Беседы с доктором Бесланом Кардановым (вторая часть)

Часть вторая.

Детство. Остров Итуруп.

- История моего появления на свет, как особи, - рассказывает в своей особенной манере Беслан Кубатиевич, - была не совсем обычной. Тётка моей мамы, Феоктиста, кстати, она всю свою жизнь прожила прямо у стены Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, была библиотекарь. Молодой летчик Кубати, мой будущий отец, в 1943-м получил звание Героя Советского Союза, его сфотографировали профессионально и поместили на всю обложку журнала «Огонек». Мой дед, отец мамы, партийный босс, одел военную форму майора, и, будучи по образованию фельдшером еще на Первой мировой войне, сидел на тот момент комиссаром в госпитале в Лефортово. Представляете, как это хорошо?

А моя будущая мама, Мила, поучившись чуть-чуть в мединституте, бросила его и поступила заново в историко-архивный. Времена были, естественно, голодные. Мой дед уже не жил с семьей, у него была другая жена, и Мила со своей подругой Натальей частенько забегали к папе в Лефортово – там же госпиталь, там и напоят, и накормят, тем более, если твой отец комиссар. И вот, в один из таких «забегов поесть», мой дед, Михаил Петрович, ей говорит: «Мила, помнишь того кавказца-летчика, Героя Союза? Он в седьмой палате лежит». А надо сказать, что незадолго до этого мама гостила у своей тетки-библиотекаря в Загорске, и ей очень приглянулся молодой герой с обложки «Огонька». Мила пошла в седьмую палату посмотреть. Ну и всё. Потом родился я – досмотрелись. Но даже сам процесс рождения шел очень странно, как они мне все рассказывали.

Моя бабушка тоже была фельдшер, а её подруга – Ребекка Борисовна, была врачом-гинекологом в роддоме. Когда подошёл срок моего появления на свет, встал вопрос – где рожать? Мила решила: естественно, под присмотром ближайшей подруги матери. Так мою маму по знакомству положили в отдельную палату. Лежит она, лежит, уже схватки начались, а к ней никто не идёт. Потом она мне рассказывала: «Лежу и чувствую, сейчас у тебя уже голова родится. Я встала и вдоль стеночки тихонько поползла в сторону родзала. И когда вошла туда, головенка родилась». То есть я даже родился на ходу, не как обычные люди.

Сороковые годы я помню смутно, маленький еще совсем был.

- Вы родились в октябре сорок шестого?  

- Да. А в пятидесятом купили дом в Загорянке. Я помню даже, как мы туда переезжали.

- Загорянка -  это где?

- Загорянка – это где Подлипки, Мытищи, Болшево. Ярославская дорога. Только ярославская трасса уходит на Ярославль, и далее сибирская магистраль до Владивостока, а на Загорянку - ответвление в сторону Подлипок, Валентиновки. Это дачные места москвичей. Валентиновка – в основном театральные, а Загорянка – как ни странно, еще с довоенных времен дачное место всяких бандюганов. После войны там активно ловили банды, шумевшие по всей Москве. Но зато в самой Загорянке было всегда спокойно – свои же живут, – улыбается Беслан Кубатиевич.

Уже из Загорянки моего отца-военного отправили в Азербайджан, потом в Грузию в город Сенаки.  

- Я читала, что Вы сменили десять школ за одиннадцать лет обучения.

- Да. Брежнев ввёл одиннадцатилетку в 62-м.

- А потом мы опять вернулись к десятилетке, чтобы ещё через несколько лет снова добавить одиннадцатый год?

- Всё верно. Я же говорю – сумасшедшие, а Вы, Ольга, спорите, - улыбается доктор. - Если серьёзно, то это и на самом деле сумасшествие – такое творить с образованием. Никакой стабильности в образовании нет и это очень плохо. После войны корейской их кровавый диктатор собирает совет министров и говорит: «Делайте что хотите, но врач и учитель будут получать больше, чем вы, министры». Ему возразили. Он ответил: «Вы хотите, чтобы следующее поколение жило в нормальной стране? Тогда выполняйте». И что сейчас в Южной Корее?

- А у нас врач и учитель получают меньше всех. Но, возвращаясь к Вашей биографии, Беслан Кубатиевич…

- Я пошёл в школу в городе Сенаки в Грузии. В ней даже был грузинский язык, но к Новому году отца переводят на Дальний Восток. Мы приезжаем в Москву, второго января садимся на поезд – помню паровоз, белый дым, снежная пыль, и десять суток едем на поезде «Москва-Хабаровск». Хабаровск нас встретил ярким солнечным днем начала 55-го года. На перроне ждал прокурор Хабаровска, приятель моего деда ещё со времен Гражданской войны. Там мы жили на Ленинском проспекте в доме 33, до сих пор помню. Дня два гуляли по Хабаровску, я был в ужасе – ну минус 30 с ветром, после Грузии-то, из субтропиков, да из-под пальмы!

Потом мы поехали на большой аэродром, нас там ждал Ли-2, американский самолет С-47 вообще-то, его производили по лицензии в СССР. Перелетели на нём в Южно-Сахалинск, и Курилы закрылись. Экипаж вернулся на Большую землю, а мы остались. Сидим в гостинице военной, мебель, столы, стулья покрыты серо-белыми полотняными чехлами и на каждом чехле здоровенный инвентарный номер. Пошли в столовую кушать, за соседним столиком сидит подполковник – здоровенный мужик, русский, по фамилии Никонов, хрупкая женщина – жена, и девчонка моих лет, вот с такой косищей до попы. Мы с этой семьей дружно проживем 4 года и 10 месяцев в одном доме Шуми-городка на острове Итуруп, и у нас даже между кухнями будет дверь – поэтому мы всё время будем общаться.

Никонов Николай Петрович был главным инженером дивизии, его жену звали Полина Петровна, а дочку – Алла. Мой отец был сначала замкомандира дивизии, а потом командиром дивизии. Самолеты были МИГ-15, которые блестяще себя показали в корейской войне в начале 50-х, но, конечно, в 55-56-м они уже устаревали. Была на острове и шикарная библиотека. Снабжали книгами, фильмами, газетами – что вы пожелаете. Это все было на усмотрение начальника клуба, его фамилия Сторчак, и сидел он там, на острове, на момент нашего прибытия уже лет шесть, он был несколько раз женат, у него четверо детей, которых надо было кормить, а на Курилах зарплата, конечно, бешенная. Сторчак был очень образованный человек, он давал заказы в Хабаровск, и оттуда, смотря по погоде, прилетал самолёт и привозил всё, что было заказано – новейшие журналы, старые книги еще 30-х годов. Помню, Жюля Верна читал в потёртом зелёном переплёте 35-го года издания. Фильмы привезут двадцать штук, и месяц мы их смотрим.

- Почему месяц?

- Частенько там была такая погода, что даже истребителю не взлететь.

Открыли Курилы восемнадцатого января. Я этот день отмечаю всю свою жизнь, - продолжает повествование Беслан Кубатиевич. Сижу, слушаю и теряюсь в догадках – шутит доктор или нет? Остров Итуруп часто звучит в рассказах, он, безусловно, одна из самых ярких красок в богатейшей палитре дорог, городов и посёлков, где довелось побывать маленькому Беслану. – Мы вместе с семьей Никоновых после перелёта высадились на острове Итуруп (Эторофу), бухта Буревестник, по-японски – Хитокаппу. Позже я узнал, что в этой бухте в ноябре 1941 года собрался японский флот и пошёл бомбить Пёрл-Харбор, объявив войну США. А тогда, в январе 55-го, небо было ярко-голубое, Тихий океан густо-синий, вулканы вокруг снежно-белые. Дух захватывало от такой красоты! Я ещё не знал, что прилетел к себе на Родину, понял это несколько позже.

В Шуми-городке, куда нас отвезли вместе с Никоновыми, ждал деревянный дом с двумя квартирами, плита, ледяная вода из японского водопровода, туалет типа «сортир» за сенями, холодный. Наши окна смотрели на восток, на Тихий океан.

В этой новой жизни у нас будут землетрясения - от слабых, каждую неделю, до катастрофических, с разрушением половины посёлка, беготня в гору от цунами, будет по три-четыре тайфуна в год с чудовищными заносами, ветром в порывах до 70-ти метров в секунду,  будет океан морепродуктов, рыбы, крабов, икры, моллюсков и прочего. А пока синий, как чернила, океан, яркое небо, всё вокруг в белом снеге – красотища такая суровая, минус 3, ветра почти нет. Я думаю – прекрасно будем жить! А когда снег растает, там вдалеке такие поляны… Когда снег растаял, выяснилось – это не поляны, это бамбук высотой два, два с половиной метра, где трактор-то вязнет, не то, что человеку пройти. Однажды мы по глупости забрались туда с мамой, а он, бамбук, рос от океана по ветру, и вот, когда идёшь «по меху» все нормально, а обратно – они дыбом встали, и мы пятнадцать метров час шли, каждую надо отодвигать.

- Искололись?

- Да нет, бамбучины очень гибкие зелёные, но пройти невозможно.

Зато на острове было огромное количество клюквы, брусники – заболоченная местность, и мы собирали вёдрами. А самое главное – океан и речка. Голодным там невозможно было остаться. Мы с Аллой из школы идём – кушать хочется, побежали на океан, там отлив, в кармане перочинный нож, а в отливе мидии лежат, гребешок, всякие вкусности, вытрясешь из морского ежа икру…

Пройдут годы, мы с моей женой, мамой Тимура, окажемся в экспедиции, наловим гребешков, начнем их есть, и она, московская фифочка, скажет, сморщив носик: «Оно живое…» Я чуть ли не силой вложу ей в губы маленький кусочек, через десять минут   Елена заберёт у нас, мужиков, все гребешки: «Ребята, это моё».

А тогда, в детстве, на Итурупе, всё было живьем, в речке плавали здоровенные кетины, набитые красной икрой,  весом кило по пять-семь.  

На дворе пятьдесят пятый год. Молока не было, только сгущённое, свежего мяса нет, только тушенка. Странные борщи в стеклянных банках, которыми надо было кормить солдат – мы всё время думали, почему в стеклянных, неужели нельзя сделать в железных, все же бьётся. На острове скопились горы стеклянных банок, и однажды отец приказал бульдозером все укатать и закопать, потому что он увидел как мы, дети, бегаем с рогатками и расстреливаем эти банки, а потом везде лежит битое стекло.

В конце 55-го у нас на острове произошёл трагический случай. Приехал новый молодой летчик с беременной женой. Дело житейское. Родился ребенок, а молоко у женщины исчезло, а на острове - ни коров, ни собак, ни беременных женщин. И ребёнок погиб от голода.

- А привезти с Большой земли нельзя было?

- Так не взлететь – погода  не лётная. Мой отец из крестьян, он нашёл где-то левые деньги и, как только появилась возможность взлететь, отправил наш Ли-2 с приказом купить кучу кур, овса, и прочего. Привезли. В приказном порядке каждому офицеру петуха и двух-трех кур, овёс. Всё это не так просто, мы с мамой это тоже делали – кур разводили. Следующим рейсом привезли свиней. Третьим - несколько коров и быка.

- А если бы на острове был не Ваш отец, а другой человек? Так бы и умирали дети?

- Да. Мой отец, как командир, понимал: «Ну, какие они у меня летчики, если у них дети мрут от голода?» Что они за военные, если они всё время будут трястись, как у них дома жена, ребёнок? Чтобы всё было на службе хорошо, все должны жить в тепле, все должны быть одеты и сыты. Взял, собрал солдат из казармы из крестьян и сказал, кто умеет свиньями заниматься – занимайтесь, кто коровами – дал коров. Коровы и хрюшки бродили по отливу, ели морепродукты, морскую капусту, уже в 56–м яйцами и молоком кормили не только нас, но и вся казарма ела их в достатке – яиц был избыток. Представляете, на троих 180 кур бегает? Мы их съесть-то не сможем! И эти гадюки ещё каждый день яйца несли. Мы же корзинки относили в солдатскую столовую. Нас всего-то на острове было человек 300 вместе с солдатами и детьми. Зажили хорошо – молоко, мясо, яйца, плюс рыба. Смотришь – плывёт горбуша, хвать её палкой на берег, брюшко вскрыл - там грамм 700-800 икры красной. В банку, морской воды, присолили, через 15 минут можно её есть. Она долго не хранилась, так что еда у нас всегда была абсолютно свежая. Было на Итурупе и много опят – жарили, парили, мариновали.

- Беслан Кубатиевич, то есть снабжение армии, а точнее солдат, и в те годы полностью зависело от того, кто командир?

 - Конечно. В мае 45-го «Великий Сталин» понял, что он войну проиграл, и СССР погиб. И вот уже с 53-го года, со смертью Всесоюзного убийцы, он начал потихоньку разваливаться. Казалось бы, впереди космос, грандиозные проекты и стройки, но… Чуть-чуть перескочу: в 62-м в городе Волгограде исчез хлеб, и с тех пор СССР и Россия закупает хлеб, высокобелковую муку в Канаде, в Штатах, в Аргентине - своей «нету!» А вот тогда впервые кончился хлеб всерьёз и начинался в стране голод, поэтому Хрущев упал в ноги к Эйзенхауэру и за золото покупал зерно.

Возвращаясь на Итуруп – жили мы вольно, бегай, где хочешь, рогатка, ножик. Отец Аллы, Николай Петрович, учил нас стрелять из мелкокалиберной винтовки, из дробовика. Словом, время мы проводили хорошо.

- А школа?

- Школа была. Нас было пятеро или шестеро в первом классе, трое в восьмом и был интернат – всех детей военных свозили к нам в поселок. Столицей мы были, - улыбается Беслан Кубатиевич. – Деревянная школа, я её недавно нашел в Гугле, она ещё стоит, баня сгорела, нашего дома нет, посёлочек перенесли в другое место.

- А почему Ваша столица называлась Шуми-городок?

- Не знаю. Она и сейчас так называется.

- А вы на самом берегу океана стояли?

- Примерно полтора-два километра от берега. Там нельзя на берегу – океан! Из-за частых землетрясений - цунами, вспоминайте Фукусиму, конечно таких цунами у нас не было, но мы с мамой несколько раз бегали от прилива воды. Прибывала она не очень сильно, смывала весь мусор с берега, всё после нее было чистенько, но на всякий случай мы в горку с мамой, ну всем поселком, естественно. Поэтому я с горшка был приучен к некоему порядку и самостоятельности. В прихожей, сени по-русски, висела сумка с ручкой сбоку – как муфта, там лежали ордена отца, всякие дипломы родителей, деньги, документы, я хватал свой рюкзачок, хватал сумку-муфту и бегом в гору.

Землетрясения на Итурупе были разные. В первую же ночь слегка трясло, потом бывало, что гуляешь и вдруг тебя сзади, будто под коленки ударили – бац!, кувырком. Однажды помню, были на берегу, удар, мы попадали, и я вижу, как наши домики, что были примерно в километре или чуть дальше, как лодки на воде, то появляются, то исчезают – такие волны неслись по суше, было страшное зрелище, хотя это безопасно.   

Помню седьмое ноября 1958 года. Построение, все военные побежали по своим делам. Женщины дома накрывают праздничные столы. Слышу голоса из кухни, мама, Алла и Полина Петровна готовят вкусности. Я ещё только просыпаюсь, утро. Солдатская кровать, солдатский матрас, с простынкой, подвернутой под него, два солдатских одеяла. Чтобы было теплее, мама делала мне такой «мешок», в который я прямо от подушки ногами залезал – там было очень уютно и тепло, но, правда, вылезти быстро трудно. За окном моросящий дождик, вставать лень. Вдруг на фоне голосов из кухни улавливаю нарастающий гул, я знаю, если так гудит, сейчас начнется землетрясение, оно уже началось «там». У меня мысль – надо вскакивать. Но там же сыро, холодно, голым выскакивать… Я всё ещё терплю – может, минует. Вдруг как шарахнуло! На меня обрушилась печка, еле выкарабкался из-под этих камней, дымище идёт, стёкла звенят, дверь заклинило. Я - раз на выход, а дверь перекосило – не открыть. Дальше начинаются дела совершенно сумасшедшие. Я и кошка оказались запертыми. Кошка по занавеске к потолку, потом вниз, на меня кидается, ободрала мне ногу, я весь в саже, по ноге кровища. В комнате стоял круглый стол с матерчатой скатертью и ярко синего стекла ваза с такими вот белыми узорами. Представляете? Сейчас такие же есть. И вот эта ваза стоит и на донышке крутится, всё норовит упасть, я её все время ловлю, и ставлю на место, нет чтобы подержать, плохо соображаешь, и ещё смотрю – какой угол дома будет заваливаться. Значит, тут у меня кошка, ваза, а с улицы трясет, и слышу крики: «Беслан!» Всё – мама, Алла, Полина Петровна там, и все кричат, а я выйти не могу. Мужчины на плацу. Наконец, такой хороший, мощный удар из-под земли – дверь распахивается на улицу, выхожу, дым идёт, женщины, вытаращив глазищи, на меня смотрят, и я так раздражённо говорю: «Ну, что вы кричите?», поворачиваюсь и ухожу внутрь, пошёл одеваться.

- Сколько Вам было, Беслан Кубатиевич?

- Двенадцать лет только исполнилось.

- Двенадцать...      

- Потом восстановили печку, потом восстанавливали разрушенные дороги, которые разорвало, был оторван и кусок аэродрома, нам гоняли целую дивизию транспортных самолётов, всё, вплоть до хлеба, возили из Хабаровска - и цемент, и кирпичи. Землетрясение длилось всего секунд 50, мне оно показалось вечностью, в посёлке никто серьёзно не пострадал только потому, что было утро, и в домах мало уже кто был.

Ещё иногда нас развлекали тайфуны. Утром встаёшь, погода прекрасная, идём в школу. Постепенно на горизонте начинает появляться, знаете, такая муть. Потом ветер 40-50 метров в секунду, снег уже летит горизонтально. Тайфуны весенние редкость были, они жидкие, а вот глубокой осенью со снегом и зимой, и март. В порывах ветер иногда достигал, обхохочетесь, 100 метров в секунду – это смертельно опасно. В 40 метров в секунду я ложился на ветер спиной, руки растопыришь и лежишь. На наших глазах огромные, закопанные на половину в грунт, хранилища топлива ветром выкапывало и уносило. Бывало, сдувало и самолёты, что там творилось…

- Люди гибли?

- Иногда гибли. В такие моменты школа, естественно, закрывалась, нам присылали бульдозеры с солдатами и верёвками, детей привязывали и растаскивали по домам. Такие «хорошие» буранчики заносили дома до самой крыши, но не думайте, что вот он весь домик засыпан стоит – примерно полметра на земле у стены всё пусто, потом снег загибается и у конька крыши сходится, одна труба торчит. Есть такой закон Бернулли. Его открыл петербургский академик Даниил Иоганнович Бернулли в 1738 году. Кстати, врач по образованию. Заключается он в следующем: давление в жидкости, текущей в трубе, больше в тех частях, где скорость её движения меньше, и, наоборот - в тех частях, где скорость больше, давление меньше. Закон Бернулли относится не только к жидкости, но и к газу, если газ не сжимается настолько, чтобы изменился его объем. В узких частях труб скорость течения жидкости велика, а давление мало. Можно подобрать такое маленькое сечение трубы, что давление в потоке будет меньше атмосферного. Поэтому из печки и головешки, и последние следы золы – фьють в трубу. Весь тайфун, семь суток, сидим дома, на керосинке греем чай и едим только холодное, но зато в школу ходить не надо, оденешься хорошо, в валенках.

-Сколько градусов было в доме?

- Больше десяти не бывало. Конечно, холодно, если печка не горит, но можно одеться, взять книжки и тайфун - не тайфун – счастье. Или ещё лучше – тайфун приходит к вечеру, а у нас было у всех селекторное радио, как на корабле, оно сообщает: «Пришёл тайфун, ветер до сорока метров, школа завтра закрыта». Уррра!!! Можно дома сидеть, книжки читать.

- Курорт…

- Были и отпуска. Но были и перелёты в эти отпуска. Двадцать  пятого мая 1957 года наша семья полетела в отпуск на три месяца, на материк. В  Москву, потом в Кабарду, опять в Москву. В конце августа на поршневом самолёте Ил-12 полетели в Южно-Сахалинск, 72 часа лёту, с восьмью посадками. Из Южно-Сахалинска нас забирал дивизионный Ли-2, он же американский С-47, он же Дакота ДС-3.

В любом полёте выбирается запасной аэродром. Для нас запасным был остров Кунашир, южнее нашего острова. В любом полёте, и сейчас тоже, есть точка на маршруте, точка возврата, откуда хватит топлива до какого-либо аэродрома, точка,  где командир принимает решение - лететь ли по маршруту, идти на запасной аэродром, или возвращаться.

Часов в 12 дня взлетели, идём на Восток над Охотским морем. Пришло время, и штурман объявляет, обращаясь к командиру, точку возврата. Радист запрашивает погоду Итурупа, видимость нормальная, значит, идём домой. Минут через двадцать Итуруп сообщает, что у них туман с океана, видимость ноль. Наш радист запрашивает Кунашир, и там к этому времени туман, видимость ноль. И точку прошли, до Южно-Сахалинска не дотянем. Наш командир самолёта, маленького роста, подполковник Шеин, ровным жёстким голосом  объявляет: «Иду в Буревестник, набираю 3.500 метров, чтоб наверняка пролететь над горами, над океаном развернусь, снижусь до поверхности, буду искать остров, пока хватит топлива». На борту полная тишина, все понимают, что за игра идёт. Снизились, на высоте метров 30-40 вышли из облаков, видно волны, серые, барашки белые. Идём. Мама стояла между кресел пилотов, я лежал на полу под столиком штурмана, там в полу иллюминатор, смотрю на океан. И вдруг левый мотор засипел, зачихал – топливо заканчивается, земли не видно. Мама ткнула меня ногой в ботинок, я вылез из-под стола, посмотрел на маму и понял – мы с ней прощаемся, сядем в океане, там вода 11 градусов, туман, Курильское холодное течение с севера напротив нашего острова встречается с тёплым течением Куро-Сио с юга, вот и туманы, всё равно погибнем…

Смотрели мы друг на друга секунд тридцать, прервал нас ровный голос командира: «Вижу берег». С ходу сели, правда, не на полосу, но на ровное, не разбились, самолёт помяли, но потом его восстановили.

Эти «переглядки» с мамой  привели меня к мыслям – смерть, я её не боялся, в десять лет нет понятия «смерть», я думал – как же это я  без мамы, если умрём?

беседовала Ольга Шангина

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.