• Регистрация
МультиВход

Розовые стены, или Сказка о маме (окончание)

Глава 12.

Это странно: «сморчок» вовсе не чувствовал себя неловко, катясь по коридору телецентра в своём громыхающем «ведре». Косые взгляды вовсе не ввергали Клару в трепет. Она ясно смотрела на людей и открыто улыбалась, будто и не выглядела в их глазах «сморчком».

Прошка диву давался. А Варвара Игнатьевна после пары минут общения с девушкой-инвалидом прониклась ею и явно радовалась чудесному знакомству. Она сразу повернула не в свой кабинет, а в студию звукозаписи и попросила оператора немножко поработать. Клару завезли в звуконепроницаемую комнату, включили микрофон.

– А что петь? – спросила Клара.

– Самую любимую, – подсказала Варвара Игнатьевна. – И чтобы можно было понять диапазон твоего голоса. Только ты не бойся и не стесняйся, никто в тебя сырым яйцом не запульнёт.

– И помидором тухлым, – меланхолично добавил звукооператор.

А Прошка со всей убедительностью сказал:

– Здесь очень толстое стекло, не пробьёт ни яйцо, ни помидор.

И все рассмеялись. Оператор закрыл дверь, и Клара осталась одна, наедине с микрофоном. Она подумала, затем легонько вздохнула и запела сильную, прекрасную по мелодике песню американской темнокожей дивы Уитни Хьюстон из фильма «Телохранитель». И кто слушал Клару, забывал моргать. Даже Прошка оцепенел и не мог пошевелиться, и дрожь пробегала по его телу. Когда последняя пронзительная нота легла на сердца слушателей, Клара вновь легонько вздохнула и махнула рукой.

– Я всё, – произнесла она. – Можно выходить?

И внимательно посмотрела на Прошку: мол, как дела, тебя мама узнала? Прошка бросил взгляд на сидевшую возле оператора восхищённую маму.

– Ты слышал? – тихо спросила мама.

– Ага, – так же тихо ответил оператор.

– Вот это да.

– Мурашки по коже. Давно такого исполнения не слышал. Только от самой Хьюстон. А тут… и так… Варь. С ней надо что-то делать. Её отпускать нельзя.

– А лицо какое… – проговорила, любуясь, Варвара Игнатьевна. – Да… Ей надо петь. Много петь. Везде.

Она обратила тёплый взор на Прошку.

– Какой ты молодец! Где ты её нашёл, Проша? Не представляю даже, где! Ведь ты в «Розовых Розах» живёшь, а Клара, наверняка, в городе.

– В трущобах! – весело подсказала Клара. – Вам, правда, понравилось?

– Да. Очень, – кивнула Варвара Игнатьевна. – Клара, тебе надо учиться в консерватории на певицу, а потом выступать по всему миру, прокладывать дорогу тем, кто похож на тебя! Есть же Паралимпиада? И на сцену для людей с ограниченными возможностями должны быть пути! А ты сможешь пением зарабатывать на жизнь. И Богу услужишь своим талантом.

Клара подалась вперёд.

– Богу? Пением? Это я не понимаю, как.

Прошка не выдержал и вклинился во взрослый разговор:

– Ты можешь в церкви петь. И на концертах благотворительных.

Варвара Игнатьевна подтвердила:

– Абсолютно верно. Странно, что ты это знаешь. Твои родители, действительно, в Бога верят?

Прошка замялся.

– Вот если вы имеете в виду Алексию Колонтай и Егора Викторовича Чернобабова, то они совсем не верят в Бога.

Варвара Игнатьевна удивилась:

– А разве они тебе не родные папа и мама? Почему ты говоришь о них так странно?

– Потому что… потому что… а разве вы меня не помните?! – с отчаяньем спросил Прошка.

– Э-э… – озадаченно протянула Варвара Игнатьевна. – Мне кажется, следует предупредить твоих родителей, что ты у меня. Наверняка, она тебя по всем «Розовым Розам» ищут. Я позвоню.

– Не надо, пожалста! – взмолился Прошка, и Клара неожиданно поддержала его:

– Они знают, Варвара Игнатьевна, не волнуйтесь, я за ним присматриваю. Мне уже двадцать один год, вполне могу опекать кого-то помладше себя.

Прошка пробурчал, что он вовсе не маленький мальчик, а большой пацан, и сам с усам. Он с облегчением подумал, что за перепалкой его настоящая мама забыла о своём вопросе. Потом пошли разговоры о будущем Клары Карлиной и первых, вторых и третьих практических шагах. После обсуждения стратегии обсудили и ближайшую тактику. В частности, житья-бытья. Добираться до телецентра и до консерватории с окраины далеко, неудобно, а у Варвары Игнатьевны квартира пустует, так что она будет очень рада, если Клара с бабушкой переедет к ней. При этих словах у Прошки запрыгало сердце.

– А мне… мне можно? – робко спросил он у своей настоящей мамы.

Варвара Игнатьевна опять удивилась:

– Ты хочешь жить у меня?! А как же «Розовые Розы» и твои родители? Собственно, я не имею права тебя принять. Я тебе никто.

Все Прошкины силы кончились. Он повернулся и куда-то пошёл, не глядя, куда, не слыша никого. Кто-то возник с ним рядом и голосом Каспера медоточиво ворковал непонятно, о чём. Они очутились на улице, Каспер Ненаглядный Сокол втолкнул его в тёмную иномарку, где, кроме водителя, сидел невысокий крепыш, и сунул ему в руку пластмассовый стаканчик с питьём. Прошка, ни о чём не спрашивая, выпил.

В звенящей голове помутнело, и Прошка отключился. Очнулся он в полумраке сырого грязного подвала. Дёрнул руку, чтобы протереть глаза, но не получилось: её приковали наручниками к влажной, с ржавыми пятнами, трубе. Прошка лежал на старом дырявом матраце. А стены, едва видные в тусклом свете лампочки, свисающей на проводе с низкого потолка, выкрашены в насыщенный розовый цвет.

Напротив Прошки на походном кресле сидел Каспер Ненаглядный Сокол и с жадным любопытством рассматривал его. Прошка почему-то содрогнулся. Да нет! Ему наверняка это почудилось: мрачная тень животного с острыми прямыми рожками, которую отбрасывал розовощёкий пухленький Каспер. И следующее тоже почудилось: когда прямо на Каспера, слившись с ним, уселся невысокий крепыш с модной стрижкой – тот самый, который сторожил Прошку в иномарке.

– Твой батяня должен нам кучу бабла, – вежливым, будничным тоном проговорил крепыш. – Как только выплатит, мы тут же тебя вернём в «Розовые Розы». Почти невредимого. Ну, может, для усиления эффекта, вышлем бандеролькой кусочек твоей плоти – ушко, глазик, пальчик, носик и прочий ливер, годный лишь для украшения плоти… И на видео обязательно запишем…

– Делайте, что хотите, – равнодушно ответил Прошка.

А крепыш по инерции продолжил:

– … для усиления эффекта… Что? Тебе всё равно, если тебя искалечат?

Прошка добросовестно подумал, представил воочию боль и кровь и поёжился. Конечно, не всё равно. Кто ж не боится боли и крови? Значит, будем вопить. Но, вообще, это несправедливо. Прошка-то здесь причём? Он даже не Чернобабов сын. Но просветить невысокого крепыша он не успел: тот стремительно покинул подвал. Ну, и ладно. Интересно: спасут его или не успеют? И кто будет спасать? Новые родители или… истинная мама, Глеб и Клара? Хотя… зачем он им всем? Он же ничего доброго никому не сделал.

Вот так Прошка сидел на старом дырявом матраце, прикованный наручниками к трубе розового подвала и постигал самого себя. Хотя это очень трудно делать, когда тебе всего тринадцать лет.

Сколько прошло времени его заключения, Прошка не знал. Ему периодически приносили фастфутовскую еду и воду. Иногда появлялся невысокий крепыш с модной стрижкой и ругался, что ни маме Алексии, ни самому Чернобабову сынок, похоже, не нужен. В СМИ и в блогах они плачут и тоскуют о нём, а в личных переговорах с похитителями тянут резину, отделываются общими фразами и сетуют, что на носу корпоративная вечеринка, чужая свадьба, участие в сборном концерте, запись, командировка, совещание, а деньги на нуле, ведь жить – это так дорого… Крепыш обещал в скором времени отрубить у Прошки ухо и подкинуть к воротам особняка в посёлке «Розовые Розы»…

Появлялся ещё Каспер Ненаглядный Сокол Сергеевич Сыроватченко. Он усаживался в походное кресло, перетянутое плотной тканью защитного цвета, перекидывал ногу на ногу, складывал на груди руки и пристально, по-нечеловечьи почти не моргая, следил за каждым Прошкиным движением. И ещё он неизменно отбрасывал рогатую тень. Хотя, возможно, это просто блазнилось Прошке…

 

Глава 13.

 

К концу прихода Каспера Прошке надоедало чувствовать себя мышкой, ждущей в террариуме свою смерть в удаве, и он спрашивал, зачем к нему приходит сын начальника налоговой полиции, имеющего, в придачу к фуражке государственной службе, пару «кепок» собственного бизнеса. Но Каспер молчал. Сверлил его выпученными глазами и улыбался уголком рта. Однажды, правда, сказал:

– Немного уже осталось, и ты мой, Прохор Галушкин.

И поверг этими словами узника в непонятный трепет.

– В смысле? – продрожали Прошкины губы.

Но Каспер Ненаглядный Сокол улыбнулся уголком рта и ушёл, не оглядываясь. Прошка вдруг хлопнул себя по лбу. Чего он валяется?! Ведь мама учила его, что надо делать, когда тебе угрожает опасность! Слова молитв, которые он перед пленом в мире Розовых Стен, благодаря маме, знал наизусть, вспоминались с трудом. Лишь два слова удались ему сразу: «Господи, помоги!».

Всё-таки, настоящая мама была права: молитва чудесна. Она помогает, если ты этого хочешь всем своим существом. Прошку словно обнял кто-то, успокоил, пообещал, что всё уладится, подсказал слова «Отче наш», «Богородице Дево, радуйся», а ещё Трисвятое и «Слава Отцу и Сыну, и Святому Духу». Прошка сильно боялся боли, неизвестности, и потому ухватился за молитву, как за спасательный круг: ведь больше ухватиться было не за что…

Раз в день его отпускали походить по подвалу, и он с удивлением прислушивался к своим ощущениям: самая обычная ходьба доставляла ему удовольствия больше, чем что бы то ни было на воле, наверху. Ну, кроме родной мамы…

Прошка старался о ней не думать, чтобы не страдать от вопросов, на которые нет ответов. Один из них прорывался сквозь воздвигаемую стену: «Ищет ли она меня?!».

Однажды у него «в гостях» появился новый человек. Он пришёл после Каспера Ненаглядного Сокола, подобно ему уселся в походное кресло и долго разглядывал Прошку. А потом нехорошо усмехнулся и спросил у невысокого крепыша:

– Что – это вправду он? Такая малявка сорвала мою самую масштабную комбинацию?!

– Ага, – равнодушно ответил модностриженный крепыш.

– Ха! Ну, малец, далеко пойдёшь! Если не прибью. Следи за ним получше, Батура. Если что – я второй по его тело и душу.

Шагнул к Прошке, выставил ему в лицо два ухоженных пальца, пошевелил ими перед его глазами. Когда Батура, выведя усмехающегося гостя, вернулся к Прошке с ужином, он спросил:

– Это кто? Шпейзман?

Батура пробормотал неохотно:

– Шпейзман, Шпейзман. Спятил ты, мальчик, что его махинации с подменой Бердичёвой помешал. Если тебя мои хозяева выпустят после уплаты долгов, то он – ни за что. Найдёт способ тебя так упрятать, что никто в мире не найдёт. На сало тебя пустит. Или на органы. Или в секс-рабы. Или просто – в рабы. У него завсегда куча вариантов в башке крутится. Отдыхай, пока живой.

Мурашки пробежали по всему Прошкиному телу. Он зажмурился и поскорее принялся за молитвы. Кто теперь поможет? Один Бог. Так родная мама говорила.

– Чего там гулькаешь под нос, малявый? – нахмурился Батура.

Ответа не дождался, махнул, хлопнул дверью. Прошка судорожно вздохнул и начал сначала: «Богородице Дево, радуйся! Благодатная Марие, Господь с Тобою…». И забыл, что дальше. Зажмурился: вдруг легче вспомнится. Не вспомнилось. Но тут ему подсказали:

– «… Благословенна Ты в женах, и благословен плод Чрева Твоего, яко Спаса родила душ наших»…

– Глебка! – восторженно завопил Прошка.

Это был, действительно, Глеб Автаев. И снова непонятно, как он здесь оказался?! Дверь же заперта! Он спросил его об этом. Глеб сел рядом с ним, положил руку на его запястье, закованное в наручники.

– Я тебе скажу. Мне стены не препятствие. Для меня препятствие – плохие мысли и плохие поступки.

– А ты кто тогда? Привидение?.. Ну, в смысле… привидений же не бывает… Ангел, что ли?

Тот отрицательно покачал головой и рассказал. Оказывается, родился Глеб Автаев в 1932 году в семье сельского священника, чудом уцелевшего в годы репрессий против православного духовенства.  Служил он на одном из челябинских приходов, но перед войной его вместе с семьёй выслали на Брянщину, а в конце мая сорок первого ворвались в полусгнившую избу, спросили, отрекаются ли чужаки от Бога и присоединяются ли к обновленцам и советской власти. После решительного исповедания Христа всех их, от мала до велика, дочерей и сыновей, от годовалого до пятнадцатилетнего, и жену также, вывезли на телеге в лес, к болоту. Едва батюшка успел благословить семью и взмолиться: «Господи, прими грешные души наши!», как загремели выстрелы. После докалывали ножами и сапогами забивали. Проверили затем, все ли мертвы, и в болото тела сбросили. Глеб избежал казни: как раз в те дни с пастухом ходил коров и овец пасти, вернулся поздно. Вернулся, а дома пусто. Ждал ночь, ждал день, и ещё ночь. Соседи уж после осмелели и шепнули о судьбе его семьи. В девять лет пришлось двадцатилетним становиться по разумению и мужеству. Но ничего, обошлось. Ходил за стадом, получал поесть и обноски.  А в сорок втором во время оккупации бегал курьером у партизанивших мужиков. Страшно было. А что делать? Помолится, перекрестится и попетлял себе по лесу. Схватили его немцы. Пытать не пытали, только угрожали, били, крестик нательный отобрали. А как поняли, что парнишка партизан не выдаст, так и казнили. Вырыли ему перед церковью, которую советчина в сельский клуб обратила, узкую яму и опустили его туда ногами вперёд. Он молится, а на его голову лопаты земли сыплются. Так и засыпали живьём…

– Ничего себе! – выдохнул Прошка.

Перед ним в замедленном темпе повторялись и повторялись картины жестокого убийства.

– И тебя убили?! – не веря, спросил он. – Ты вправду помер?!

Глеб кивнул.

– А как же ты тут… живой? И не вырос нисколько? – не поверил Прошка. – Не привидение же ты! Их не бывает!

– Привидение! Скажешь тоже! – хмыкнул Глеб – Меня после смерти ангелы к Господу принесли. А Он меня за мученическую кончину святым венцом наградил.

– Ничего себе! – ахнул Прошка. – Так ты что, значит… святой?

Глеб не ответил. Прошка ругнул себя за тупость: и так понятно, чего спрашивать?

– И что ты делаешь там, в раю? – с трепетом спросил Прошка, немедленно поверивший в слова Глеба. – На диване лежишь или молишься день и ночь?

Глеб охотно ответил:

– Во-первых, ночи у нас нет. Там всегда светло. И диванов нет. Зачем он? Мы же не устаём, только радуемся.

– Просто летаете и радуетесь? – предположил Прошка.

Глеб его поправил:

– Летаем, радуемся, молимся, людей слушаем, к Престолу Божьему их просьбы носим.

– А разве ты на Земле оказался?

– Меня к тебе Бог послал. Как диавол – Каспера.

Прошка поёжился.

– Зачем это?

– Каспера – чтобы тебя погубить, меня – чтобы спасти. Если ты захочешь, – уточнил Глеб. – Потому что не все, погибая, хотят спастись.

– Как это? – не поверил Прошка. – Жить не хотят, что ли?

– Ну… жить-то хотят… а спастись – нет, – пояснил Глеб.

До Прошки достучалось очередное воспоминание: как родная мама растолковывала ему, что такое спасение души для вечной жизни. Не греши и иди за Христом – и спасён будешь.  Грешишь – значит, идёшь на поводке у диавола к своей погибели. Многие об этом не знают и, получается, вправду – «погибая, не хотят спастись». Не знают как. Сомневаются, зачем. Не верят: «Кому это нужно? Мир – мрак и пепел…». А мир вовсе не мрак и не пепел. Он – сокровище, подобного которому не было, нет и не будет во Вселенной.

Прошка случайно дёрнул рукой и поморщился от боли: забыл, что прикован наручниками к трубе. Глеб легонько прикоснулся к его запястью, и боль утихла.

– Спасибо, – проговорил Прошка, тоскливо разглядывая наручники.

Глеб немного помолчал и спросил:

– Ну, а что ты думаешь о маме?

Прошка Галушкин поднял на него открытый взгляд.

– Что она самая лучшая, – твёрдо сказал он. – А я идиот. Я самораспрыскиваюсь глупостью. Довольно тебе? Мама во мне, как… вода. Как тепло. Свет… Свет! Только я её потерял. Ты всё должен знать… Она меня не помнит. Новые родители меня бросили, а родная мама забыла. Кому я теперь нужен? Правильно, что я здесь. Правильно… А проплывала б тут мимо Лодка Надежды, я б со всех ног в неё бросился…

Он закрыл глаза, ярче представляя себе ту лодку, что собрала детей с острова и уплыла домой, туда, где лучше всего на свете… Но в подвале, как ни мечтай, а море не появится даже ручеёк не потечёт. Прошка в который раз вздохнул и поглядел на Глеба… которого не было. Как неожиданно умеет исчезать небесный помощник… И не удержать его ничем.

Дверь распахнулась, и Прошка вздрогнул. Неужто всё? Пришли бандиты у него ухо отрезать. Или Шпейзман – тоже с оружием.. Прошка с силой прижался к розовой стене и собрался с духом, чтобы не завопить во всё горло. И услышал:

– Прош, ты в порядке? Сейчас я сниму с тебя наручники.

– Клара?! – не поверил Прошка.

Девушка подкатила к нему близко-близко и потянула к трубе. Звяканье ключа о металл – и наручники бессильно раскрылись, освобождая Прошку из плена.

– Здорово! – воскликнул он, и Клара его заторопила:

– Вставай скорей и садись ко мне на коленки, если хочешь домой.

Прошка начал было отнекиваться, но тут перед ним предстало виденье лодки на море, в которую он испугался сесть, и беспрекословно опустился на тоненькие хрупкие девичьи коленки. Клара с силой крутанула колёса, и они поехали. Тёмный коридор. Повороты. Отвороты. Тупики. Залы. Запертые двери. Дверцы. Трубы. А вот комнаты охраны. Мама. Мама! Прошка рванулся к ней, но Клара прижала его к себе и не отпустила.

– Погоди, не дёргайся! Выберемся сперва!

Варвара Игнатьевна стояла перед Батурой с оружием в руках, целясь ему в грудь.

– Всё в порядке, можно бежать! – сказала ей Клара.

Варвара Игнатьевна кивнула и попятилась к выходу. А Прошка заметил в углу комнаты растрёпанного Каспера Ненаглядного Сокола. Он излучал такое зло, такую досаду, такую ярость, что Прошку бросило в жар от страха. Клара шепнула ему на ушко:

– Не  бойся, он ничего нам плохого не сделает. Уже не сможет. Кончается его власть, его время на Земле возле тебя.

Прошка в изумлении обернулся к ней:

– Ты его видишь?!

Она кивнула:

– Ага, вижу. И второго вижу. Они, когда могут, материализуются. Второй мне помогает коляску толкать.

Прошка глянул назад. Точно! Глеб! На коляску налегает! Они оставили комнату охранника и помчались во весь дух на волю. С трудом вытащили коляску с Кларой и побежали дальше. Теперь Прошка вместе с Глебом катил коляску. Их окружали розовые стены, розовые заборы, розовые дорожки, розовые бордюры и розовые столбы…

Вот и ворота. Они закрыты, и кто-то в сторожевой будке ехидно ухмыляется. Мама наставляет на него пистолет, и ухмылка теряется в складках испуга. Створки ворот медленно разъезжаются в разные стороны. Беглецы вываливаются наружу, и Прошка понимает, что здесь нет ничего розового! Обычные дома, обычные дороги! Он попал домой!

– Мамочка! – кричит Прошка Галушкин. – Мамочка, прости меня!

Варвара Игнатьевна оборачивается к нему и… узнаёт.

– Проша... Сынок… Господи… Слава Тебе…

Они бросаются друг к другу, не слыша коварного выстрела, тихого из-за глушителя, и объятия мамы слабеют, и она падает на серый асфальт, а Прошка в ужасе смотрит на свои окровавленные ладони.

– Мама…

 

Глава 14.

 

По зелёному парку медленно идёт пара: женщина лет сорока и мальчик лет четырнадцати. Они идут так медленно, что их легко обгоняют муравьи, которым оказалось по пути. Женщина держит мальчика за руку. Они разговаривают. Улыбаются друг другу.

За ними так же неспешно вышагивает другой мальчик. Он тоже улыбается. А потом исчезает, и никто не понимает, куда он подевался.

А по другой аллее в новой инвалидной коляске с автоматическим приводом едет красивая девушка и разучивает песню. Она напевает её старушке, которая идёт рядом с ней, и та её ласково хвалит. Слова у песни такие:

 

Дежурный ангел форточку открыл,

И брызнуло сиянье голубое

Из-под его больших пушистых крыл.

И в небе разлилось: над головою,

Над островками мокрых медуниц,

Над морем фиолетовой герани

И жёлтых лютиков и хищных птиц,

Парящих высоко. В оконной раме

Поникший силуэт чуть-чуть белел…

Задумавшись, до самого заката

Сквозь слёзы ангел в форточку глядел

На землю, где мальчишкой был когда-то…

 

На берегу озера стоит пара. Молодая женщина плаксиво требует у мужчины денег, а тот бубнит одно: «На твои пикульки ничего не дам. Петь, если у тебя вместо таланта одни амбиции, – дурость. А я дур не терплю. Разведусь – и будешь туалеты на вокзале мыть. Кстати, ты Клару Карлину слыхала?? Талантище!!! В неё бы денег я вбухал, не пожалел бы и миллиона евро! Какое лицо! Какое мужество! К её бы верхней половине тела – твою бы нижнюю пришить, чтоб ей ходить и бегать везде можно было!». «Ну, пожалуйста, ну, котик! Ну, зайка!..». «Разведусь!!!»… И молодая женщина кусает накрашенные губы.

А поодаль прогуливаются родители с двумя дочерьми. Сёстры грызутся меж собой. Младшая высокомерна, старшая хулиганиста. Под их ссору родители закатывают глаза и разговаривают о своём.

Симпатичная тридцатилетняя женщина сидит на скамейке с дочерью-подростком и жалуется ей, как мало стали платить ей, как телеведущей. И теперь придётся продавать крутую «тачку», огромный пентхаус в два этажа, загородный дом здесь, виллу там, шмотки и драгоценности, чтобы купить двухкомнатную квартирку и хоть как-то выживать. Дочка морщится и не верит, что так могло с ними случиться: у шоу-бизнеса выбили из-под ног опору и лишили баснословных гонораров! Теперь какие-то учителя, медики, рабочие и библиотекари получают в десять-двадцать раз больше, чем они, «звёзды» экрана!

А по тропинке плетётся унылого вида парень с модной когда-то причёской и, потерянным взглядом озирая окрестности, бормочет: «Как же это так?! Чтоб услуги профессионального стилиста ценили так задёшево?! И не пускали в клубы?! И не снимали на телевидении?! И не давали выступать на концертах?! Куда катится мир, что МОЙ ТРУД оценивают ниже трепыхания какого-то грязного сантехника или электрика?! Я буду жаловаться в ООН!».

А женщина с мальчиком всё шли, держась за руки, и радость была в них и с ними, потому что розовые стены рухнули.

 

_____________________________________________________________________________

Смирнова Надежда Васильевна. Чем жива душа… : Стихотворения, проза / Сост Ю. В. Казарин. – Екатеринбург: Изд-во «мАрАфон», 2006. – С. 19.

 

20 ноября 2012 – 18 апреля 2013

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика