озёрами. Там здорово! И птицы поют, никто их не сбивает, и животные бегают, никто их не ест… Здорово же, да? И никто никого не обижает…

Вскоре они поднялись, умылись и тихонько побрели в спальню. Лариса, Аня и Надя ни о чём Киру не расспрашивали: зачем бередить? Хотя у кого как: одному легче в себе пережить, чтоб окружающие не догадались, а другим – наружу выплеснуть, рассказать толпе, выставить позор и боль напоказ.

Они легли; Надя вместе с Кирой. Девочка долго то шептала ей на ухо слова утешения, то рассказывала случаи из своей жизни, то просто молилась. Заснули они вместе. Часа через два Кира проснулась и бесшумно перебралась на пустую кровать Нади.

А Денис нашёл дежурного воспитателя и бесцеремонно разбудил его, дивясь собственной храбрости. Или, вернее сказать, дерзости?.. Впрочем, дерзость тоже на храбрости замешана. И на отчаянии.

Откуда что взялось?

Сонный недовольный воспитатель – из числа нового Душковского набора – прошлёпал, зевая, за Денисом в девчачий туалет, поскрипел зубами, обозревая пустые стены, и вернулся в воспитательскую досыпать, не пряча от надоедливого парня тяжёлого взгляда.

Денис, оглядываясь, отправился в свою спальню, пообещав себе завтра отлупить Хамраха и Лапу так, чтоб из них сок можно было б варить! Если получится. Должно получиться! Он ведь Киру защищает! Без роли защитника Душкова его враз на лопатки уложит и булавками крылышки к бумаге приколет. Напишет – «неадекватное поведение», и в психушку запрёт. Потому, как крыть ему нечем, ведь Душкова его насквозь видит… ну, почти насквозь. Ей сломать Дениса – что соломинку разорвать.

Утром Лабутин был замкнут и сосредоточен. «Старшаков» он отыскал во время завтрака. Встал за их спинами, когда они поглощали овсяную кашу, и, коротко спросив:

– А вы знаете, подонки, что за преступлением следует наказание? – положил обе руки им на головы и с силой нагнул вниз.

Лица вмазались в кашу и отлипли от тарелок обезображенными. Кто-то захихикал. Кто-то присвистнул. Кто-то прищёлкнул языком.

Денис спокойно ждал, когда рычащие зверёныши до глубины души возмущённые перенесённым унижением от какой-то там Сопли, смахнут со щёк кашу и бросятся на него. Сперва он ткнул обоих в грудь, и «старшаки», не удержавшись, упали на стол, а затем кинулся на них и замолотил кулаками, куда придётся.

– Ошалел?! – завопил Лапа. – Ты, психованный! Ты знаешь, на кого руку поднял? Да мы тебя..!

И они, в свою, очередь, бросились на Дениса с явным желанием разорвать его на куски.

Они успели несколько раз ударить его, когда пацаны из двести двадцать девятой спальни, а вслед за ними и остальные ринулись на помощь и выдернули Дениса из рук Лапы и Хамраха.

Пострадавших отправили в здравпункт. Фельдшер Евгения Леонидовна прощупала больные места, чем-то помазала, что-то записала и отправила на занятия. В окружении парней из двести двадцать девятой спальни, в присутствии воспитателя Хамрах и Лапа применили тактику несправедливо обиженных:

– Ты чё, Enter, «колёс» объелся или дури накурился? Чё дерёшься?

– Сами знаете, чего! – огрызнулся Денис, с вызовом сверкая глазами.

– Скажи, скажи! – кричали «старшаки». – Слабо сказать?

– Не буду я говорить! Чтоб все узнали – ещё чего!

– Она сама к нам полезла, чтоб ты знал! – измывался Хамрах. – Ты её плохо знаешь!

Денис рванулся к нему, чтобы добавить синяков, но его удержали.

– В колонию захотел, дурак? – крикнул ему в ухо Игорь Вострокнутов. – Там ещё хуже, чем здесь!

– Хуже, чем здесь, не бывает! – прорычал Денис.

– Много ты знаешь, воин, – насмешливо сказал ему Игорь. – Ты там бывал? Вот и заткнись, герой хренов!

– Остынь, – вторил ему Федя Абачев. – Потом разберёмся!

Хихикая, «старшаки» удалились. Воспитатель кисло посмотрел на возмутителя порядка и велел:

– Иди-ка ты в класс, Enter, пока не пришил кого-нибудь. После уроков поговорим.

Денис плотно сжал губы, стиснул зубы и просидел все уроки, накапливая в себе ярость и холод, храбрость и целеустремлённость. Он не слушал учителей, не отвечал на вопросы, получал двойки и плевал на это. Он внутренне собирался для главного боя в своей жизни.

И молился, прося Бога начать и завершить то, что рвалось из его души и требовало действия. Хватит, нажился в виртуальном супермире, наглотался искусственных чувств и приземлённых мыслишек! Он хотел вырваться из аквариума, в котором прозябал, и из которого хотел изо всех сил выпрыгнуть в океан!

Проверещал звонок с последнего урока. Денис собрал со стола учебник, тетрадь, ручку и отправился в спальню. Там он вырвал несколько тетрадных листков и начал сосредоточенно писать. Максим Певницкий – Певунец, – напевая что-то, глянул, чего это он карябает, и несказанно удивился:

– Чего это у тебя за «план восстания»?! – обалдело спросил он. – Спятил, да?

Денис, не отрываясь от писанины, буркнул:

– Не дождётесь.

– А чё не дождётесь-то? – заинтересовался Паша Гребенко. – И что за восстание? Ты реферат, что ли, пишешь?

– Ещё чего! – отпёрся Денис. – Щас допишу и скажу, только заткнитесь ненадолго.

– Да ладно, заткнёмся, – разочарованно протянул Певунец, – ненадолго… А хошь, спою, чтоб тебе лучше писалось?

– Нет. Просто заткнись, и всё, – отмахнулся Денис, обдумывая новый пункт плана.

Заинтригованная спальня прекратила все свои дела, уселась дружно на кровати и зачарованно уставилась на будущего «вождя революции».

Наконец, Денис с удовлетворением поставил точку и отложил ручку.

– Короче, – деловитым голосом сказал он. – Я предлагаю начать восстание.

Спальня онемела. Наконец, Егор Бунимович – Гарюха – ошалело произнёс:

– Точно, сдурел… Против кого прёшь?!

– Если вы не со мной, – твёрдо припечатал Денис, – я один пойду. Пусть растопчут. Надоело помирать каждый день. Хочу нормальной жизни. К маме хочу.

Он помолчал и в светлой, пронизанной солнцем, весенней тишине сказал негромко:

– Кто со мной?

Когда ему никто не ответил, Денис решительно встал и двинулся к двери. Его никто не остановил, никто не бросился вдогонку, но Денису было всё равно.

Сперва он направился в кабинет Крисевич. По пути стукнул в дверь Пугинскому.

– Георгий Николаевич, вас Алла Викторовна зовёт, – соврал он небрежно и потому убедительно.

Пугинский недоумённо вскинул брови, но послушно встал, ни о чём не спрашивая. Лабутин оказался у Крисевич раньше него всего на пару секунд, так что Алла Викторовна, подняв к посетителям обрюзгшее белое лицо со стекляшками бледно-голубых навыкате глаз, возмутиться наглым поведением воспитанника не успела.

А наглый воспитанник и в самом деле нагло заявил обоим взрослым:

– Я вас собрал вместе, чтобы предъявить вам ультиматум.

– Че-го? – напряглась Алла Викторовна. – Ты чего мелешь, Сопля неумытая?!

– Если у вас насморк, то не чихайте на меня, пожалуйста, – предупредил Денис. – И вообще, с насморком надо дома лежать, лечиться.

– Что-о?! Георгий Николаевич, вы слышите?! – вскипела Крисевич, покрываясь красными пятнами. – Можно подумать, он тут сынок чей-то хренов! Ты сперва нужной матерью и папашей обзаведись, а после вякай! Обалдуй недорослый!

– Ругаться на меня, обзываться и физически наказывать вы не имеете права, – спокойно парировал Денис, сам удивляясь своему спокойствию.

– Чего?! Ты решил права свои качать?! Ну, ты сволочь малолетняя! – наливаясь помидорной яростью, закричала Алла Викторовна. – Я тебя отсюда никогда не выпущу! Ты у меня каждое слово отрабатывать будешь! И профессию тебе отличную найду – унитазы засранные чистить!

Денис нашёл в её криках прореху длиной в один вздох и сказал, кладя на стол исписанные тетрадные листы, где, кроме «плана восстания», он написал и задуманный раньше ультиматум.

– Ознакомьтесь тут, пока я в туалет схожу. Вернусь – поговорим. Нам надоело жить так, как вы нас заставляете жить, ясно?

– У тебя сегодня гости на голову, Enter, – зловеще проговорил Пугинский. – Не боишься?

– Устал, Георгий Николаевич, бояться, – спокойно ответил Денис.

– Так иди поспи, – насмешливо предложил Пугинский.

Взгляд Дениса, встретившийся со взглядом зама, своей пронзительностью и знанием правды ударил сего детоначальника наотмашь, словно полноценная оплеуха. Пугинский помрачнел, раздул ноздри своего крупного носа.

– Сопливая шваль! – процедил он. – Надеешься на Гришку Небесного? Или что тебе это спустится по малолетству?

– Зря надеешься, – прошипела Алла Викторовна. – Мы устроим тебе здесь сладкую жизнь, весь в шоколаде закупаешься, марципаном обсыплешься!

Он сгребла в горсть Денисов ультиматум, с явным удовлетворением смяла в бесформенный клубок.

– Вот тебе твой ультиматум, щенок!

Денис с тем же поразительным спокойствием сказал:

– Мы требуем, чтобы нас не наказывали, чтобы «старшакам» запретили издеваться над нами и насиловать девочек. Требуем, чтобы нам отдали наши сотовые и разрешили повидаться с родителями. Кто захочет. Требуем, чтобы каждый случай рассматривался отдельно, чтоб каждый смог либо к маме… к родителям вернуться, либо уж… остаться. И чтоб уволили Люцию Куртовну. Нафиг она нужна.

– А больше ничего не хотите? – ядовито спросила Крисевич. – Может, чтоб и меня с Георгием Николаевичем погнали отсюда в тюрьму?!

– Очень было б здорово! Вы не представляете! А это реально или вы так – гоните просто? – оживился Лабутин.

Крисевич оскорблёно вскинула белобрысую голову. Пугинский с силой проговорил:

– Ну, ты у меня по горло в дерьме насидишься!

Глаза его сверлили мальчика и окутывали облаком красной злобы.

– Если вы хотите, чтоб я жутко перепугался, – ровным, совсем не испуганным голосом сказал Денис, – то напрасно надеетесь. Я тут уже давно и сильно перепугался, и больше не могу. Сил пугаться нет. Если это понятно. И последнее. Вчера ночью Хамракулов и Лапа хотели … изнасиловать Киру Цифринович. Если вы их не накажете, я их до смерти побью. Хотя одно другому не мешает, – подумав, признал он. – Пока вы там созреете, они снова на кого-нибудь накинутся. Очень надо! Кстати, Алла Викторовна, не выполните наших условий, я тут такую бучу заварю! Весь мир узнает, чего вы тут оба вытворяли вместе с Ренатом и Гинзулой!

– Что?! Что мы вытворяли?! – в один голос взверещали директриса и её зам.

– Детей убивали, понятно? – вдруг взвился Денис. – Нас убивали! Чтоб бабло с родителей слупить! Не знаю, что ли? Знаю, слышал!

– Постой! Что слышал? – прервал его мигом похолодевший Пугинский.

– Чего ты мог такого слышать, червячина дохлая?! – взвизгнула Крисевич.

– Всё. Весь план. Что – съели? Гузель с Ренатом смылись, зато вы остались! – мстительно улыбнулся Лабутин. – Классно, да, будет в тюряге посидеть? Пока!

И он выпрыгнул в коридор. Алла Викторовна и Георгий Николаевич переглянулись и ринулись за ним, но поздно: молодые ноги резвее клонящихся к закату.

– Ты – туда, я – сюда, – распорядилась Крисевич. – Разделимся. И живее! Сразу в карцер, как поймаем. После разберёмся, куда его и как.

– Пользу хоть принесёт, гадёныш, когда пришибём, – проворчал Пугинский, бросаясь налево по коридору.

 

Глава 26. ГИБЕЛЬ ЛАРИСЫ АДЕЕВОЙ

 

Но погоня закончилась ничем.

На втором этаже стояла девчачья толпа. Девочки с заплаканными лицами смотрели в одну точку остановившимися взглядами. Бежавший сюда Денис врезался в них и непонимающе заозирался. Рядом стояла Надя, и он шёпотом спросил:

– Чё случилось-то? Пожар?

Надя, не глядя в его сторону, монотонно вполголоса начала рассказывать.

Оказалась обычная страшная история.

Ещё в августе в интернате появились три сестры Адеевы. Старшая Дина училась в старшем классе. Средняя Лариса – в классе Нади. Младшая Алиса – в первом. У них была только мама, отец жутко пил, и они развелись. Девочек забрали, несмотря на слёзы и крики.

Сёстры так и не привыкли к одиночеству и жёстким нравам интерната. Плакали, отгораживались от всех, часто сбегали домой, но их возвращали и наказывали. Перед тем, как Дениса привезли сюда, Дина повесилась. Дело замяли. Никто из взрослых не был наказан.

А сегодня после обеда девочки нашли в туалете Ларису. Она порезала себе вены. Раковина, где она это сделала под струёй тёплой воды, и плиточный пол залиты кровью. На крики девочек прибежала воспитательница Наталья Юрьевна Цапко. Она прогнала свидетельниц, приказав обо всём молчать, а перед обедом там уже всё было убрано. Ларису увезли. Тайно.

И что теперь будет с маленькой Алиской?! И с её мамой, которая едва пережила смерть старшей дочери?

Девочки собрались вместе, будто потерявшиеся птенцы. Конечно, прибежали воспитатели, разогнали всех по спальням. Денис спрятался в столовке, в закутке между стеной и конвейером.

Весть о трагедии разошлась по всему интернату. Взрослые суетились. Дети подавлено сидели по своим углам и косились друг на друга. Сколько смертей! Кончится это когда-нибудь? И кто знает, может, Дина и Лариса не покончили с собой, а их убили? На органы. Как Андрюшку Дубичева.

Про Дениса на время забыли, и он этим воспользовался: сбегал к Михаилу Натановичу. Кладовщик уже слышал о Ларисе и был потрясён. Галайда сказал Денису, что уже рассказал обо всём отцу Григорию, а тот уж начнёт действовать. Вся страна узнает о несчастной самоубийце…

Через два дня случилось невероятное чудо: Душкова после обеда уехала в управление образования и… в панике от происходящих событий забыла закрыть дверь!

Обнаруживший это  Денис тут же этим воспользовался. Включил компьютер, открыл Интернет, который, как оказалось, довольно легко подключался к Сети и набрал в поисковике «самоубийство в интернате № 34».

Открылась страничка с текстом. Денис начал быстро читать. О самой истории – быстренько. А вот комментарии протоиереев Димитрия Смирнова и Максима Обухова он читал медленно, по два раза, чтобы вникнуть, запомнить и пересказать ребятам.

Первый писал: «Дорогие братья и сестры! Вчера я по телевизору смотрел сюжет, и там наши граждане говорили о том, что они «за стабильность». Но стабильность может быть, конечно, разной. Я хочу поделиться с вами тем, что меня беспокоит.

Стабильно убивают русских детей. Убивали в Америке. А теперь наша служба опеки над детьми убила девочку из-под Екатеринбурга.

…Погибли две девочки (старшая Дина повесилась в конце сентября прошлого года). Потому что их отняли у мамы и поместили в детский дом. В нашей стране стабильно отбирают детей у родителей. Система опеки превратилась в карательную систему. Если мы ребёнку наносим увечья, то в этом случае человек, нанесший увечья, подлежит уголовному наказанию. Душевная травма от потери родителей — гораздо более серьёзная, чем увечье физическое.

И вот те люди, которые призваны к тому, чтобы опекать детей – само слово такое прекрасное «опека», – их убивают. Да, в этой системе много настоящих подвижников, но, к сожалению, в последние годы она стала вырождаться и перерождаться. Это, конечно, связано с построением стабильного капитализма в нашей стране. Деньги правят бал. Наши органы опеки стали продавать детей на Запад. Это хороший бизнес, его ежегодный оборот – десятки миллионов долларов.

Сегодня очень много людей готовы выйти на мороз – хотят власть поменять. Но в нашей стране есть более актуальные задачи, чем даже выборы самых ответственных в государстве людей. На митинг по поводу «хватит убивать детей» я бы даже вышел сам, хотя я на митингах никогда не был.

Я думаю – промыслительно, что это случай стал известным. И промыслительно то, что записали телефонный разговор с омбудсменом Люцией Куртовной Душковой, где слышно, как она смеётся, когда её спрашивают, не чувствует ли она ответственности за смерть девочки. Эти люди, конечно, войдут в историю – те, кто послужили причиной этому самоубийству. И я надеюсь, что придет то время, когда все они пойдут под суд.

Мы, граждане, должны потрудиться над тем, чтобы сломать эту систему, когда без всякого суда, под разными предлогами у родителей отнимают детей. И вся огромная государственная мощь — и милиция, и прокуратура, и судебные приставы — они все наваливаются на слабые в социальном отношении семьи, на бедные семьи.

Органы опеки интересуют только внешние параметры жизни маленького человека: чисто ли в комнате, есть ли апельсины в холодильнике и прочие внешние атрибуты. Они думают, что меню в детском доме, где есть апельсины, заменит ребёнку мать. Это отвратительно!

Смерть этой бедной девочки должна послужить сигналом нашему обществу. Ведь большинство из нас равнодушны к произволу. Многих интересует не смерть миллионов, а кто в стране какое кресло занимает. И это очень печально.

Наш великий писатель Фёдор Михайлович Достоевский, про которого, кажется, Максим Горький сказал, что он «больная наша совесть», говорил, что весь мир не стоит слезы ребёнка. Можно представить, что испытывали Дина и Лариса, когда им пришла в голову идея самоубийства…. И поэтому, конечно, если наше общество оставит это событие без внимания, то это будет окончательной духовной смертью.

Конечно, если даже всех, от мала до велика, в этой Екатеринбургской опеке, в этом тридцать четвёртом интернате, накажут, это не изменит ситуацию. Нужно радикально пересмотреть два положения.

Первое — это продажа детей за границу.

Второе. Сейчас мы находимся в демографической яме, и в детских домах — дефицит детей. А бюджет детского дома зависит от количества детей. Поэтому во что бы то ни стало эти дома нужно наполнить…

А ведь органы опеки не достигают целей, поставленных им государством: 90 процентов детей после выпуска из детского дома попадают в тюрьму. Тратятся огромные деньги для того, чтобы эти детей вырастить, сохранить, но специализируется только 10 процентов. В первый год после выхода из детдома 40 процентов воспитанников попадают в тюрьму, а потом добавляется по 10 процентов с каждым годом.

Эти цифры ужасны. Мы тратим деньги на то, чтобы дети были благополучны, а они наполняют российские тюрьмы.

Смерть невинных девочек — это лакмусовая бумажка, которая показывает, насколько мы все душевно больны. Нас интересуют только зарплаты, пенсии, а смерть наших детей — нет. Это о чём говорит? Что мы потеряли национальный иммунитет.

Если мы не исправим систему попечения о сиротах, если мы не прекратим продажу детей за границу, если мы не начнём воспитывать наших сирот так, чтобы они вырастали полноценными гражданами, а не преступниками — то тогда, как сейчас принято говорить, у нас «нет никакого будущего». Над этим стоит поразмышлять и об этом стоит помолиться.

Второй священник, Максим Обухов, присоединялся к отцу Димитрию: «Я в шоке и не вполне готов дать развёрнутый ответ. То, что произошло, несомненно, будет иметь последствия гораздо большие, чем можно подумать. Ювенальный беспредел может в корне изменить политическую ситуацию в стране, полностью переориентировать многомиллионное православное большинство, пока ещё лояльное власти.

Лично я буду добиваться самого жёсткого ответа со стороны родительской и православной общественности. Это не останется без последствий, и дальше мы терпеть не будем.

Из ряда вон выходящий случай, причем обратите внимание, что на пятой минуте двадцать четвёртой секунде записи Люция Душкова, которую корреспондент называет ответственной за изъятие и самоубийство девочек, на вопрос, не чувствует ли она ответственности, не стесняясь, ХИХИКАЕТ.

Причина в законе и порочной практике. Закон позволяет внесудебное изъятие детей, как и вообще изъятие детей по субъективным основаниям. Любое наказание виновных не приведёт к изменению ситуации, так как не изменит систему. После этого система призрения сирот должна быть полностью переформирована, а всё, что происходит, должно быть предано огласке и должно быть проведено общественное расследование.

Дальше я ожидаю экстренных совещаний родительской общественности и реакции, которая последует очень скоро. Возможно, это будут требования отставки Астахова или смены руководства органов опеки, но такие меры в отдалённой перспективе мало что решат и не изменят порочную систему.

Впрочем, увольнения, я думаю, последуют. Необходимо принятие самых экстренных мер и создание системы народного контроля над системой опеки с последующим её расформированием и полным реформированием. Она превратилась в коррумпированную сеть, несущую угрозу обществу, семьям и детям.

Это, фактически, легализованная система похищения и продажи детей за границу. И сама система призрения сирот внутри страны поражена коррупцией. Получая огромные деньги от государства, она заинтересована в увеличении числа сирот.

Я уверен, что этот случай — детонатор, который вызовет огромную волну негодования, хотя, вполне возможно, что уже готовится ответ и ложная экспертиза якобы о том, что девочка была психически больна и прочее, чтобы обелить преступников»*3.

Поражённый прочитанным, Денис долго не мог закрыть страничку и вернуться к гейму. Он много чего не понял, но понял самое главное. За них есть, кому бороться. За них борются. Надо об этом всем рассказать. И Галайде с Небесным. Хотя, может, они и написали новость в каком-нибудь блоге, взорвали людей! Неужто и теперь никто не выступит против Крисевич и Пугинского?! Когда тут написаны такие острые слова?

Он быстро закрыл Интернет, выключил компьютер и выскользнул из бывшей «учебки». Вроде бы, никто ничего не заметил.

 

Глава 27. ДРАКА

 

Денис заглянул в спальню старших воспитанников в поисках Хамраха и Лапы. Они сидели на одной кровати и бросали карты. Игрой они поглотились настолько, не замечали яростного взгляда врага.

Чтобы не растерять решимость, Денис шире распахнул дверь и громко позвал:

– Хамрах!  Лапа!

Те не сразу, но подняли головы. Заметив Дениса, оба одинаково насмешливо и зловеще ухмыльнулись.

– Чё те надо, Enter?

– Прокошмить вас до полусмерти, – отчеканил мститель, – козлы поганые.

«Старшаки» отреагировали, как того добивался Лабутин. С коротким утробным рычанием «Ну, ты труп, Enter!» они бросились на него, сжав кулаки. Денис ускользнул от них по коридору к окну, чтобы оказаться подальше от дверей.

Он умел драться только виртуально, пальцем на мышке и клавишами, поэтому драку представлял себе только теоретически, в реальности – смутно. Но решил: пусть помру, а биться буду во что бы то ни стало!

Как говорили герои: «Это моя битва!». Так вот эта битва – его. Могут что угодно говорить – что он зверь там, монстр какой, что на всех кидается. А он не зверь и не монстр. Он защитник.

Поэтому Денис встретил врага, если не во всеоружии плоти, так во всеоружии духа.

Первым ударил Хамрах. Потом навалился Лапа. Денис отмахивался, как мог, чувствуя жуткую, едва переносимую боль и слабость.

Донёсшийся до него гул криков показался ему бредом наяву, однако здоровенные кулаки Хамраха и Лапы исчезли, и вместо них появились лица Гарюхи и Певунца.

– Ты живой?! Щас мы им покажем, мразям!

Скорчившийся на полу Денис смотрел на свалку «младшаков» и «старшаков» и мечтал об ослаблении боли. Вообще о её смерти. Может ведь боль умереть?

Глаза его сами собой закрылись, и он отключился, будто компьютер, шнур от которого выдернули из розетки. Будто компьютер… Будто компьютер?

Кира присела возле него на  колени, осторожно проверила, жив ли.  Облегчённо расслабилась и стала успокаивающе поглаживать тёмно-русые волосы своего защитника и шептать неслышно:

– Ничего, скоро врач приедет, заберёт тебя отсюда в больницу, полечит, тебе не будет больно. А потом… когда-нибудь, в общем… Когда-нибудь мы встретимся. Не всегда же мы будем детьми, слышишь, Денис? Ты давай не умирай… Ещё чего… Боль перенести просто. Ты не о ней думай, и всё. Когда мне было больно, я лично мечтала, что живу на лугу. А луг весь белый от ромашек… а по краям луга васильки… а сверху такое голубое небо… и солнце… и радуга ещё… А над радугой – стрекозы с прозрачными крыльями. В них радуга отражается… А над ромашками и васильками танцуют большущие красивые бабочки… Я их разные-разные придумывала…Мне больно, а я бабочек придумываю на лугу…

Она судорожно вздохнула. Рука её машинально летала по волосам Дениса, лежащего поодаль от поля битвы.

– А ты себе чего-нибудь другое напридумывай, – тихо предложила Кира, не обращая внимания, что её слова улетают в никуда. – Что хочешь. Другой мир. Ты в нём сам себе хозяин… Такого напридумывать можно! Самое невероятное, понимаешь?

Кажется, Щучик или, скорее, Мишка Букашечкин, вырвался из драчливой кучи и сгонял за Галайдой, который распаковывал пришедшие сегодня коробки с канцелярией.

– Михал Натаныч! У нас драка наверху! Enter ультиматум… а потом Лариска… а Enter к «старшакам»… Они его – бац! Бац! И кранты! А мы сразу не пошли… Думали – забыт ультиматум. А пришли – он в отрубе уже. Мы ка-ак навали-ились! А с Enterом Кирка сидит, Валькина сестра… А надо ж здравпункт вызвать, да?

Галайда, мрачнея, быстро нажал пару кнопок на сотовом, дождался ответа, коротко сказал:

– Гриша. ЧП. Скорей – как только можешь. У тебя ведь службы сейчас нет?.. Скоро будет? Успеешь, до неё полтора часа… Меньше?.. Гриш… Дети гибнут. Жду. Стой, Миш, я графин с водой возьму: говорят, помогает.

Они помчались на второй этаж. Первым делом Галайда вылил на бойцов воду из графина. Отфыркиваясь, недоумённые сорванцы приостановили свою разборку.

Кира сидела возле Дениса, но уже не гладила его по голове и не разговаривала, а смотрела широко открытыми синими глазами в солнечный проём окна, будто видела в лучистом свете свою радужную страну с бабочками и стрекозами и не хотела возвращаться из неё обратно, в мир разрушения и пустоты.

Она очнулась и перевела чуть удивлённый, словно издалека пришедший взгляд на суетящегося Галайду, который, вылив на дерущихся воду из графина, молча разбросал (откуда в пенсионере такие силы взялись?) мальчишек по углам и занялся Денисом.

– Живой, – удовлетворённо вздохнул он, ощупав парнишку.

– Конечно, живой, – сказала Кира с тем же, словно издалека, лёгким удивлением. – Если б не живой, я бы не смогла тут…

– Что не смогла? – спросил машинально Михаил Натанович, не ожидая, что ему вразумительно ответят.

Кира и не ответила.

Появились воспитатели, которые во время драки пили у себя в комнатах чай и не торопились высовываться на характерный шум. Едва затихло – высунулись живёхонько.

– Что у вас тут произошло? – строго нахмурились, радуясь, что не им пришлось разнимать опасных в запале воспитанников.

– Ничё у нас тут не произошло, – огрызнулся Шучик.

– Играем! – зло выкрикнул Олег Шибанов.

– Ага! Делать больше нечего! – поддержал гипотезу Федя Абачев.

Младшие перекидывались фразами, будто красными пылающими мячиками. Галайда всех перекрыл:

– Вызывайте врача, хватит галдеть! Чего рты раззявили безо всякого толку?!

Кто-то из взрослых с любопытством уточнил:

– А что такое? Кому врача?

– Лабутину врача! И, я думаю, с обеих сторон есть, кому он понадобится! – неожиданно рявкнул Галайда.

Он хотел отнести Дениса в здравпункт, но спохватился: мало ли что задето; вдруг нельзя двигать? И лишь сбегал в ближайшую спальню «старшаков», принёс оттуда одеяло и укрыл мальца, чтоб хоть немного его согреть.

– Вызвали «скорую»? – коротко спросил он воспитателей, лениво растаскивавших воспитанников по спальням.

Те пожали плечами. Появились любопытствующая Душкова и озлобленные директор интерната и его зам.

– Что у вас случилось? – чуть громче, чем обычно, вопросила Люция Куртовна, играющая улыбчивыми ямочками на полноватых румяных щеках. – Что за странное побоище? У вас тут наглядный урок по истории? Опять Александра Невского проходите?

– Сплошные вопросы… – пробурчала, покидая коридор битвы, Надя Ляшко – тоже задетая вражьими ногтями и кулаками.

Кто-то мощный поддержал Надю, когда она споткнулась. Она подняла голову и узнала священника, который начал преподавать в интернате историю.

– Здрасти, – буркнула она.

– Здрасти.

Голос отца Григория поразил девочку непривычной силой и яростью.

– С тобой всё в порядке?

 – Более или менее, – скептически признала Надя. – Многим хуже. А Денис Лабутин без сознания. С ним Кира и Михал Натаныч.

– Кира?

– Новенькая. Денисова любовь, – в двух словах рассказала Надя.

Отец Григорий пристально посмотрел на неё.

– Иди в здравпункт, пусть тебе все шишки и царапины обработают. Ты-то зачем в драку полезла? Ты ж девочка, драться не умеешь…

– А надоела такая гадская жизнь! – откровенно выпалила Надя. – Сколько можно измываться?! А драться не умею – да, не умею! И что? Дениска тоже не умеет, а пошёл в бой, и всё!

– А вы?

– А что? И мы пошли! – с вызовом ответила Надя. – Мы его что, одного бросим?! Ха! Не дождётесь! Мы в этом концлагере будем до конца теперь бороться!

И, выпрямившись, исполненная боевого духа, отправилась в здравпункт «зализывать раны». Отец Григорий оглядел честное собрание, стиснул зубы. Галайда деловито спросил:

– Гриш, ты «скорую» вызвал?

– Вызвал.

– Надо Якова, охранника нашего, предупредить, чтоб пустил.

Он оставил Дениса на пригляд отца Григория и поспешил на вахту. Крисевич и Пугинский проводили его неприязненными взглядами.

– Мы держим всё под контролем, Григорий Сергеевич, – высокомерно заявила Алла Викторовна. – Вообще не понимаю, почему вы здесь появились. Езжайте домой, мы сами разберёмся, по-семейному.

– Разобрались уже, вижу, – отрезал отец Григорий. – Гибнут дети, а вы цинично смеётесь на всю страну. А сейчас у вас безобразная драка. И есть жертвы. Кто будет отвечать за преступление против них? Опять не вы?

– Ну, Григорий Сергеевич! – упрекнула Алла Викторовна. – Это уже смешно! Какие преступления? О чём вы говорите? Идите себе в свою церковь, не мешайте профессионалам работать.

– А вы знаете, как сейчас назвали интернат? – поинтересовался отец Григорий.

– Ну, как? – пожала плечами Крисевич.

– Концлагерем.

На белых щеках белобрысой Аллы Викторовны мгновенно вспыхнули красные пятна.

– Кто это сказал?! – проскрежетала она.

– Думаете, это важно? – удивился отец Григорий.

– Конечно, важно! Что это за клевета?! Ложь будет наказана по справедливости!

– А мне кажется, это реальное вúдение детьми ситуации в интернате, – парировал отец Григорий. – И наказывать тут не за что.

Наконец, в разговор вступил зам. Наступая на священника, вынуждая его отходить к лестнице, Георгий Николаевич раздражённо говорил:

– А нам кажется, Григорий Сергеевич, что ситуация в интернате – не вашего ума дело. Вы здесь наёмник на единственный предмет, и давайте ваше участие в жизни интерната тем и ограничится. Иначе мне придётся писать на вас жалобу на имя правящего архиерея. Так, вроде бы, именуется ваше начальство?

– Так, – подтвердил отец Григорий. – И адрес могу написать, куда жалобу направить.

– Очень хорошо, – ядовито прошипела Алла Викторовна. – А теперь попрошу вас оставить наш интернат в покое. Я буду ходатайствовать, чтобы вас отсюда убрали.

– Не ко двору пришёлся?

– Вот именно! – воскликнула Крисевич торжествующе. – Все воспитатели и педагоги изо всех сил делают своё дело. Думаете, это просто – воспитывать разгильдяев, учить идиотов, круглосуточно надзирать над хулиганами, которые лишены нормальных родителей?

Отец Григорий помолчал, разглядывая Крисевич и Пугинского, будто они злостные, не ведомые микробиологии, бактерии под микроскопом.

– Это вы лишаете их нормальных родителей, нормального воспитания. Ваша ювенальная юстиция уничтожает в России семью. Костьми лягу, буду против вас и вам подобных бороться, – спокойно сказал отец Григорий.

– Ой, да что вы говорите! – усмехнулась Крисевич. – Забоялись мы вас, как же! Идите вон в свою церковь, к Богу вашему, и там командуйте!

– У Бога не я командую, Алла Викторовна, а Сам Бог. И не командует, а милует нас и любит любовью, которую нам никогда не испытать, потому что слабые мы и грешные.

– Это вы, Григорий Сергеевич, должно быть, слабый и грешный, – съязвила Алла Викторовна. – А я сильная и никаких грехов не совершала. На себя лучше смотрите попристальней.

– Обязательно посмотрю, – без тени издёвки ответил отец Григорий. – И попристальней. Обязательно.

– Прощайте, – сказал Георгий Николаевич. – Очень надеюсь, что мы с вами никогда не встретимся. Особенно здесь, в интернате. Нам, кстати говоря, не понравился ваш стиль преподавания. Связываете любое историческое событие с Богом! Смешно, вы же, вроде бы, образованный человек! Или у вас, христиан, идеологическая пропаганда на первом месте?

– На первом, на первом. Как в любой стране, при любом экономическом строе, при любого вероисповедания государстве. До свидания.

Небесный, по-военному печатая шаг, ушёл.

Крисевич и Пугинский вздохнули спокойно.

– Думаешь, он нас побеспокоит? – задумчиво спросила Алла Викторовна.

– Он, похоже, в армии служил, – так же задумчиво ответил Георгий Николаевич. – А я их натуру знаю: упрутся рогом – не перешибёшь. Надо найти рычаги воздействия. «Единую Россию» подключить… Она, хоть внешне и солидарна с православными, на самом деле любит им палки в колёса вставлять.

– Это хорошо, – удовлетворённо произнесла Крисевич. – Он на нас попрёт, а мы – р-раз! И обухом по его долбанной башке!

Переговариваясь, они вернулись в кабинет директрисы выстраивать планы и звонить по инстанциям. Душкова к ним присоединилась и добавила пару идей борьбы с ненавистным попом и с ещё более ненавистным Богом. Про детей Люция Куртовна, играя ямочками, придумала:

– Свидетели и непокорные экземпляры нам не нужны. Вы согласны?

– Согласны, конечно. Но как от них избавиться? Домой не вернёшь, – кисло проговорила Крисевич. – Нам за каждого ребёнка такие деньги отваливают!

Она спохватилась и захлопнула рот, искоса глянув на своего зама.

Люция Куртовна успокоила:

– Не волнуйтесь, мои дорогие. Ювенальная юстиция настолько гибкая, настолько широко охватывающая, что поводом для изъятия ребёнка из семьи может явиться и чих, и синяк от падения или удара об косяк, и неумение пятилетнего ребёнка читать и считать на уровне второго класса начальной школы.

– Пятилетнего?! – поразилась Крисевич. – Такие малявки должны уже уметь читать?! Ну и абсурд! Совсем эти управленцы от образования спятили. Они бы в два года требовали скорость чтения проверять!

Люция Куртовна дипломатично пожала плечами:

– К счастью, не мы разрабатываем программы обучения, и нас касается лишь неуспеваемость по государственной программе. И вообще, речь не об образовании. Понимаете?

– Понимаем, конечно, – ответили Крисевич и Пугинский.

– Так что первое дело – удалить смутьянов, которые баламутят атмосферу интерната и зовут к восстанию. Второе дело – из лидеров и сильных личностей ковать свои кадры, которые помогут нам держать в узде дисциплину ваших воспитанников.

– Типа «старшаков»? – уточнил Пугинский.

– Совершенно верно, Георгий Николаевич, – улыбнулась ласково Люция Куртовна. – Только ваши «старшаки» трусы, лентяи, изверги, а нам нужны смелые накаченные парни, умелые манипуляторы, знакомые с психологией.

– И где их взять? – спросил Пугинский.

– А где их всегда берут, Георгий Николаевич? – из своей собственной среды воспитывают.

– Понятно.

– Очень хорошо, когда тебя окружают понятливые люди, – с облегчением улыбнулась довольная Душкова.

– А как мы избавимся от смутьянов типа Enterа? – напряжённо спросила Крисевич.

– Хорошо, от Кедраша избавились, – пробормотал под нос Георгий Николаевич, и женщины, расслышав, согласно покивали.

– От вашего Enterа также спокойно избавимся, – пообещала Душкова. – И, в принципе, из вашей мятежной двести двадцать девятой спальни кое-кого вполне можно… э-э…

– Ликвидировать? – подсказал слово Георгий Николаевич.

– Ну-у… это вы резанули, конечно, – рассмеялась Душкова. – Скажем… не ликвидировать… а вывести из строя… привести в полную негодность.

Алла Викторовна и Георгий Николаевич обменялись понимающими взглядами. Очень тихо Душкова сказала им несколько фраз, и пара надзирателей над интернатом ухмыльнулись:

– Это то, что надо! – воскликнула Алла Викторовна.

Её бесцветное лицо своим выражением напоминало кошку, только что пообедавшую мышкой. Георгий Николаевич щурил торжествующие глаза.

 

Глава 28. ДЕНИС В БОЛЬНИЦЕ

 

Волна пищевых отравлений нагрянула так внезапно и накрыла столько ребят, что на тридцать четвёртый интернат обратили внимание санэпидемстанция и управление образования. Семерых детей забрали в больницу, несмотря на увиливания, враньё и яростное сопротивление Крисевич, Пугинского и Душковой. Начальство, к его вящему негодованию, сняли с руководства и держали во взвешенном состоянии, пока работали комиссии – медицинская и комиссия по правам ребёнка.

Выяснилось, что еду отравили, что интернат обладает всеми признаками психологического дискомфорта и нарушения всяческих норм содержания. Подстёгнутые активной деятельностью иерея Григория Небесного, к вопиющему скандалу подключились СМИ, депутаты, школы, церковный приход, комитет по делам семьи и молодёжи, союз православной молодёжи «Пересвет» и общественность.

Город загудел, возмущаясь тем, что творилось под его носом и с его, собственно, ведома.

Отозвали и Душкову. Люция Куртовна  при объявлении ей приказа об увольнении улыбалась и играла ямочками, будто предвидела, что сокращение её должности тут не значит, что она не продолжит свою деятельность в сфере ювенальной юстиции где-нибудь там.

Поджав губы, бледнее простыни, Алла Викторовна Крисевич едва сдерживалась, чтобы не закатить истерику. Что она не преминула сделать чуть позже, избрав объектом великой своей обиды на несправедливость и гнева замкнувшегося Георгия Николаевича, который напряжённо обдумывал планы мести.

А в больнице лежал Денис, пострадавший в сражении со «старшаками» более других и в то же время чувствовавший себя, как никогда, лучше. Мерзкая мгла, то ледяная, то знойная, но неизменно страшная и болезненная, бесследно растаяла вокруг него, и чудесная прохлада с тёплым огонёчком в груди лелеяла исстрадавшуюся его душу.

Когда он после беспамятства открыл глаза, то обнаружил замечательные перемены: он не в интернате. И, хотя тело болит, и в венах иголки капельниц, и в туалет сам не ходишь, а подталкивают «утку», и таблетки дают препротивные, и голова тяжёлая, но всё это сплошная ерунда по сравнению с тем, что он не в интернате! А второе главное, главнее первого: возле него сидела мама.

Мама!

Денис едва не рванулся к ней, срывая капельницу, но она сама бросилась к нему, обняла и заплакала, шепча ласковые утешающие слова…

День за днём интернат уходил дальше, маяча чёрной громадной страха и грозя зарешеченными окнами, он уходил, но… не уходил совсем. В глубине души Денис боялся, что после того, как его выпишут из больницы, он вернётся не домой, а в интернат.

Присутствие мамы ослабило его страх до крохотного полумёртвого червячка, но этот червячок всё ж-таки жил в нём, окопавшись в подсознании.

– Мам, – торопился сказать Денис, – я тебя сильно-сильно люблю, ты не представляешь, как! Я тебя всегда рядом с собой видел: так по тебе скучал… Я никогда не вернусь в интернат, слышишь? Я лучше сбегу! Или помру, понимаешь? Я только с тобой… без тебя никуда… а за комп – фиг, никогда! Вот честное слово…

Зинаида плакала, целовала сына, гладила по исхудалым рукам.

– Мам, это ещё ничё, – успокаивающе заверил Денис. – Меня хоть на иглу не посадили, не сломали ничего, не…

Он хотел рассказать, чего не сделали с ним того, что сделали с другими, но увидал близкие мамины глаза и замолчал. И больше об интернате не говорил.

Зина бегала к нему после работы, просиживала допоздна. Через четыре дня после того, как Дениса увезли в больницу, она сходила к отцу Григорию и слёзно попросила навестить сына.

– Я приду завтра утром, – твёрдо пообещал отец Григорий. – Вы только в больнице договоритесь. Хорошо?

– Да. Обязательно.

Денис посетителю обрадовался:

– Здрасти, отец Григорий.

– Здравствуй, Денис. Как у тебя здесь светло!

Он обвёл внимательным взглядом палату, где, кроме Дениса, лежало всего трое мальчишек, ждущих, когда срастутся их кости, сломанные во время экстремальных тренировок на велосипедах и скейтбордах.

– И окна без решёток, – добавил Денис.

– Да. Без решёток…

– Я, Григорий Сергеевич, как прямо Пересвет, – тихо сказал Денис. – Бросился на врага и ну его колошматить! У меня войско, у Хамраха войско, и меж нами война.

– Справедливая война лишь против врагов родной страны, Денис, – мягко заметил отец Григорий. – А воспитанники интерната разве враги России?

Денис подумал, и уверенно сказал:

– По территории, может, и не враги. А по духу – точно. С врагами по духу тоже надо драться. Я прежде не дрался. А теперь бояться мне влом. Противно. Я теперь всегда буду драться, чтоб никого не обижали. В вирте я дрался так…

Он поискал слово.

– Искусственно против искусственного? – подсказал отец Григорий.

– Точно.

– И чувства испытывал искусственные?

– Чувства?.. Нет. Чувства настоящие были, – возразил Денис. – Просто… ну, не знаю.

– Посуди сам: разве от иллюзорных, ненастоящих событий можно что-то настоящее испытать?

– Ну… не знаю, – неохотно признался Денис. – Мне казалось, я настоящей жизнью живу. Теперь-то я понял, что бред это всё… А вообще… если б не интернат… я б из компа никогда не вылез, – признался Денис. – А сейчас… ни за что к «мышке» не притронусь. Разве что для рефератов.

– Вот и отлично, – улыбнулся отец Григорий.

Он сказал что-то, но в палату заглянула какая-то пожилая худощавая женщина.

– Батюшка! Вы зайдёте к нам в триста четвёртую? Причаститься бы…

Отец Григорий кивнул.

– Конечно, зайду. Я помню.

Женщина с благодарностью поклонилась и исчезла. Денис спросил:

– А чего это она такое странное хотела?

– Причаститься-то?

– Ага.

Трое соседей Дениса обратились в слух. Им тоже было интересно.

– Причастие Святых Христовых тайн – одно из великих церковных таинств, которые установил сам Господь Бог, – разъяснил Небесный. – Когда Он пришёл со своими учениками-апостолами в Иерусалим, еврейский народ устилал путь, по которому Он ехал на молодом осле, пальмовыми ветвями и радостно восклицали: «Осанна! Осанна в вышних! Благословен грядый во имя Господне!».

– А зачем они так кричали? – затаив дыхание, спросил Денис.

– Радовались, что Он пришёл.

– Чему тут радоваться? Пришёл – и ушёл, и что?

– Ещё в древние, «Ветхие» времена Бог-Творец дал Своему избранному народу обещание: придёт Мессия, Спаситель Мира, и пострадает от людей, погибнет, а на третий день воскреснет.

– И зачем все эти сложности? – поразился один из мальчиков.

Отец Григорий кротко вздохнул, огладил чёрную, с вкраплениями седины, бороду.

– Долгая история, ребята, – сказал он. – Быстро не расскажешь… а долго у тебя я сидеть не могу: служба… Вот что. Я тебе всё же кратенько расскажу, а завтра с мамой передам тебе книжку, где всё доступно изложено. Согласен на такой вариант?

– Запросто! – легко согласился Денис.

– Про таких людей, как Адам и Ева, знаешь?

– Ну…

Денис усердно напряг память.

– Вроде, они первый мужик и первая баба.

– Правильнее сказать – первый мужчина и первая женщина. Первые люди, – поправил Небесный.

– Типа того, – не стал спорить Денис.

– Бог создал их безгрешными, но они поддались соблазну съесть запретный плод от Древа жизни и обманули своего Творца.

– Это, в смысле, змей их соблазнил? – уточнил Денис.

Отец Григорий улыбнулся.

– Типа того, – кивнул он. – Змей, в которого оборотился сатана, обещал, что Адам и Ева, вкусив яблоко с Дерева Жизни, станут, как Боги. Они съели, а потом спрятались от Господа и пытались переложить вину за ослушание друг на друга и на сатану. Будто у них своей воли нету. А знаешь, кто такой сатана?

– Знаю. Бес.

– Да. Но раньше он был самым близким Богу, самым мудрым и прекрасным, светозарным ангелом, которого звали Люцифер. Но мало Люциферу было того, что он имел. Он захотел большего, захотел стать самим Богом. Своими обольстительными речами он привлёк на свою сторону много других ангелов и поднял восстание против Бога Саваофа, чтобы занять Его место.

Денис затаил дыхание. Соседи по палате – тоже. Один не выдержал:

– И чё?

– Бог сверг и Люцифера, и его приспешников. Они стали страшными, злобными бесами.

– И Люцифер – их заводила? – спросил тот же мальчик.

– Точно так. Адама и Еву Бог выгнал из рая и определил им жить в труде, болезнях, скорбях, боли, стареть и умирать.

– А если б они ничего не ели и не врали, то и не умирали бы, и жили в раю? – спросил Денис, широко открыв глаза.

– Да.

Соседские мальчишки возмутились:

– Значит, они виноваты, что мы тут болеем и помираем?! Вот паразиты!

– Ну, вы сначала больше узнайте, а потом обвиняйте, – строго одёрнул их отец Григорий.

– А как узнать?

Отец Григорий сдался.

– Ладно, подберу вам пару-тройку книжек, принесу. Или вон мама Денисова принесёт.

– Ну, пожалуйста, Григорий Сергееич, дорасскажите! – попросил Лабутин, и батюшка махнул рукой:

– Ну, что с тобой сделаешь… Кратенько расскажу. После смерти люди попадали в ад или в тихое такое место, где не было страданий – но и Бога не было. Называлось это место ложем Авраамовым. И Бог обещал людям, что придёт к ним Спаситель мира, Мессия, и спасёт их от смерти. Евреи долго ждали Мессию, а когда Он пришёл, не узнали Его, потому что хотели, чтоб Он повёл их в бой за освобождение всего народа от захватчиков и завоевал для него весь мир. А Господь Иисус Христос пришёл спасать не их тела, а их души, и победить смерть. Он говорил: «Царство моё не от мира сего», но Его мало кто понял. Разочаровавшись, что Христос не призывает их взять в руки оружие и идти завоёвывать мир, они, так сказать, обиделись на «обманщика», и распяли Бога, убили Его. Господь Вседержитель за это рассеял их по всей земле. А Христос искупил Своей жертвой наши грехи, и теперь мы вполне можем победить смерть и жить вблизи Бога вечно.

Денис и мальчишки задумались. Отец Григорий подождал, взглянул на часы, соображая, сколько у него осталось времени до встречи в городском Собрании депутатов, если ещё надо идти на другой этаж причастить болеющих старушек.

– Мне надо идти, ребята, – сказал он. – Так что совсем кратко. Иисус Христос въехал в Иерусалим, смиренный и бедный, на осле, в бедной одежде. Не так бы поступил какой-нибудь военачальник: он въехал бы в столицу на золотой колеснице, запряжённой белыми арабскими скакунами.

– Ух, ты! Красиво! – очаровались мальчишки.

– Красиво, – согласился отец Григорий. – Но по-человечески. Не по божественному закону. А вечером еврейский народ праздновал Пасху. И Христос праздновал со своими учениками. И во время ужина Он налил в чашу вино, и все пили его. Разломил хлеб, благословил его, раздал, и все ели этот хлеб. И Христос сказал, что это – Его Тело и Кровь, которое людям нужно принимать в себя, чтобы соединиться с Богом и иметь силы сражаться с диаволом. С тех пор люди, верящие в Триединого Бога – Бога Отца, Бога Сына и Бога Святого Духа, – могли причащаться для своего спасения. Пока ты был в интернате, твоя мама, Денис, причащалась несколько раз.

– Ничего себе! – не поверил Денис. – Мама что, в церковь пошла?!

– Да, пошла. Старается в каждые выходные ходить, – подтвердил отец Григорий.

– Ничего себе… – повторил удивлённый Денис.

Снова задумался. Отец Григорий поднялся.

– Мне пора, Денис.

– Стойте, Григорий Сергеевич!

Денис попытался приподняться на локте. Отец Григорий поспешил ему помочь.

– Что, Денис?

– А мне… а я… этого всего недостоин? – прошептал тот.

Умоляющий неуверенный взгляд его пронзил священника, будто огненная стрела.

– Я причащу тебя, не волнуйся, – уверил он мальчика. – Но не сегодня, хорошо? Постараюсь прийти завтра или, в крайнем случае, ранним утром послезавтра. А пока, если будут в тебе силы, подумай о себе: что ты делал в жизни такого, за что тебе сейчас стыдно?

– Спасибо.

Денис, морщась, осторожно устроился  на подушке.

– Выздоравливай. С Богом.

– Ага.

Отец Григорий ушёл. Медсестра принесла ему таблетки, поставила капельницу. Затем Денис уснул и спал долго, до самого ужина в половине шестого. Поел в палате принесённую буфетчицей кашу. Она показалась ему вкуснее, чем в интернате, и он, набравшись храбрости, попросил добавки. Буфетчица хмыкнула и без возражений принесла вторую порцию. Соседи не оставили событие без внимания:

– Ты чего, кашу, что ли, любишь?

Лабутин снисходительно пояснил:

– Ты бы в интернате поел, я б щас на тебя посмотрел, с какой скоростью ты бы лопал. Всю кастрюлю бы умял, не подавился.

В дверь постучали. Заглянула русая голова, повертелась в поисках знакомцев.

– Серафим… – узнал Денис и заорал: – Серафим!!!

Доброжелательное лицо Серафима расплылось в неудержимой улыбке. Он кинулся к Денису, сжал его руку:

– Дениска! Ты как?! Ты что тут вздумал болеть?!

– Да я не болею! – довольно возразил Денис. – Это ты болеешь. А я подрался. Ты выздоровел уже?

– А!

Серафим беззаботно махнул рукой, показывая полное безразличие к своему здоровью.

– Лучше скажи, чего ты в драку ввязался?

– А!

Денис попробовал так же беззаботно махнуть. Получилось, интересно?

– Со «старшаками» дрался? – догадался Серафим.

– Ага.

Само собой получилось, что язык у Лабутина затараторил, как сорочий, и выдал все тайные переживания хозяина. Чтобы соседские пацаны не слышали, раненый говорил тихо-тихо, и Серафим близко нагнулся к нему. Выслушал. Кивнул.

– Правильно сделал, – серьёзно одобрил он.

– Правильно? – озадачился Денис. – То есть, для себя я знаю, что правильно. Но ты ж верующий, тебе разве разрешается драться?

– А то! – расплылся в улыбке Серафим. – Защищать людей, Родину, Бога без драки не всегда получается. У меня вот точно не всегда. А кто-то и словами защищает. Если талант есть.

– Ну-у, я точно не краснобай, – улыбнулся Денис. – Это тебе вон… микрофон в руку.

– Погрызть? – парировал Серафим, и они хихикнули.

Потом Денис признался:

– Я тут причаститься собрался. Чуешь?

– Причаститься?! Ого! В сам деле?!

– В сам деле. Чё, нельзя, что ли? Чего ты так вон… вздыбился? – собрался обидеться Серафим.

– Да не вздыбился я, чего ты! Удивляюсь просто.

– Чё удивляться-то? Фокусник я тебе, чё ли?

Серафим посмотрел на него, вздохнул.

– Не от того защищаешься, – проговорил он. – Я ж тебе друг. Зачем бодаешься? Странно просто услыхать от тебя такое. Я думал, ты вообще тут рявкаешь от злости… А ты – причаститься! Понятно, что я тут в обморок собрался.

Напряжение отпустила Дениса, и он попытался улыбнуться.

– Ладно уж… В обморок он упал. Заливаешь…

– Ага! То-то, гляжу, вся кровать у тебя мокрая!

– Отвянь! – защищался Денис. – Ты мне лучше скажи, чего делать-то надо?

Серафим почесал в затылке.

– По правилам-то много чего надо… Три дня поститься. Но ты болеешь, и тебе это не обязательно. Затем – по утрам и вечерам читать молитвенное правило. Не ругаться, не веселиться, не плясать… Но это к тебе сейчас вряд ли приложится.

– И чего делать?

– Ну…

Серафим снова почесал в затылке.

– Ну… пусть священник сам решает. На то он и священник. Он тебя ещё исповедует.

– Это он мне сказал… – вздохнул Денис.

Серафим помолчал, глядя на него. Тоже вздохнул и пообещал:

– Ладно. Я щас домой сбегаю, принесу тебе книжку одну. А то я тебе толком и не объясню. Пока.

– Пока…

Серафим исчез. Соседи по палате прекратили шушукаться и воззрились на Дениса. Он отвернулся к стене, но и спиной краснел от их вопрошающих взглядов.

– Эй, ты чего – верующий, что ль? – окликнул его один из пацанов – кажется, Артём, насколько  помнилось Денису.

– А тебе что за дело? – неприязненно буркнул Денис, не шевелясь.

– Большое дело. Может, мы тоже хотим.

– Ага, хотите вы… – совсем невнятно пробормотал Денис.

– Па-адумаешь!

От него отстали. А Денис вдруг подумал: зря отшил. Вместе причащаться не так боязно. Но как теперь всё переменишь?

 

Глава 29. ПРИЧАСТИЕ

 

К соседям нагрянули родители, вернувшиеся с работы. Мама Дениса вечером на второй работе, так что её ждать глупо. А больше кто придёт? Не Жанин ведь… Она, поди, на качелях качается. А чау-чау Ройбуш пришествовал к своему подъезду после долгой прогулки и теперь восседает на крыльце с важным выражением на пушистой морде…

Кто-то вошёл, остановился у его кровати. Денис оглянулся и чуть не подскочил от радостной неожиданности: Кира!

– Ты как сюда попала?! Ты же в интернате! – вырвалось у него.

Кира с опаской глянула на гудящую компанию невезучих велосипедистов-экстремалов и их родственников, будто ожидая их нападения.

– Ничего, они не тронут, – догадался сказать Денис. – Присаживайся.

– Не, я быстро, – испуганно отказалась Кира. – Просто проведать пришла с Михал Натанычем. Он у врача, спрашивает там чего-то.

– И он пришёл? – обрадовался Денис.

– Ага.

– Здорово…. А в интернате чё творится?

– … Всякое, – с заминкой определила Кира. – Суета какая-то… Уроков нет… Говорят, начальников снимают. Даже, говорят, арестовывают.

– Болтают пустое, – не поверил Денис.

– Точно, – безропотно согласилась Кира.

Они помолчали. Денис подкопил храбрости и спросил:

– А ты как?

– Ничего… Полегче… Михал Натаныч меня с Фомой Никитичем познакомил… Вроде ничего он… Но я всё равно его боюсь.

– Понятное дело… – согласился Денис и покраснел от неловкости: вот ляпнул! – Ну, ты это… не болеешь?

– Нет.

– А Валька?

– И Валька… Ну, выздоравливает.

Кира нахмурилась, заливаясь румянцем.

– Не надейся, здесь не останусь, – сказал Денис.

– Пока.

– Пока.

В дверях она столкнулась с запыхавшимся Серафимом, держащим в руке пару тонких брошюр.

– Привет!

– Привет.

– Денька, вот тебе книжки, – зачастил Серафим, улыбаясь. – Одна – про исповедь и причастие, а вторая о том, Кто такой Бог. Почитай, интересно! Ну, счастливо тебе! Завтра заскочу!

Он махнул Кире, которую не знал, и убежал. Она обернулась, уходя, робко вскинула ладошку. Денис улыбнулся и тоже ей махнул.

«Всё, больше никто не придёт, – решил Лабутин. – И так куча наприходила…. Хотя маму бы сюда… хоть на пять минут».

Стук в дверь. Денис приготовился к радости: неужели мама?! Но вошёл отец.

Николай Андреевич Лабутин держал в руках жёлтый пакет, в котором что-то лежало. Найдя взглядом сына, Николай Андреевич направился к нему. Положил на тумбочку пакет.

– Я тебе два банана принёс, – сообщил он так, будто принёс десятое чудо света или, как минимум, баночку чёрной икры стоимостью в три тысячи рублей за пятьдесят грамм.

Денис прижался к стенке.

– Не надо мне.

– Чего не надо?

Отец поискал, на что присесть, не нашёл стула и оккупировал край кровати. Денис стиснул зубы.

– Чего не надо-то? – повторил Николай Лабутин, начиная раздражаться. – Бананы разлюбил, что ли?

Денис не ответил. Николай Андреевич оглядел палату.

– Разлюбил, так разлюбил, – сказал он. – Себе заберу. Чего добру гнить?

Он, действительно, снял жёлтый пакет с тумбочки, устроил себе на колени.

– Ты как, выздоравливаешь? – рассеянно спросил он, занимаясь пакетом. – Скоро в школу? Учишься-то хорошо? Чего ты там в интернате делал? Молчишь-то чего? Слышь?.. Вот ведь. В молчанки теперь будем играть, ё-моё. Чего тебе надо? Конфет? Пирожок?

– Не надо мне.

– Опять растак! Чего не надо – конкретно: пирожков?

И тогда Денис закричал на всю палату:

– Тебя не надо!!! Предатель! Убирайся отсюда! И не смей ко мне сюда… и дома… нигде… никогда не подходи. Понял?

Отец побледнел от злости.

– Ты как разговариваешь, щенок?! Обалдел совсем?!

– Пошёл отсюда!

В горле клокотали слёзы. Палата ошарашено молчала, вперившись в скандалистов. Николай Андреевич оглянулся на них и весь перекосился.

– Ты чё, сдурел, малявка? Ты как меня выставляешь?! Я тебе что, враг, что ли, какой? – прошипел он, подавшись к сыну.

Денис не мог ничего выдавить из себя, боясь позорно разрыдаться. Он отвернулся, сжал в кулаке пододеяльник.

Отец близко нагнулся к нему, чтобы повернуть к себе, но тут позади раздался женский окрик, в котором Денис с облегчением и радостью узнал материнский голос:

– Отстань от него, ты! Сперва научись быть отцом, а потом требуй от него, чтоб он сыном стал!

Николай Андреевич повернулся к бывшей жене, рядом с которой стоял незнакомый мужчина с ясным взором карих глаз, высокий и крепкий, с коротко стриженными чёрными волосами.

– Я и хочу показать себя отцом! – с вызовом сказал Лабутин.

– Вот именно: показать, а не стать, – парировала Зинаида Аркадьевна. – Весь ты в том, показушник. Уходи, я сказала. Мне ты давно не муж, а сыну отцом перестал быть, когда предал его окончательно. Постареешь – вспомнишь о сыне, а поздно будет: не примет тебя Дениска. Уходи, говорю. Я вчера подала суд на лишение тебя родительских прав.

– Ещё чего! – заявил Николай Андреевич. – Я от своих родительских прав отказываться не собираюсь. Вот ещё. Как положено, алименты, встречи раз в месяц и всё такое!

Мужчина, стоявший рядом с Зинаидой Аркадьевной, выступил вперёд.

– Прошу вас, Николай Андреевич, семейные проблемы обсуждайте не в больничной палате, а где-нибудь в другом месте.

– Да пошли вы! – взорвался Лабутин. – Я тут со всем сердцем… бананы принёс, деньги потратил… а вы тут, как шавки на слона.

Зинаида нервно рассмеялась.

– Учудил папаша! Во-первых, Денис бананы с детства не переносит, и ты об этом прекрасно знаешь. Во-вторых, ты что, себя слоном считаешь, а нас шавками? Не наоборот ли? А слона ты как-то не тянешь.

– Я в другом месте с вами всеми поговорю, – пригрозил Лабутин, уходя, и услышал вдогонку сухой ответ:

– Сколько угодно. В суде.

Мама присела возле сына, тронула его спутанные волосы, вздохнула, опечалившись:

– Оброс-то как… Мешает?

Денис промолчал. Зинаида переглянулась с мужчиной.

– Ничего, выйдет, подстрижём… Болит где-нибудь?

Денис только вздохнул. Говорить не хотелось. С другой стороны, и маму отпускать не хотелось. Он нашёл её руку и сжал.

– Сынок, я тут не одна, – мягко произнесла мать. – Фома Никитич со мной. Он мне много помогал…

– Ладно, – понимающе ответил Денис. – Это хорошо. Здорово, что вы пришли. Спасибо.

– Денисёнок… тебе что-нибудь принести? Что ты хочешь?

Денис честно подумал и ответил:

– Пока ничего не хочу. Как захочу, сразу звякну, – обещал он.

Ему захотелось спать, и он уснул, держась за руку матери. Проснулся он только на следующий день и с удивительно ясной головой. Он взял с тумбочки книжицы, которые принёс Серафим, и стал читать, удивляясь всё больше и больше с каждой прочитанной фразе.

Как тут  всё странно написано, всё перевёрнуто и в то же время правильно. Похоже на Устав интерната, но… настолько иной, настолько щедрый на доброту, уважение, на нечто в самом деле истинное, как основа и условие развития жизни – его собственной жизни, Денисовой.

Всё здесь странно. С другой стороны, просто: не убий, не укради, не прелюбодействуй, люби ближнего как самого себя, не сотвори себе кумира…

Убивал он, находясь в вирте, врагов и монстров. Это считается за натуру? Или вот – укради. Да… Украл. И в вирте крал. И у мамы последние деньги. И врал ей. И огрызался. И кумира себе сотворил: компьютерную сказку без смысла. Как ему построить не иллюзорный теремок, а дом правды?

«Вот начну», – вздохнул Денис.

Он изучал две книжицы до завтрака, после, до процедур, после, до обеда, после – весь день.

Вечером пришли Михаил Натанович, Кира, а чуть позже Серафим, который сунул ему подарок – странную какую-то штучку из пресного теста, кругленькую маленькую, умещавшуюся в ладони, которую Серафим назвал незнакомым словом «просфора».

– Ты её сейчас не ешь, – предупредил Серафим, – лучше завтра утром перед едой. Обещаешь?

– Ладно, – обещал Денис, недоверчиво оглядывая кругленькие бока хлебного изделия. – А почему?

– Этот хлеб освящают во время утренней литургии, – терпеливо объяснил Серафим. – А святыня, если ты её после каши съешь, просто в обычные крошки превратится. Так я понимаю. Запомнил? Съешь натощак.

– Ладно, ладно, запомнил, чего пристал? – буркнул Денис, скрывая смущение от неловкости: ничего-то он путного за всю жизнь не узнал, лишь буквы, цифры и некоторые законы материального мира; а тем, что всё это одухотворяет, пренебрегал.

Тем более, рядом, стояла Кира и легонько подёргивала себя за косичку, спасаясь глядеть в лицо Дениса. Интересно, почему.

– Когда тебя выписывают? – спросил Галайда.

Лабутин посмотрел в чистое незарешеченное окно, которое из-за снопистого солнца казалось тёплым.

– Глядите, Мизал Натаныч, – сказал он, – окна свободные.

Галайда, Кира и Серафим со всем вниманием изучили больничное окно.

– Теперь и ты свободен, – сказала Денису Кира.

– Врачи сказали, что в понедельник выпишут, – сообщил Денис. – Сегодня какой день?

– Вторник, – ответил Серафим. – А потом куда?

– … Не в интернат, – жёстко сказал Денис. – Если не домой, то сбегу.

Они ещё поболтали и расстались. Мама прийти не смогла, зато неожиданно раненого навестил Фома Никитич. Он не льстил, не угождал, не притворялся добрым дядькой – а был им, и, отдав мальчику красочные журналы «Русский дом» и «Нескучный сад», стал ненавязчиво расспрашивать о порядках в интернате номер тридцать четыре.

Денис начал рассказывать с мстительной удовлетворённостью, а затем, чувствуя, что Ковригин не возмущён, а сосредоточен, ровен и деловит, сбавил и тон, и гнев, и дальше просто говорил факты.

Ковригин всё записал на диктофон, не побоялся машинальным, чисто отцовским жестом положить на пару секунд тёплую руку на Денисову макушку, и мальчик вновь остался в одиночестве.

Соседи по палате пытались с ним поболтать, но Денис, скрывая скуку, отговорился, что жутко занят подготовкой к экзамену. От него отстали, пожав плечами…

Утром, проснувшись несколько раньше обычного, Денис взял с тумбочки кругленький пузатенький цилиндрик просфорки и робко прикоснулся к нему губами. Откусил чуток. Пососал. Понравилось. Хлеб растаял, превратившись в мякиш, который он проглотил. Понемногу исчезла вся просфора. Странно. Только что она была, и вот её нет. Словно мёд у Винни-Пуха.

Через два дня, когда Денис уже ходил по коридорам отделения, морщась иногда от боли, появился втайне жданный гость – отец Григорий. До обеда оставалось часа два.

– Ну, что, Денис, – сказал отец Григорий, – я пришёл тебя причастить святых Христовых Тайн. Ты как?

– Ничего. Нормально.

– Книжки-то прочитал, что Серафим тебе принёс?

– Прочитал.

– Всё понятно?

– Ну… так. Не понятно, как Бог в тебя входит. Как это ты принимаешь Бога в себя самого? И Он в тебе обитает. Это что значит – ты как Бог? Вообще Бог? И тогда всё сделать смогу, всё сотворить?

Ребята в палате, куда зашли Денис и его непривычный посетитель, прислушивались к странному разговору. Отец Григорий сложил на коленях руки.

– Сотворить, конечно, все мы можем. Мысль родить или идею. Нарисовать, построить, сконструировать и много-много чего может создать человек. Согласен?

– Ну… Согласен вообще-то.

– А создать живое существо или новый физический закон… даже не возьмём сложный организм, а единственную микроскопическую клетку хотя бы с той же био- и физиологией, как с начала времён существует, кто-нибудь сможет с помощью Слова, как это сделал Бог? Я уж помалкиваю о многочисленных попытках синтезировать из мёртвой живую клетку с помощью химических, физических, электрических методов. Абсолютно бесплодных попытках, заметь.

На это возразить Денис не мог: знаний не хватало. Но выглядело, и правда, убедительно.

– Так что Богом никто из людей не станет. Но зато все мы – Его дети, которых Он создал и полюбил всемерно, всеохватно. И мы стремимся стать Ему ближе, стать подобными Ему, и это тяжёлый и лёгкий путь одновременно.

– Как это?

Денис сдвинул брови, пытаясь понять.

– Тяжёлый – потому что придётся по-настоящему сражаться со своими страстями, грехами, с самим диаволом. Лёгкий – потому что Бог всегда помогает тому, кто просит Его о помощи, и потому ещё, что одолевшего тяжёлый путь ждёт награда, выше и дороже которой ничего у человека нет.

– … И что это? – затаив дыхание, спросил Денис.

Отец Григорий обвёл радостным взором ждущие лица притихших ребят.

– Вернуться в Небесные обители, к родному Любящему Отцу своему, Который всё простит, всё поймёт – всё, что человеку простить и понять невозможно. Домой вернуться.

Денис ощутил в себе незнакомую мощь, которая заставила его порывисто воскликнуть:

– Отец Григорий, я готов! Пусть и боюсь… но я хочу причаститься. Как Серафим. Он же причащается?

– Причащается, – согласился отец Григорий и вздрогнул на громкие голоса ребят, заворожено слушавших священника и подобравшихся к нему поближе:

– А мы тоже хотим! Нельзя? Мы все крещёные, но ни разу не причащались? Это как будет?

– И мы ничё не знаем?

– И в церковь не ходим!

Отец Григорий развёл руками:

– А как же вас причащать, если вы не знаете, чем и зачем?

Мальчишки переглянулись, и самый смелый Артём заканючил:

– Ну, пжласта! Мы потом у Дениса книжки возьмём и почитаем!

Священник сожалеюще вздохнул, однако отрицательно покачал головой.

– Нет, пока не могу вас причастить. Но могу побеседовать с вами о Боге, о вере, показать церковь, нашу воскресную школу, познакомить с нашими мальчишками и девчонками из детского филиала «Пересвета». Может, вы захотите и в летний лагерь к нам попасть. У нас там интересно: мы ходим в походы, занимаемся историческим фехтованием на мечах, поиском следов войны. Старикам и одиноким в деревнях помогаем. Даже кино снимаем, участвуем в детских кинофестивалях, в фотоконкурсах, в проектах. В общем, если придёте, скучать не придётся. Думайте.

У мальчишек загорелись глаза.

– Мы придём! – авторитетно пообещал Артём. – И своих ещё притащим.

– А там на байках можно кататься? – спросил его сотоварищ.

– Знаешь, буквально в прошлом году мы сделали трассу по старым отвалам слюдяных шахт, и самые умелые из взрослых и старших ребят «Пересвета» уже попробовали её освоить, – признался отец Григорий.

Байкеры восторженно завопили.

– Класс! Мы придём!

– Сперва залечите раны, – предупредил отец Григорий. – А то к велосипедам наш тренер вас не допустит.

– Мы залечим! – заверили его мальчишки. – А потом причастите?

Небесный с готовностью кивнул.

– Конечно. Я думаю, что даже раньше.

И поднялся.

– Ну, Денис, готовься. Сейчас я тебя исповедую. Ребята, вы можете нас ненадолго оставить?

Его тут же послушались, хотя, конечно, любопытство так и сочилось из быстрых глаз.

Оставшись наедине с батюшкой, Денис внутренне задрожал. Неторопливые движения отца Григория, который облачался, раскладывал на столе икону, подсвечник со свечой, Евангелие, крест, ковчежец, доставал лжицу и крошечную чашу, в которую надо было налить кагор, а так же просьба принести горячую воду в стакане и чистую ложку немного успокоили Дениса. Молитвы он слушал со вниманием, хотя почти ничего не понял.

В какой-то момент отец Григорий предложил ему исповедоваться. Сердце Дениса застучало. Он молчал целую минуту и был рад, что его не торопили. Наконец, он начал с самого главного, боясь до полусмерти, что его осудят и посмеются над ним. Однако в глазах Небесного он увидел лишь внимание и сочувствие. От этого он сперва вдруг расплакался, а потом рассказал всё, что помнил и за что ему было стыдно.

Он удивился, что, когда отец Григорий накрыл его голову епитрахилью и прочитал разрешительную молитву, именем Господа прощая ему грехи, душе его действительно стало легче – так, будто её основательно промыли.

Затем во рту его оказалась сладкая терпкая жидкость и хлебный кусочек – частичка Тела Господа, омытый Святой Его Кровью. Он постепенно таял во рту. В середине груди запылал тёплый огонь, который приносил ему никогда прежде не испытанную радость. От неё хотелось не истерично хохотать и прыгать, а неудержимо улыбаться, осторожно неся себя по миру и дарить свою радость другим. Почему осторожно? Он и сам не знал.

Видимо, причастие наполнило отрадой всё его существо, и он боялся потерять самую малую каплю.

– У меня будто радуга внутри, – вслух подумал он, ни к кому не обращаясь, и услышавший его отец Григорий, собиравший со стола священные предметы и снимавший с себя епитрахиль и поручи, повернулся к нему и понимающе сжал его плечо.

– Радуга, Денис, да. Поздравляю тебя. Храни себя, не обжигайся, не вбирай в себя всякую гадость.

Он перекрестил его и ушёл. Денис встал у окна. Через несколько минут он увидел батюшку, уходящего по аллее из больницы в «здоровницу» и провожал его глазами и всей благодарной душой, пока он не исчез за углом.

Мальчишки, вернувшиеся из коридора, вполголоса обсуждали свои байки и приёмы езды на них.

Денис их не слышал. Он изо всех сил старался сохранить в себе радугу. Даже возвращение домой после плена в интернате казалось не столь важным. Да, он вернётся домой. Обязательно вернётся! Но это будет тихо, спокойно, обычно. Так что заботиться об этом ни к чему. Главное – он причастился.

В палату заглянул врач Геннадий Анатольевич Мальков.

– Лабутин! Анализы твои пришли отличные, иди ко мне на осмотр. И поторопись до обеда, а то твою порцию оприходуют, а сегодня, между прочим, гуляш с пюре и борщ!

– Классно! – закричали мальчишки-экстремалы.

Денис молча повернулся и отправился в смотровую. Там Геннадий Анатольевич его оглядел, ощупал, удовлетворённо покачал головой, написал что-то на нескольких бумажках и вызвал по селектору медсестру:

– Антонина Сергеевна! Мальца из четыреста пятой выписываем. Лабутин Денис. Соберите его, отдайте документы и не забудьте плотно накормить. До дома сам дойдёшь или свистнуть кого из родных?

– Сам, – выдохнул Денис, не веря счастью: домой!

После обеда он распрощался с соседями, медсёстрами и Мальковым и незаметно выскользнул из больницы. Весеннее солнце с энтузиазмом пригревало причащённого христианина.

Он медленно шёл по улицам, полузабытым и оттого казавшимся нереальными, из другого мира. Взгляд его наткнулся на вывеску Интернет-салона, задержался на пару мгновений и скользнул мимо. Компьютерные игры… отстойнее этого отстоя ещё не придумали. Всё это – откровенный отстой!

Жизнь светлее, страшнее, ярче, безжалостнее, радостнее, печальнее, увлекательнее, удивительнее, а главное – она не выключается кнопкой. Она продолжается всегда.

Вот и Лабутинский дом. Интересно, мама дома? Вдруг на перерыв прибежала? Боясь разочароваться от её отсутствия, Денис задержался во дворе.

Надо же! Здесь ничего не изменилось. Даже чау-чау так же грелся у подъезда.

Денис уселся на качели. Ройбуш оторвался от асфальта и медленно, величаво ступая толстыми пушистыми лапами, подошёл к нему, обнюхал его ноги и замер. Денис тоже. Наконец, мальчик нерешительно протянул руку и положил ладонь на широкий собачий лоб.

Из окна на них смотрела Зинаида. Ей казалось, что во всём мире идёт дождь, и молилась, чтобы он кончился.

Денис поднял голову и увидел в своём окне маму. Он неуверенно поднял руку, махнул. Она тоже махнула ему, страдальчески улыбаясь.

Денис оттолкнулся. Он качался, глядя сперва вниз, а потом на свой дом. Подбежала выскользнувшая из дома Жанин, понаблюдала за ним полминутки и запросила:

– Дай покачаться! Денька! Дай! Ты уже давно качаешься!

Денис остановился, молча встал, шагнул в сторону от качелей. Жанин уселась на сиденье.

– Раскачай, а?

Денис встал позади неё, взялся за раму и с силой качнул несколько раз. Крепления качелей громко повизгивали. Жанин взвизгнула от восторга.

– Классно!

Мама всё стояла у окна и смотрела на сына. Мальчик коротко выдохнул и начал идти к своему подъезду – сперва медленно, затем быстрее, быстрее, будто кто-то разрешил ему, наконец, вернуться домой. На пятый этаж он уже взлетал через две ступеньки. Дверь была открыта. На пороге его ждала мама.

 

29 апреля 2010 – 15 июня 2011

_____________________________________________

 

*1 Коняев Н. М. Молитва Александра Невского // Русский дом. – 2010. - № 7. – С. 6-7.

*2 Авдеева К. А. Всё на продажу // Русский дом. – . - № 2. – С. 50-51.

*3 Источник в Интернете:http://www.pravmir.ru/devochku-zabrali-v-detdom-iz-semi-i-ona-povesilas-zayavleniya-svyashhennikov/

*4 Тростников

Комментарии (1)
к книге Черных Вероники Николаевны "Интернат"
115.02.2014 03:17
Спасибо за такую книгу! Первый раз зашла на сайт и начав читать, не могла оторваться! Прочитала сразу, за ночь. Не могу подобрать слов, но меня "пробрало" до глубины души! Кроме того, у меня по мере чтения еще и появлялись ассоциации с моим племянником, которого также зовут Денис, который также растет без отца, которому также тринадцать и который также "проживает" свободное от учебы время за компьютерными играми. Попытаюсь прочитать или показать вашу книгу ему. Еще раз примите мою благодарность за Вашу книгу.
Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика