• Регистрация
МультиВход

Современная сказка о грязи

Жил-был Савелий Горбулин. Учился он в городской школе, в девятом классе. Как-то перед Новым годом вышел он к местной церкви. Протрусил мимо чистой белой стены. Вчера покрасили, ха-ха.

Долго он облизывался на неё: пока красили, восемь суток пришлось голову набок сворачивать, проверять, сколько пространства краской залито. Всё. Залили. Прострелил Горбулин острыми взглядами-пулями пространства вокруг себя и вожделенной стены. Никого. Раннее утро – это пустыня. А Горбулин в ней – единственный абориген. Серёжки в носу не хватает. И перьев в шевелюре. Хотя зимой шевелюра у Савелия Горбулина под шапкой прячется.

Достал «утренний абориген» из рюкзака три баллончика. Один потряс, на кнопку нажал. Повёл рукой по стене. И там появилась чёрная полоса. Закруглилась полоса. Две жирные точки внутри. И там же – дуга. Вот и рожица ухмыляющаяся. Сбоку – ушки. Сверху – рожки. Куцее туловище, хвост со стрелкой. На лапах копытца. Красным аэрозолем Горбулин написал слово на «ч» и ещё пару слов, которые считал признаком взрослости и крутизны. Жёлтым добавил злое пламя и над своим зверем крутанул нимб, справа от фигуры – схему своей подписи – грубую, как и само малеванье.

Вокруг никого. Спят все. Хорошо, что спят. Можно творить, что угодно, и ничего не будет. Ухмыльнулся Савелий Горбулин, подхватил рюкзак с баллончиками и домой удрал, на печь… на кровать, то есть. Самое время сон досмотреть. Досмотрел, проснулся. Умываться пора, хоть и воскресенье. А там – зеркало. Глянул в него случайно Савелий Горбулин и, как стоял с зубной щёткой во рту, так и заледенел весь: он был весь разрисован! Чёрным, красным, жёлтым! Рогатое существо со стрельчатым хвостом и копытцами, злое жёлтое пламя и росчерки подписями покрывали его лицо, шею, руки, задрал футболку – да! И плечи, и грудь, живот… Всё тело превратилось в холст, на котором плясали десятки фигурок размером с мизинец! Что это такое? Откуда это?! Карау-ул!!!

Горбулин рванул краны и сунулся под горячий душ. Он тёр себя мочалкой целый час, но единственное, чего добился, – рисунки теперь горели не на светлой, а на малиновой коже. Иная гамма, а суть прежняя: будто вытатуированы противные линии.

Оделся Горбулин, голову в капюшон спрятал и улизнул на улицу. Первым делом к церкви побежал, всю стену рано утром испоганил. Думал: кричат православные, ругаются. А нет. Тихо. Глянул – глазами захлопал. Ни одной чёрточки нет на девственно чистой белой стене! Ни одной капельки! Савелий рот разинул: чудеса! Мистика!

Тронул его кто-то за плечо, в ухо шепнул:

– Ты чего тут забыл?

Узнал Горбулин приятеля: вместе на стенах домов малевали, что в башку взбредёт. Звали его Герман Сычугов; среди своих – Герр Сыч. За спиной приятеля – ещё двое. Одна, в общем, компания помечать граффити чистые стены. Все в капюшонах, чтоб лиц не видать.

– У нас капец, – проговорил Женька Донин.

– Чего? – буркнул Савелий.

– Глянь, – сказал Никита Махрин и приподнял капюшон.

Горбулин присвистнул.

– Ха! У меня та же мразь везде. А стена – чистая. Словно кто заново покрасил.

Герр Сыч мрачно кивнул:

– Та же песня.

– Так не бывает вообще-то, – выразились Никита Махрин и Женька Донин.

– И вообще: кто это мог сделать?! – обиженно дополнил Никита и шмыгнул сопливым носом.

Никто не мог ответить на его вопрос. Разбрелись горе-малеватели по домам. Принялись очищать грязь с тела. Да только не помогало ничего, ни одно средство! И, самое неприятное и непонятно: чем усерднее тёрли себя мальчишки, тем больше безобразия появлялось на их коже. Совсем из дома выходить нельзя! А на улице – горки, ёлки, фейерверки, красота снежная! У всех красота, а у четырёх граффитистов – маета. Слёзы горькие: каждое утро к прежним рисункам новые добавляются. Уж смеются над ними все – и в школе, и на улице; дома плюются да ругаются, а сделать худорукие да бедномозглые ничего не могут…

Женька Донин первый не выдержал. Позвонил Горбулину и предложил: давайте, мол, больше не будет стены и заборы пульверизировать. Делать нечего. Скрипя сердцем пришлось всей четвёрке не обращать внимания на девственно пустые поверхности и подальше затолкать баллончики с краской. Перестали на коже новые малеванья появляться. А старые остаются, что ты будешь делать!

Никита Махрин вторым не выдержал. Позвонил Горбулину и предложил: давайте, мол, и других отгонять, чтоб стен не пачкали. Скрипя сердцем, отгоняла вся четвёрка граффитистов от девственно пустой заманихи. Не всех, конечно, могла. Те не хотят, те убегают и возвращаются, когда точно никто не следит. Но как тут сдаться, коли с кожи пропали крашеные точки и запятые?

Вдохновило доброе начало худоруких да бедномозглых. Думали, что скоро вся грязь с них сойдёт… Но нет. Точки, запятые исчезли, остальное, как пыжилось, так и пыжится, и бледнеть не собирается.

Герр Сыч – Герман Сычугов третьим не выдержал. Позвонил Савелию Горбулину и предложил, скрипя сердцем и зубами: давайте, мол, незаконные свои граффити со стен смывать-замазывать.

Скрипя зубами, скрипя сердцем, с трудом волоча ноги, с трудом поднимая руки, замазывала и смывала со стен свою и чужую грязь вся четвёрка худоруких да бедномозглых. Тяжко им пришлось: в одном исправят, а в другом уже начеркали. Там помыли, а в предыдущем снова грубые каракули, ничтожные художества фактуру портят.

Маялась четвёрка, а что делать? Результат-то на лицо: исчезали помаленьку рисунки с кожи! Приходилось терпеть, корпеть, скрипеть помаленьку, следить, чтобы стены не марали. Сошли поганые рисунки. Но не все. Ухмылялись самые противные на самых видных местах: на лице, на шее, на руках. А ещё – на груди, напротив сердца…

Не выдержал тогда Савелий Горбулин, собрал компанию в сквере и предложил, скрипя сердцем: последнее средство осталось, пацаны – признаваться, что это наше граффити. Пусть, мол, накажут. Зато, может, чистыми будем. Сперва компания наотрез отказалась. Потом задумалась. И, горько вздохнув, согласились. Что ж делать? Век размалёванными людей пугать и смешить? Постыдная известность, между прочим, не приносит ничего. Тем более, ничего хорошего…

И пошли мальчишки сознаваться. Сперва Горбулин затянул всех в церковь, которую перед Новым годом размалевал. А там народу тьма. Чаны огромные стоят. Оказывается, Богоявление сегодня. И Крещение Кого-то. Спросили, Кого. Узнали, что Господа Иисуса Христа. Долго пришлось ждать, пока народ не наслушается пения хора и священников. А потом – пока люди воды в бутылки и банки не наберут. Наконец, пусто в храме, и священник в зимней куртке, в тёплой шапке из алтаря вышел; чёрная ряса по ногам хлопает. Остановили его ребята. Горбулин всё ему рассказал. И носом почему-то шмыгнул. И другие почему-то шмыгнули и всё рассказывали. Священник пожалел их. Простил. Пригласил чаще в храм заходить: тут, мол, у нас военно-патриотический отряд есть. Всё лучше, чем писульки на казённых стенах мазать! И воды ещё налил в маленькие пластиковые бутылочки из-под минералки. Пейте, мол, утром натощак, да перекреститесь перед этим, не забудьте. И сам их всех перекрестил и поспешил по делам.

Вернулись притихшие ребята домой. То да сё – и день пробежал, и ночь миновала. А утром, проснувшись, перекрестились они и выпили живую воду, что им священник за их слёзы, в храме пролитые, подарил… Утренняя суета, школьные дела. На перемене обеденной только и смогли на себя в зеркало глянуть. Глянули – ахнули глубоко: сошли последние рисунки! Так вот от грязи и стали избавляться. Всё оно лучше – без грязи-то.

 

 

 

18-24 октября 2013

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика