• Регистрация
МультиВход

Письмо для Кинталины

– Эй, старуха!

Какая она вам старуха, милостивые государи? Нет! Она не старуха. В крайнем случае – старушечка, а всякие там старушонки и даже старушоночки – это нет, увольте, на это Кинталина Леонтьевна Штрик, в девичестве Лори, не согласна ни под каким соусом.

Она смерила нахала длиной в два её роста величественным взглядом и пролепетала тоненьким высоким голоском:

– Так я что? Разве вам мешаю?

– Кошелёк обронила.

И тридцатилетний армянин, открывший в городе с помощью папиных денег сеть маленьких продуктовых киосков и гордившийся своим именем – Арарат Варуджанович Дшхунян, – протянул Кинталине Леонидовне обшарпанное светло-коричневое портмоне – настоящая, между прочим, кожа. Правда, ему уже четверть века. Четверть века, а оно как новое! В отличие от Кинталины Леонидовны, которая за прошедшие четверть века не помолодела, и исчеркалась морщинками и ещё больше высохла.

– Спасибо, Арарат Варуджанович! – всхлипнула Кинталина Леонтьевна Штрик. – Я бы пропажу только завтра обнаружила, когда б в магазин пошла.

– Пожалуйста, – буркнул Арарат Дшхунян. – Вы б свой кошелёк не в карман, а в сумку прятали. Поглубже.

– Вы совершенно правы, – кротко согласилась Кинталина Леонтьевна и стала рыться в древний сумке в поисках заветной связки ключей.

Она поймала себя на мысли, что едва не дала армянину на чай, и похвалила себя, что удержалась. Чем старше она становится, тем чаще забывает. Хлопнула входная дверь, и к ним взлетела молодая женщина – тонкая, тёмно-русая, со светлыми глазами и доброй улыбкой, одетая хоть и без шика, но со вкусом.

– Арик! Как хорошо, что тебя застала! Ты домой?

– Домой, – подтвердил Арарат. – Не называй меня Ариком, когда мы не одни.

– Прости, пожалуйста.

– Да, конечно, дорогая. Вам лифт держать, матушка? – спросил он, нажав кнопку лифта.

– Спасибо, да! Я только пóчту возьму.

Кинталина Леонидовна достала из кармана своей древней сумки крошечный ключик, аккуратно открыла дверцу почтового ящика и с трепетом заглянула внутрь. Не промолвив ни слова, она дрожащей рукой достала из ящика большой голубой конверт с кучей марок на лицевой стороне. Рената Семякина, ждавшая вместе с Араратом у лифта, не удержалась от любопытства, когда Кинталина Леонидовна забрела в кабину, с любовью прижимая к себе большой голубой конверт:

– Кто это вам такое огромное письмо написал?

Кинталия Леонидовна улыбнулась и отрицательно покачала головой:

– Не могу вам сказать, это государственная тайна.

Рената и Арарат переглянулись: заморочилась голова у старушки. Видно, не те передачи по телевизору смотрела.

– Из социальной службы, да? – прикинул Арарат Дшхунян.

– Нет, что вы! Какая социальная служба! – отмахнулась Кинталина Леонидовна. – Это сугубо личное. Это подарок.

– Подарок? – переспросила заинтересованная Рената.

– Да, на день рожденья.

Лифт остановился и выпустил пассажиров.

– А когда у вас день рожденья? – спросила Рената.

– Сегодня!

– Ой, поздравляем!

– Спасибо!

Кинталина Леонидовна исчезла в коммунальной квартире, не рассказав любопытным соседям, что было в этом большом голубом конверте, и кто прислал его. Рената, заходя в квартиру, заметила:

– И всё же интересно, от кого ей пришло письмо, правда?

– Не слишком интересно.

– А мне занятно: такая старенькая, а получила такое толстое письмо! Да в день рожденья!

Арарат лениво дёрнул плечом. Если б деньги прислали или акции, ценные бумаги или, к примеру, нечто раритетное, которое можно выгодно продать, а письмо какое-то… Скучно и думать.

Кинталина Леонтьевна тем временем по-девичьи споро скинула туфли без каблуков, нацепила тапочки и засеменила в свою комнату. До того, как в этот дом пришли представители жилконторы, весь этаж принадлежал профессору физики Леониду Иоганновичу Лори и его семье с прислугой. Она плохо помнила то счастливое время, но знала от мамы, что комнатёнку, где она прожила с юности до старости, до 1929 года занимала старшая сестра Кинталины. Она давно скончалась в Англии, окружённая многочисленным семейством.

Кинталина родилась в 1925 году. Отец назвал девочку новомодным именем, чтобы подольститься к новым властям, и на какое-то время представителя старого режима действительно оставили в покое, но вскоре половину квартиры отдали пролетариату.

В 1929 году семья уехала за рубеж по работе отца, связанной с государственными секретами. Там Лори прожили до 1947 года и вернулись в Россию, оставив Англии старшую сестру, вышедшую замуж за иностранца и оставшуюся с ним. Чудом семейству Лори – Леонтию Иоганновичу, его жене Женетте Павловне и дочери Кинталине удалось в сорок седьмом вселиться в комнату в их бывшей квартире. Там они жили втроём. Кинталина, правда, раз вышла замуж за инженера Карла Штрика, но через пять лет оба расстались по обоюдному согласию. Инженер уехал во Владивосток, Кинталина осталась здесь. Уже навсегда.

Из другой комнаты, когда-то служившей отцу кабинетом, выглянула Клара Ефимовна Табенкина – пухленькая старушка, лет на восемь младше семидесятиоднолетней Кинталины Леонтьевны.

– Здравствуй, Таля! С днём рожденья тебя! – улыбаясь, поздравила она. – Я вот тут испекла пирог с гречкой и тушёнкой. Отрежу тебе кусок. Будем с тобою чай пить.

Она кивнула на голубой конверт.

– Прислал, значит?

– Прислал! – просияла Кинталина Леонтьевна. – День в день! Все сорок девять лет, с сорок седьмого. Каждый день рожденья. Только ты – молчок!

– Как всегда, – кивнула Клара Ефимовна. – Значит, жива пока твоя радость… Хоть бы раз что существеннее прислал, чем листочки. Фотографию, например. Деньжат. Одежду какую. Украшения. Бриллианты. Да мало ли чего!

– Мне от него ничего не надо, – пролепетала Кинталина Леонтьевна и открыла дверь в бывшую детскую старшей сестры – а с 1947 года единственное обиталище семьи Лори. – Прости, Клара, я пойду... ты приходи ко мне вечерком. Будем пировать.. Я тоже пирог испекла, только с капустой.

И нырнула к себе. Постояла несколько мгновений и пробормотала под нос, глядя на окно в паутине старого тюля.

– Мне от него только он был нужен. Всегда. И всегда это было невозможно.

Клара Ефимовна пожала плечами и вернулась в свою комнату. К ним с мужем, Владиславом Ануфриевичем, как раз пришли в гости пятидесятилетние дети – Забава и Добромысл (жертвы увлечения папы Древней Русью и былинами о богатырях и их женщинах). Забава встретила её вопросом:

– Что? Получила?

– Получила, – торжественно объявила Клара Ефимовна. – И опять не сказала, от кого!

Все потрясённо зашушукались. Ничего себе! Столько лет в день рождения кто-то шлёт старухе толстое письмо в синем конверте! Что в нём? Может, правда, деньги? Соседи Кинталины Леонтьевны так часто судачили об этом единственном в году письме на день рожденья, что уж и мусолить эту тему не хотелось. Так что вскоре Табенкины принялись резать пирог с гречей и тушёнкой и запивать его чаем.

Кинталина Леонтьевна не сразу вскрыла большой голубой конверт. Сперва она умылась, переоделась в чистое праздничное платье, которое одевала раз в год много лет подряд. Она вмиг словно преобразилась в молодую девушку с седыми волосами… Если б не лицо, шея, руки… Как близко она теперь к Богу!..

Причесав белые волнистые волосы, Кинталина Леонтьевна Штрик, в девичестве Лори, взяла тонкие острые испанские ножницы, оставшиеся ей от родителей, взяла конверт, села в старое своё кресло и ещё посидела в спокойствии, смакуя своё двенадцатимесячное ожидание. Наконец, дрожащими руками она вскрыла конверт и положила испанские ножницы на стол возле себя. Посидела, рассматривая почерк на лицевой стороне. Поднесла к лицу, поцеловала написанный от руки обратный адрес.

Буквы иностранного языка написаны аккуратно и знакомы ей до каждого изгиба, до каждой завитушки. Она знала, что, несмотря на иностранную надпись на конверте, само письмо написано на английском, которым она владела, как своим родным русским.

Наконец, она вытянула исписанные листы и положила их себе на колени. Фотографии, естественно, нет. Перед разлукой в сорок седьмом он сказал, что не будет посылать ей свои фотографии, чтобы не постареть в её глазах. Он хотел, чтобы всегда, до самой смерти, они были друг для друга молодыми, полными жизни.

Она читала письмо медленно, с перерывами, потому что слёзы то и дело застилали ей строчки, и она вытирала их красным носовым платком. Дочитав до конца, она положила листочки на колени и стала их поглаживать, будто гладила волосы своего возлюбленного. Взяла конверт, заглянула в него на всякий случай и вздрогнула, увидела, что там, действительно, есть кое-что ещё.

Маленькая изящная открыточка. Зачем она? Такого никогда не бывало! С замиранием сердца Кинталина достала квадратик и пробежала его глазами.

Новость, прочитанная его на квадратике бумаги, в одно мгновенье вонзила в неё свои клыки и стиснула болью сердце. Она читала и читала чёрные строчки и силилась понять их, чтобы принять хотя бы разумом. Не получалось.

Тогда она закрыла глаза и сказала громко:

– Ну, вот он и… умер. Он умер. Умер, говорю тебе. И теперь ты совершенно одна. Теперь ты совершенно свободна. Теперь ты, наконец, можешь переехать в другую квартиру… в другой город… в другую страну даже… Или, наконец, умереть… как долго ты меня держал, любовь моя… – проговорила она с болью, которая мешала ей смотреть и дышать. – И вот оставил одну. И что теперь?..

Кинталина тяжело встала. Листки, конверт и траурное извещение полетели на пол. Она не заметила. Из ящика комода беловолосая женщина вынула старую чёрно-белую фотокарточку и принесла её обратно на кресло.

Она рассматривала прекрасные молодые лица, озарённые чудом любви, и вспоминала встречи, письма, слова и удивительную свою, истинную любовь, победившую расстояние и время. Из-за неё Кинталина и развелась с мужем, не в силах полюбить чужого человека и обманывать его сердцем своим. Жить с кем-то вместе по нужде, а не по любви она не умела. Не могла.

И вот её истинная любовь покинула её на земле.

Кинталина благоговейно положила твёрдую фотокарточку на столик и снова встала, подошла к комоду. Из нижнего ящика она одну за другой достала три обувных коробки, забитых большими синими конвертами. Она подтащила их ближе к креслу и принялась читать письма одно за другим – внимательно, не торопясь, явно упиваясь, наслаждаясь каждой строчкой.

Она читала до темноты, а потом включила свет и продолжила читать, не чувствуя ни голода, ни жажды.

 

*  *  *

ПИСЬМА

 

Письмо от 3 августа 1947 года.

Здравствуй, Кинталина! Первый раз я поздравляю тебя с днём рождения! Как бы мне хотелось в этот день быть с тобой и одаривать тебя подарками и сюрпризами с ног до головы! Я показал бы тебе самые красивые места мира…

Ты удивительная девушка. Как у меня достало сил с тобой расстаться?! До Рождества я не в силах был развлекаться, веселиться… Счастливая жизнь у меня кончилась, когда мы с тобой расстались. Хожу по необходимости в театр или филармонию, всякий раз мучаясь там без тебя. Сейчас прозябаю в загородной резиденции у бабки с дедом, потому что оба слабеют не по дням, а по часам... Никакого, понятно, веселья здесь нет. Веселье сближает людей, как и общее дело, общее горе. Но крепче ли их? Не думаю.

А возможна ли такая радость в жизни, когда ценны даже минуты уныния и горя? Думаю, да. Потому что причина моих уныния и горя – наша разлука, а в ней всё равно – ты, моя любовь.

Знаешь, дед мне вчера сказал странные слова: «Властитель зачастую не знает, куда он ведёт людей, идущих за ним. Возможность выбора – страх для трусливого и эликсир для разумного». Что он этим хотел донести до меня? Я так и не понял, что мне делать с его странно звучащим даром. Но я запомню эти слова. Я буду над ними думать.

У меня ещё много времени. Время скачет без препятствий и преград и машет нам флажком неудач, быстроты и жестокости. Всё пройдёт, как проходит сон. Миг отделяет тебя от будущего. Ты даже не чувствуешь, как быстро он ссыпается по ту сторону настоящего. Я чувствую это особенно остро теперь, когда ты уехала в далёкую твою страну.

Хочу, чтобы ты знала, я весь в твоём распоряжении, хотя это выглядит смешно – чем я могу быть полезным?!  Меня самого во всём ограничивают… С любовью. Твой Г.

 

Письмо от 3 августа 1948 года.

Здравствуй, Кинталина, любовь моя! Поздравляю тебя с днём рождения, моя принцесса! Двадцать три года – что за возраст! Каждый день буду тебя поздравлять, и тогда ты почувствуешь всю ту радость, которую я чувствую, когда думаю о тебе…

Не смогу спокойно спать, пока не напишу тебе письмо. Как бы хотелось увидеть тебя сегодня! Ты, наверное, пригласила гостей. Танцуешь, радуешь не мои глаза… Кто-то обнимает тебя.. Кто-то целует твою руку… Опять не я. Снова. Всегда. Всё в моей душе изменилось, когда я встретил тебя, но я и предположить не мог, что счастье любви к тебе не развеется от разлуки и времени… Хотя какое тут время? Всего два года, как мы не видим друг друга…

Может, первое письмо тебе показалось сумбурным, но ты действительно мне очень нужна. Я понимаю, что это действительно очень серьёзное решение: позволить себе получать от меня письма и не в состоянии ни увидеть меня, ни ответить. И поэтому я не тороплю тебя с решением. Если согласишься, мой человек в России зайдёт к тебе с двумя открытками. На одной будет вид Карловых Вар, на другой – Афин. Афины – это твоё согласие. Помнишь, как счастливы мы были с тобой те несколько дней в Афинах?..

По-моему, у каждого человека в жизни есть момент, когда он не может скрыть своих чувств к другому человеку. Жаль, что у меня эти проявления появляются лишь на бумаге, и я не могу сказать тебе их лично.

Кинталина, пожалуйста, не скрывай от меня своих трудностей, пока это возможно, пока связь между нашими странами есть, едва теплясь, и я могу следить за твоей жизнью. Трудности есть у каждого человека. А пожелать я хочу тебе одного – быть счастливой! Ты не представляешь, какая ты красивая и сколько счастливых минут мне принесла, когда была рядом. Спасибо, что ты есть!

Ты будешь смеяться, а я действительно «запел» – что дома пою, принимаю людей– снова пою. Правда, мысленно, чтобы никого не напугать. А то мой врач тут же пошлёт меня в санаторий… Причину ты знаешь. Не думай, что я всё сочиняю, мне и в голову подобное не придёт. Я пишу, что чувствую. Ни с кем так не объяснялся, потому что и не чувствовал ничего. А тебя я сразу назвал «божественной», ещё там, на балу в Испании.

Чудесного дня рождения! Чудесного вечера! Спокойной ночи! А может, и доброго утра! Целую  мысленно. Твой Г.

 

Письмо от 3 августа 1949 года.

Здравствуй, Кинталина! Поздравляю тебя, моя горлинка, с днём рождения!

Спасибо тебе, что ты согласилась принимать от меня письма! Мой человек привёз мне открытку с видом Афин. После этого я много времени – не помню, сколько точно, недель или месяцев – просто летал и сиял, что заметили, похоже, все вокруг. В приватной беседе мне посоветовали лучше скрывать своё сияние…

Пишу своё третье письмо за три года. Такое ощущение (и правильное), что я не успею сделать что-то важное в жизни. Вот хотя бы то, что рассказать тебе, сколько раз мысленно я благодарил тебя за твои поступки, разговоры, твой отклик на меня за то время, когда мы были вместе! Внешность – мыльный пузырь, который лопнет.  А характер, отношение, чувство, если их не уничтожить, останутся прекрасными навсегда.

Ты для меня загадка, полностью готов довериться тебе, и всё-таки чего-то боюсь. Может, боюсь потерять или просто не исполнить твоего желания, что для меня почти равносильно.

Будет ли когда-нибудь в наших сердцах ощущение жизни? Будет ли огонь так горяч, чтобы отступила ночь? Будем осторожны друг с другом, поможем и улыбнёмся. Мы с тобой родные растения, и нам покоряется пространство и удивляется время!..

Знаешь, любимая, мне после совершеннолетия постоянно приходилось бороться, чтобы сохранить честь именоваться личностью, а не штукой биологического вида. Об этом я размышлял, когда вернулся домой после пары месяцев в резиденции моего деда. Там очень красиво: лес, холмы… И мохнатое подножье леса неувядаемо прекрасно, непознаваемо коварно, и опасность в нём – как ищущий взгляд строгого хранителя сущего на Земле, по принципу гармонии отбирающего нас всех. Мне бы так хотелось, чтобы ты увидела, как красивы наши леса в любое время года! С другой стороны… ты живёшь в России, а там, говорят, по-своему незабываемые пейзажи…

Извини, буду заканчивать – скоро на вставать на заседание парламента, а я ещё не спал. До свидания! До следующего года, до нового твоего дня рожденья! Твой Г.

 

Письмо от 3 августа 1950 года.

Здравствуй, милая Кинталина! С днём рождения тебя, моя ненаглядная, моя роса в пустыне, моё солнце в пургу, моя зимняя русская радуга… Что ты со мной делаешь... Ты делаешь меня. Меня такого, каким я хотел бы стать. Ты реальная девушка, и в то же время до тебя не дотянуться. Я счастлив, что разговариваю с тобой, но сейчас до конца начинаю понимать, как тяжело и порой больно любить. Меня мучает чувство вины перед тобой из-за того, что ты, возможно, будешь сомневаться во мне, не сможешь разобраться в своих чувствах, а я буду тебя держать. Хоть бы знать!..

Ты удивительный человек и ослепительная девушка. Из-за этой красоты я нередко злюсь на себя. Каким же запасом прочности обладает человек, способный любить всю жизнь! Смогу ли я быть таким для тебя? Для себя? У матерей эта любовь смысл жизни, и они правы: любовью не шутят. И я не шучу, хотя понимаю, что не всегда любовь бывает взаимная.

Знаешь, сердце сжимается до боли от таких мыслей. Попробую о чём-нибудь другом думать...

Остановился писать. Велел принести свечи, зажечь. Смотрю на них и думаю… В стеклянном подсвечнике тает свеча. Капли воска сгорают в огне. Горячий стеклянный подсвечник горит. Остывает под ветром зимы…. Зима, конечно, ещё не скоро. Почему я думаю о ней именно сейчас? Из-за свечей, наверное.

Знаешь, в рождественскую ночь я всегда мечтал расстаться с печалью, накопленной за прошедший год, и встретить уют чьих-то ласковых глаз, обращённых ко мне, ловящих мой взгляд... Мечтал в рождественскую ночь целоваться с тобой, целоваться, укутаться покрывалом из поцелуев и ловить ртом капли ликёра, и пахнуть снегом, и сделать так, чтобы ты таяла в моих жарких руках...

Представляешь, я написал тебе неуклюжие стихи. Это для меня необъяснимо – я никогда не писал подобного! И вдруг в этот твой день рожденья решил тебя чем-нибудь развеселить. Это «сочинение» никак не вяжется с моим настроением сейчас, зато я по-прежнему ими живу и становлюсь на мгновение счастливым.

 

 

Я готов отдать взамен

Жизнь, что стала веселей.

Вместе с тем богаче, шире,

Сердце раня болью нестерпимой.

 

Лишь одну тебя люблю,

Потому сейчас пою... –

А услышу голос твой,

Становлюсь совсем немой.

 

Глухари немеют вслух,

Лишь подумав про подруг.

Та же участь ждёт меня,

Только встреча не близка.

 

Чтоб понравиться тебе,

Надо петь по всей земле.

Нет, Вселенной будет мало

И галактик тут не счесть.

Ты решись – какой я есть.

 

Это всё-таки немало.

Правда, я не без изъяна,

И себя я не хвалю.

Лишь надеюсь, млею, жду.

 

Ты вольна распоряжаться.

Дар от Бога не напрасный.

Я к тебе благоволю

И тебя одну люблю!

 

Ты не смейся, это так.

Ты богиня, я твой раб.

И бежать я не хочу,

Лишь одну тебя люблю!

 

Пусть весь мир услышит это.

Жаль, не вырос до поэта.

Только сердце говорит:

«Вот любовь твоя летит!»

 

Твой Г.

 

 

Письмо от 3 августа 1951 года.

Здравствуй, Кинталина! С днём рождения снова! Снова день рождения без меня, врозь… Как бы мне хотелось, чтобы красота твоей души сияла сегодня с особенной чистотой! Чтобы твоя радость коснулась моего сердца…

Ты угадаешь моё настроение, если подумаешь – «весна». Несмотря на август. Я в Пизе. Смотрю на Пизанскую башню, прославившую весь город. Специально, будучи здесь, решил поглядеть на неё. Из-за тебя. Помнишь, мы говорили о ней? За это чувство весны я очень благодарен тебе. Оно сопровождает меня в самые холодные и пасмурные дни…

Ехал с Пизы домой и думал: «Снова в сказке побывал, спасибо тебе, Кинталина!».

Опять начались поездки, приёмы, много времени уходит на работу, часто приходится задерживаться до ночи.

Мне всё время не хватает тебя рядом. Я эгоист, но, когда ты была со мной, я совсем по-другому смотрел на жизнь. Она была яркой и безоблачной, в ней были и трудности, конечно, но они легко разрешались. Почему было так легко? Я и сам не знаю.  Всё кажется лёгким, когда я думаю о тебе.

Я хочу думать о тебе всегда.

Конечно, забот у тебя хватает, и я не знаю, помнишь ли ты обо мне каждый миг, как я... Не буду гадать. Буду мечтать об этом. Кинталина, радостная моя колибри! Я бы так хотел быть полезным, нужным тебе человеком, чтобы ты была счастлива! Как бы я хотел получить от тебя письмо и читать, читать каждое твоё слово много-много раз подряд. Каждый день. До нового письма.

До свиданья, божественная моя Кинталина. Твой Г.

 

Письмо от 3 августа 1952 года.

Здравствуй, Кинталина! С днём рождения тебя, моя родная! Моя заря!

Только что вернулся из Италии. Поезд прибыл на вокзал только к утру. Самое моё любимое время – шесть часов. Уже светло, но никого на улице нет. Приятно хочется спать, а весь остальной мир в моём доме встают на работу.

Помнишь, ты говорила о себе, что, мол, «я заурядный человек»... Нет, Кинталина, ты – это вот эти поэтические строки: «Человек стремится в простоту через высоту...».

Даже характер твой тебя выдавал. Помнишь, мы играли в теннис? Представить себе невозможно, сколько чувств я испытал за два часа занятий – от ликования до... Со мной никогда такого не было.

А в марте я лёг на операцию и, понятно, ни с кем не хотел встречаться (операция была на лице), хотя родители, брат и друзья с жёнами наведывались. Выписался раньше срока и неделю ходил сомнамбулой в поисках тебя. Весной и летом не в моих силах лежать в больнице, хотя мне это и полезно... И ты пришла. Помнишь? И я забыл о боли.

Извини, что ворошу старое. Виновато плохое настроение: у тебя праздник, а меня снова рядом нет. Нет и нет. И снова нет. Не хочу повторять, не хочу знать это слово, а оно карабкается по мне и сжимает мне шею. Проку от меня мало, Кинталина, больше неудобств, ненужных разговоров. Я бы мог рассказать тебе о себе… Но что тебе те люди, с которыми меня связывают родственные отношения или дела?.. Нет, я не прав. Это должно быть интересно. Но – снова увы! Всё это не пропустит цензура. А мне не хочется, чтобы строки моего письма к тебе были замараны чёрным.

Спасибо, что ты есть у меня, моё солнце, моя галактика!.. Пожалуйста, оставайся такой же сияющей, какой ты была для меня! Уверен, что такой человек, как ты, встречается раз в жизни, любовь моя! А я уж точно останусь твоим навсегда.

Твой Г.

 

Письмо от 3 августа 1953 года

Здравствуй, милая Кинталина!

Ты замечательный человек, даже представить себе не можешь, как мне хорошо, когда я лишь думаю о тебе, а встреча с тобой для меня судьбоносна! Жаль, что я не могу, не умею в полной мере рассказать о своей любви к тебе, а самое главное – проявить свои чувства на деле, но ты – удивительная женщина, ты знаешь всё наперёд, ты всё понимаешь, ты поразительна, светлость моя!

Я не знаю, какая должна быть любовь, но полностью доверяюсь своим чувствам. Знаешь, родная, у меня часто бывает, что при первой встрече с человеком чувствую к нему неприязнь. А с тобой случилось всё наоборот: увидел и понял, что на край света бы поехал к тебе, всё бросил, от всего отказался… Почему жизнь – сказка, когда любишь?

Мне очень хочется писать тебе каждый день. Как опрометчиво я поступил, когда согласился писать тебе только один раз в год, на твой день рождения! Надо было выторговать ещё несколько дней! А сейчас поздно. До свиданья! Твой Г.

 

Письмо от 3 августа 1954 года.

Здравствуй, милая моя Лина! Поздравляю тебя, моя Ослепительная Звезда, с очередным днём рождения! Двадцать девять лет – прекрасный возраст! Я его помню, потому что перевалил его совсем недавно – всего пять лет назад. Восемь лет мы не видимся с тобой. И единственное свидетельство обо мне и о моём отношении к тебе – восемь писем. А хотел бы, чтобы их было восемь тысяч! Правда, все восемь тысяч писем я бы променял на одну встречу с тобой… И всю мою жизнь – на год жизни с тобой…А потом хоть тюрьма. Хоть смерть.

Не могу забыть твои слова, что ты сказала в Афинах: «Каждый любит по мере своих душевных сил». И я до сих пор мучаюсь: неужели я слабый человек?! Это ужасно – быть слабым! Ищу себе кучу оправданий, а на самом деле это истина: слишком много времени я был сам в себе, скрытным и замкнутым, в особенности, с девушками. Я тебе уже рассказывал, что один только жест или поступок человека может оттолкнуть меня от него. Поэтому мне трудно сходиться с людьми и с женщинами. Хотя родители настаивают на женитьбе и – увы!!!! = подыскали мне невесту… Нет, не хочу об этом. Понимание, что невестой никогда не станешь ты – вечно ранит моё сердце.

Хорошо, что хоть с друзьями мне сразу повезло. Двое – Майк и Чарльз стали просто братьями. Это началось в лицее и пока, Слава Богу, дружба не исчезает во времени и пространстве. Как и моя любовь к тебе. Но и им мне нельзя довериться. Это тайна – мы с тобой, моя Радужная Колибри, мой Чистейший Русский Снег…

Веришь ли ты мне, Кинталина? Хоть немного верь моим письмам, в которых единственно моя реальная жизнь, мои реальные чувства и впечатления. Жизнь намного сложней и трудней, чем мы себе воображали в Афинах. Не правда ли?

Ты назвала меня как-то «сверкающим алмазом». Не могу понять, почему? Но, хоть не понимаю, а улыбаюсь: приятно быть красивым в твоих глазах. Помнишь, как долго я не решался взять тебя под руку? А надо было схватить и не отпускать, не отпускать! А я отпустил. И теперь только сверкать изредка могу... Издали.

Ну, хватит неприятные мысли баюкать и на тебя выплёскивать.

Буду заканчивать. Ты знаешь, посмотрел фотоальбомы. Оказывается, я изменился. Хорошо, что я сразу решил не посылать тебе с письмом свою фотокарточку. Не хочу стареть в твоих дивных глазах. Пусть я буду таким, как восемь лет назад… а потом десять… двадцать… сорок… Вчера утром выдались два свободных часа, поиграли в парке в футбол вместе с Майком и Чарльзом.

Желаю тебе обязательно влюбиться, ты сможешь понять человека, даже если он причинил тебе боль. Ты славная и умеешь любить, а ведь это не каждому дано. Я постараюсь не ревновать. Я хочу твоего счастья, и, если кто-то может тебе его дать, то держись за этого человека! Может, он разрешит тебе получать от меня одно письмо в год? Хотя я бы… не разрешил. До свиданья, солнышко моё! Твой Г.

 

Письмо от 3 августа 1955 года.

Здравствуй, дорогая Кинталина! Проснулся с первой мыслью: у тебя день рождения, у тебя юбилей, и мне надо сделать себе подарок  – написать тебе письмо, поговорить с тобой по душам. Только душами мы обречены общаться… Но! Другим и этого не дано, правда?

Погода у нас стоит неважная, к вечеру обязательно собирается дождь. Конечно, по мне – пусть льёт, лишь бы к субботе высохло. В субботу придётся идти на открытый ипподром. Люблю лошадей. Но ипподром часто меня угнетает. Я предпочитаю свободных коней. Им я завидую. Их свободе, точнее сказать.

У меня произошли небольшие изменения: меня женили. Она чуть старше меня, на внешность весьма обыкновенна, и все вокруг довольны. Ездили в свадебное путешествие, я так хотел поехать в Россию! Но представляю, что бы произошло, если бы я попал в твою суровую страну! Я бросил бы эту женщину и склонился бы к твоим ногам, к чему бы это ни привело!

Господь ошибся, дав меня моим родителям. Я должен был родиться вблизи от тебя, в русской семье… С другой стороны, нашли бы мы друг друга? Узнали бы? Были бы такими, какими мы стали? Боюсь, что не нашли, не узнали, не полюбили бы…Но…

Я стал совсем другим, себя не узнаю. Стараюсь смотреть на себя твоими глазами и в основном мне стыдно, каким я выгляжу: мало читаю, редко или почти не хожу в театр, в концертном зале ещё ничего не слушал, и вообще в музыке ничего не понимаю.

Ты говорила в Афинах, что мне больше хочется фактов, а не чувств. Возможно. И всё же, во мне сейчас больше, чем положено мужчине, прорывается чувств. А если бы мне дали, я бы конкретными делами доказал тебе их глубину. Фактами.

Кинталина, Таля, прости, я заканчиваю писать, завтра рано вставать. Радости тебе в твой день рождения, моя любимая! До свиданья! Твой  Г.

Сегодня вечером был в опере – и вспомнил тебя. Помнишь, как ты пела мне одним ясным греческим вечером? У тебя красивый голос – не могу забыть...


Продолжение следует...

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика