• Регистрация
МультиВход

Вор, ведьма и душа гл. 4

ГЛАВА 4. ЖЕРТВА ВУДУ

День, принёсший Леане Диановой неплохой барыш, завершился дождём. Несмотря на отсутствие у Гросрюка зонта, ведьма, обворожительно улыбаясь, безжалостно выпроводила его домой. Гросрюк, выйдя на улицу, промок моментально, но вернуться без разрешения богини его сердца не осмелился.

Содрогаясь от холода, он брёл между стенами домов и стенал, сжав челюсти, сам не понимая, о чём: выл, загоняя нечеловеческие звуки внутрь себя, горел заживо. Он не удивился, не испугался, когда из мучительного воя оформились слова – и принадлежали они Крэгту: «Я-а-а го-о-ло-оде--ен! Дава-ай, накорми-и-и меня-а-а!».

Гросрюк заскочил в один трамвай, народу оказалось немного, и все крепко сжали свои сумки. «У-у, ненавистные ублюдки!», – рычал про себя Гросрюк, не подозревая, что повторяет ругательства бушующего Крэгта. Он спрыгнул с неудачного трамвая и вскочил в другой. Облом. Его неудержимо несло по общественному транспорту в поисках жертвы. Темнота в его душе сравнялась с темнотой осеннего позднего вечера, когда ему повезло: в медленно текущем по маршруту автобусе со слабейшим освещением в салоне удалось ему схитничать непримечательный с виду пакет, лежавший на коленях дремавшего мужика далеко пенсионного возраста. Едва спрятал, едва спрыгнул с подножки и слился со спасительным мраком, как Крэгт заткнулся, и по всему телу Гросрюка побежали мурашки блаженства. Он украл! Ему удалось накормить Крэгта! Конечно, едва терпелось тут же разворошить добычу. Он прибавил шагу и – удача! На скамейке в остановочном комплексе сидела женщина, с виду лет сорока, и внимательно следила за дорогой, ожидая автобуса. Внушительная добыча – большая чёрная сумка с ремнём через плечо. Гросрюк присел по другую сторону соблазна и притворился соратником по одиночеству. Через дорогу, у магазина «Продукты», зашумело очень кстати пьяное вороньё. Женщина отвлеклась на молодых дылд с бутылками пива наперевес, и Гросрюк не растерялся: без излишней торопливости поднял её сумку и во второй раз слился с чернотой позднего осеннего вечера. Спрятавшись в ближайшем переулке, он услышал крики растерявшейся жертвы, обнаружившей пропажу, и ему стало невыносимо сладко – так, что он едва не сгорел в пожаре своей страсти. Горе ограбленной добавило в его ощущения несколько особо тонких приятных нот.

Добираясь домой, Гросрюк неожиданно споткнулся на ровном асфальте тротуара и, остановившись, огляделся в непонимании, что или кто его остановил.

А-а! Понятно! Церковь. Православная. Единственная, которой страшится Крэгт. Которая заставляет страшиться и его, Гросрюка.

Поражённый любопытством, невесть откуда поднявшимся в нём, Гросрюк подошёл к ограде, за которой стоял небольшой, но чудно красивый храм из красных кирпичей. Церковь во имя святых Царственных страстотерпцев Николая, Александры и их детей, убитых большевиками, неярко светилась под фонарями. Что в ней такого, что её боится Крэгт? Леана иногда ходит сюда подпитаться энергией. Она, значит, не боится той силы, от которой Крэгт шарахается? А он, Гросрюк, забоится? Не сильнее ли он бывшей любовницы, Беллы Ячевской, которая в религию ударилась и светлеет с каждой случайной встречей? Не от него, Гросрюка, светлеет. И это Гросрюка царапает, непонятно, почему. Оно, конечно, всё равно… однако ж, чем страшна Крэгту церковь? Крестом? Двумя палками разной величины, сложенными перпендикулярно друг другу?

Зашевелилось на плече Гросрюка, пронзило до кончиков пальцев. Крэгт!

«Ты куда тянешь меня, идиот?! Две скрещённые палки – тьфу на то! Но если на них – вечно Распятый Бог Живой, тогда конец мне, извержение и корчи! А ну, пошёл отсюда, да не вздумай голову поворачивать!».

Гросрюк, сражённый отповедью, испугался и схватился за оградку. Крэгт завизжал от боли вместе с Гросрюком: «Больно! Больно! Прочь отсюда! Обжёгся! Обжёгся!».

Отбегая вглубь улицы, Гросрюк всё дул и дул на горящие пальцы. Под конец не выдержал, обернулся. И замер. Над куполами храма, возле крестов, плыли огромные белые фигуры, словно застывшие языки пламени. Гросрюк разинул рот в удивлении и вдруг закашлялся надсадно, астматически, до острой боли в горле.

«Пош-ш-шёл отс-сюда, с-смрадь! – злобно прошипел Крэгт. – Не то закашляю до смерти!».

И Гросрюк опрометью бросился домой – в тот угол, где жил когда-то не тужил, припеваючи, а Крэгт внутри него плевался угрозами и шипел, шипел, не умолкая, пока Гросрюк не рванул дверь в свою маленькую комнатку и не замкнулся в ней. Крэгт ударил его по лицу его же собственной рукой – чтоб не забывался – и убрался в своё логово. Гросрюк в момент абсолютного молчания подумал с отчаяньем: «Что же это – навсегда во мне Крэгт, и страх, и холод горький? Почему я мёрзну, уходя от Леаны? Она – огонь? Крэгт – лёд? Демон пламени, демон льда… Сплошной пар получается… хоть машину с топкой покупай… Дурдом. Дьявольский дурдом!.. Ну, ладно. Ну, ничего. Позвоню Белле. Белле позвоню… Она не лёд, не пламя… она – тепло…».

Не помня в этот миг о Леане, Гросрюк лихорадочно набрал телефонный номер и, не слыша стука сердца, считал гудки, пока у Ячевских не сняли трубку. Девчоночий голосок любопытно поинтересовался, кто там дышит. Растерявшись от необычного начала разговора, Гросрюк брякнул правду: дядя Викентий, мол. Ядвига поняла: маму звать надо. Позвала. И прибавила для неё громким шёпотом, что, видно, стряслось что-то у дяди Викентия, раз через столько времени молчания вдруг звонит.

«Провидица-соплячка», – потрясённо подумал Гросрюк и попытался сосредоточиться на Белле. Что ей сказать? Чтоб приходила? Придёт. А зачем?

– Да, Кеша! Здравствуй! Рада тебя слышать! У тебя случилось что, Кеш?

Ему до кипения, до клокотания хотелось крикнуть: «Да! Случилось! У меня Крэгт! Он меня обижает! У меня Леана! Я без неё жить не могу! Я с работы уволился, потому что влюбился! А ты держишь меня крючком рыболовным! Ну, что ты тянешь меня и тянешь, словно вытягиваешь куда-то, куда я не хочу?!».

– Кеша… Ты успокойся. Я тебя не оставлю. Я ведь в Бога уверовала. В церковь хожу. Молюсь там за тебя. И дома молюсь. Бог тебе поможет вырваться, Кеш. Ты только сам захоти. Сам попроси. Слышишь, Кеша? – тихо говорила Белла, и Гросрюк вжал телефонную трубку в ухо, чтобы лучше слышать свою надежду, спрятанную в тихой мышке – бывшей утолительнице его потребностей, которая сейчас не требовала от него ничего, кроме невозможного – изменить жизнь.

– Нельзя к той женщине ходить, Кеша! Уж лучше одному, чем с ней… Ты уйди оттуда, не губи себя! Хочешь, я приеду, поговорим?..

Гросрюк едва не сказал торопливое, но ясное и требовательное «Да!», но подкатил к горлу, защипал, вырываясь наружу, смрадный рык, и рука сама отдёрнула трубку от уха, шмякнула на рычажки. И долго не могла отцепиться, будто примёрзла, приросла к прохладному серому пластику. Когда оторвался – не мог понять, с облегчением он это сделал или с болью.

Случайно глянул в зеркало, вставленное в дверцу шкафа. Крэгт сидел на нём страшным невесомым гномом, скалил мелкие жёлтые зубы.

– Пытаешься всё? – проскрипел Крэгт.

Гросрюк содрогнулся и невольно провёл рукой по плечу, сгоняя с себя чёрное существо. Но растопыренная кисть прошла сквозь Крэгта, как по туману, и никого не согнала.

– Пытаешься всё, чудила недоношенная? – злорадно повторил Крэгт.

Не понимая, зачем, почему, Гросрюк неловко перекрестился. Но Крэгт не исчез. Что-то в нём казалось извечно старым, а что-то – маняще обещающим будущим, о котором хочется мечтать. Но взаправду ли оно произойдёт – будущее, о котором хочется мечтать? Лживое время, лживое…

Он едва смог уснуть. Боль терзала его спину. Затекали руки. По ногам пробегала тянущая судорога, которую остановить стоило больших усилий. Сон прогоняла и вырывавшаяся из-под спуда дурмана тоска по Белле. И не как по отзывчивой, послушной любовнице. Интимная близость с нею казалась ему далёкой, нереальной, тюрьмой по сравнению со страстью к Леане. Когда Белла возникала в нём наперекор привороту, Гросрюк видел не женское тело, а ласковое лицо, нежный голос, готовность слушать, заботиться, не надоедать. Он видел воочию тепло… хотя как можно увидеть тепло? Но он видел. А потом вмешивался Крэгт, и всё пропадало. Как пропало и в эту ночь, обдав Гросрюка ароматом непостижимого покоя и тихой радости и растворившись невозвратимо в резкой, ощетинившейся темноте Крэгта. Он уснул мгновенно, далеко за полночь, и ничего не видел до утра.

Непонятно, почему выспавшийся, он проснулся в восемь утра. Умылся, наелся варёных яиц и сарделек. Наткнулся на вчерашнюю добычу. Пришлось задержаться, чтобы хотя бы наскоро просмотреть содержимое украденных сумок. Мужская вмещала холостяцкий набор продуктов. Ничего интересного. У женщины должен быть набор поценнее… Так и оказалось. В невзрачном кошельке – восемь с половиной тысяч рублей. В старой, белой в цветочек, косметичке – новая видеокамера. Ну, конечно, дамская мелочёвка, дорогая женщине, но бесполезная вору-мужчине. Блокнот какой-то в розовом переплёте… Что там? Телефончики? Гросрюк раскрыл его и озадаченно заморгал. Неровным почерком исписаны страница за страницей – почти до конца. Гросрюк попытался прочесть, но текст расплывался перед его глазами. Пришлось отложить. Хотя, конечно, интересно: что она там начеркала, эта вечерняя женщина…

К десяти утра пятницы Гросрюк помчался рабом к своей владычице…

Белла на работу в этот день едва не опоздала: звонок от Викентия Гросрюка встревожил её и сподвиг на долгую молитву после того, как сын и дочка заснули в маленькой детской комнате. Она думала о мужчине, ставшем её любовником два года назад и никогда не интересовавшемся ни её жизнью, ни её чувствами, и жарко стыдилась, что позволяла себе послушливость к его требованиям и ублажала его желания. Прозрение пришло вмиг, и она помнила его очень хорошо. Это случилось через две недели после того, как Викентий пригласил её к себе в последний раз… правда, она не знала тогда, что он последний. На работе в управлении культуры для поддержки новой турфирмы, специализирующейся на местных маршрутах, начальник организовал поездку в село Верхотурье Свердловской области, в котором когда-то родились и до сих пор молитвою предстояли Богу мужской и женский монастыри.

Они выехали рано утром в Родительскую субботу, перед Святой Троицей, и к двум часам дня маленький автобус добрался до Верхотурья, изрядно поплутав по узким дорогам. Перед паломниками раскинулся богатый красками простор. Зелень расцветающей земли и синь ликующего весеннего неба, белизна облаков, золото солнца пробуждали в душе великую крылатую радость. Белла впервые дышала до самой глубины своих лёгких, смотрела до самой глубины глаз и ощущала ветер и тепло внезапно утончившейся кожей…

Верхотурье богатело царственными зданиями двух монастырей, дородными избами, кокетливыми палисадниками и прочными горбатыми мостами через неторопливую реку Тура. Золото куполов слепило, от красоты храмов захватывало дух. Белые стены Верхотурского Николаевского первоклассного общежительного мужского монастыря Екатеринбургской епархии светились...

У высоких врат сидели трое нищих. Лица испитые и жалобные. В глазах ничего нет, только краснота и похмельные слёзы. Но, может, это только кажется – похмельные? Может, сами они выкарабкаться не могут, а помочь им гнушаются? Ведь теперь в России гнушаются нищих. Прежде их привечали, поили, кормили, милостыню давали, чтобы помолились убогие о милосердствующих. Но то была Святая Русь, а теперь – СНГ.

Здесь же, среди взрослых, копошились «воробышки»: местная малышня в обносках ждала гостей. Когда те прибывали, она просила «на хлебушек», цепляясь за одежду и канюча, подобно цыганятам. Белла дала им конфеты. Дети взяли, недоумённо морщась. Кто-то дал кусок хлеба – выбросили. Во внутреннем дворе – слякоть от недавно пролившихся дождей, развороченная мостовая. Храм в лесах.

По глинистым дорожкам бродили экскурсанты. Большинство женщин в брюках или в юбках с разрезами до бедра. На лицах вежливая скука. Гид, остановив подопечных у лестницы, учил их, как вести себя в храме и как креститься. «Странно, а если они некрещёные?» – подумалось Белле.

Вместе со всеми Белла с Евсеем и Ядвигой зашла в Крестовоздвиженский собор. Экскурсанты пялились на иконы, слушали гида, переговаривались. Белла впитывала в себя всё поданное её душе огромное пространство, словно раздвинутое беломраморностью стен, несущих на себе новописанные лики святых. С потолка главного купола в окружении тонких золотых крестов взирал на детей Своих Распятый Спаситель. Эта роспись – явленное несколько лет назад Божье чудо. Купол начали белить, и вдруг на стене стал проступать лик Спасителя, а вокруг него – золотые кресты. Приехал Екатеринбургский архиепископ, долго не мог отвести взгляд и, уезжая, строго-настрого запретил реставрацию потолка. С каждым днём Распятый Иисус Христос проявлялся всё яснее, и всё ярче светились кресты…

Экскурсанты вышли вон. Никто не задержался.

А их группе посчастливилось больше других: в четыре часа пополудни открылись двери небольшого белостенного Николаевского храма, и священник открыл для поклонения раку святого праведного Симеона Верхотурского. В полумраке они приложились к стеклу. Какое неизъяснимое, неземное благоухание… Белла вдохнула его полной грудью – так, как прежде никогда не вдыхала ни один аромат. Наверное, это и была благодать Божия...

До отъезда Белла с детьми успела погулять по берегу реки вдоль монастырской стены, увидеть громадный деревянный терем цесаревича. Бревенчатые стены, тёмные от времени, толстые перила, отглаженные тысячами рук, высокие ступени, вытертые тысячами ног, поражали добротностью «на века» и хранящейся памятью о давно ушедших в небытие хозяевах. Прежде по терему ходили венценосные особы. А теперь в нём краеведческий музей. В побеленных комнатах витрины с экспозициями. В одной из них сохранилась-таки старинная изразцовая печь.

На другом краю Верхотурья белеет под солнцем прекрасный собор женского монастыря, венчающий весь архитектурный ансамбль. Белла с детьми бродила по улочкам и переживала про себя то, что узнала о старинном поселении уральцев на берегу Туры.

Маленький автобус забрал группу управления образования и устремился по дороге вдаль, словно в поисках света и чистоты, а главное – истины. Через шестьдесят пять километров по равнине и по пригоркам на берегу Туры показался огромный Поклонный крест из чёрного металла. На этом месте ловил рыбу святой Симеон Верхотурский, добывая себе пропитание. Здесь, на гладком камне, вросшем в берег Туры, он молился Богу…

Здесь выстроилось лет триста назад село Меркушино, украшенное ныне подворьем Ново-Тихвинского женского монастыря. Долгожданное тепло солнца, свежесть близкой реки и высыхающих после дождей полей, тишина и удивительная красота вокруг Свято-Симеоновского храма баюкали Беллу, утишали её, несли в высоты духа…

В Меркушино одна улица. Добротные новые постройки соседствуют с растерявшимися от собственной пустоты брошенными домами. На поверхности коричневой реки завиваются кружева быстрого течения. Широкая асфальтированная дорога. Равнинные дали необычны для того, кто всю жизнь прожил среди гор. За чёрными ажурными решётками по обе стороны дороги стоят красные двухэтажные кирпичные здания в старинном стиле. Во дворах разбиты цветочные клумбы. В одном тереме – странноприимный дом (гостиница для паломников), в другом живут монахини.

Небольшой Свято-Симеоновский храм украшал высокий берег Туры. Стены будто облиты парным молоком, а сияющие купола – словно свежим оливковым маслом. Внутри горит красным золотом иконостас, на чёрно-мраморных полах высокие подсвечники – светильники жертвы. Под алтарём – пещера, облицованная камнем. Именно здесь в 1692 году стал восходить от земли и появился поверх могилы гроб святого Симеона. После перенесения мощей в Верхотурье в 1704 году в Меркушино, на месте выхода из земли гроба праведника, верующие выстроили деревянную часовенку. Каменную поставил на её месте в 1808 году верхотурский житель Феодор Курбатов. Сверху он водрузил святой крест, а в самой часовне, в восточной стороне, устроил иконостас. Из могилы святого угодника истёк источник. Его чистейшая вода годами хранила в сосудах свежесть и чистоту…

С того времени передавалось из уст в уста маленькое чудо. Когда крестным ходом несли святые мощи в Верхотурье, был с ним местный юродивый Косьма. Он не шёл, а полз на коленях. Уставая, взывал к праведному Симеону: «Брате Симеоне, давай отдохнём!». И при его словах гроб с мощами сам собой останавливался. На местах остановок позже были выстроены церкви и часовни, которые, конечно, не смогли выстоять под напором вандализма…

В странноприимном доме светло, чисто и по-домашнему уютно. Это краснокирпичное двухэтажное здание – одно из немногих сохранившихся после революции; оно восстановлено и отремонтировано совсем недавно. В удобных комнатах стоят двухъярусные кровати с чистым бельём, в маленьком холле – диван и кресла, на столике разложены книжки из монастырской библиотеки, на стенах – иконы. На первом этаже – трапезная, светлая от множества окошек, хозяйственные помещения. На втором – кельи. На жёсткие кровати постелены чистые простыни. В маленьком фойе – иконы, столик с книжками, диван и кресла. Хочешь – посиди, отдохни, хочешь – вычитывай молитвенное правило.

Солнце освещало скромный восьмиугольный храм с золотыми маковками, длинную башню колокольни. Справа – крутой обрыв со следами каменной кладки. Прямо за колокольней – два крана, штабеля красных кирпичей: строительство нового собора не прекращалось даже в выходные. На самом краю примостилась пышная старая берёза. Вдали изгибалась река, в одном месте скрепляющая берега мостиком, плыла рыбацкая лодка, на другом берегу темнели бревенчатые усадьбы, на первый взгляд – жилые, а приглядишься – а они пустотелые, вдовые.

Рядом с монахинями и паломниками встала и Белла с Евсеем и Ядвигой. Перед Царскими Вратами огорожен спуск под храм. Белла всё поглядывала на ведущие вниз ступени. Что там такое? После службы узнала: источник на месте восхождения из земли праведного Симеона. Вместе с паломниками Ячевские спустились в маленький подвал. Прямоугольное возвышение посреди него закрыто деревянным настилом с отверстием. А там покоится прозрачная вода. Монахиня налила в стаканчики воды, протянула паломникам. Белла, Евсей и Ядвига по очереди выпили, переглянулись с восторгом: вода холодная и вкусная.

На стене – иконы. Горит лампада. Здесь десять сестёр читают акафисты и молятся. А кроме того, ухаживают за храмом, занимаются с сельскими ребятишками, молятся, готовят к изданию духовные книги…

В одиннадцать вечера сестра Наталья погасила в комнатах свет, и Белла провалилась в сон. День Святой Троицы встретил Ячевских погожим утром. С востока надвигалась дождевая туча, а на западе Божьей высотою простирались открытые небеса. Заморосил слепой дождь, а рядом, рукой подать, выгнулась необычайно яркая радуга, за ней – вторая, а сверху – отблески третьей.

Зазвонили колокола, созывая народ на праздник Святой Троицы. В село на машинах и автобусах съехались на праздник верующие. Много молодёжи и детей. Белла с детьми поспешила в церковь, чтобы понять – что это такое – служба Богу, почему она стала нужна ей? Она видела, как люди исповедуются и причащаются. Как серьёзны и вдохновенны священники. Чувствовала, как, слушая пение монахинь, она забывала обо всём и отрешалась от суетных проблем. И верила, что Бог милосерд, что Он не оставит её погибнуть от грехов… Для неё церковь оказалась возвращением в давно забытый, но самый родной дом детства, найденный после потери вновь.

Служба закончилась, и Белла подошла к одному из местных священников, чтобы спросить, может ли он окрестить её, Ядвигу и Евсея. Да не просто подошла – пала в ноги. Тот, поговорив с нею, с её детьми, окрестил их вместе с младенцами, которых привезли из соседних сёл три пары молодых родителей. Для церковного поминовения Белла выбрала себе имя святой мученицы Исидоры Тавенской, Христа ради юродивой, Евсею – имя священномученика Евсевия, епископа Самосатского, Ядвиге – имя святой мученицы Христины Тирской.

Когда Ячевские вышли из Дома Божьего, они несли в себе не только то, что было в них прежде, но и нечто новое, похожее на свежее выбелённое полотно. Белле открылись новый простор, новые дали, сулящие бесконечность; новые чувства, среди которых царила умиротворённость… Душа её жаждала чистоты.

Возле опустевшей церкви Белла увидела тоненькую немолодую монахиню со светлыми глазами, терпеливо стоявшую у дверей, и внезапно спросила: «Как Вы живёте?». Та, перекрестившись, ответила смиренно: «Трудно, но благодатно». Поклонилась ей и в церковь по ступеням поднялась.

А Ячевские поехали обратно. Дорога обратно показалась им короткой, хотя это были те же восемь часов. Маятно было ехать туда. Обратно – легко. Белла думала над словами монахини: трудно жить по заповедям Божиим, трудно… Но благодатно!

Через неделю Ячевские исповедались, причастились и решили остаться в той новой жизни, которой одарил их святой праведный Симеон Верхотурский. Белла не узнавала ни себя, ни окружающего мира, ни людей, ни собственной души – настолько иначе заиграли её чувства, её понимание бытия. Вместе с детьми углубилась она в церковную жизнь, словно в полноводную реку с целебными водами, утоляющими жажду… и совсем забыла о Викентии Гросрюке. И вдруг – звонок. От него, попавшего в омут ведьмы! Не желавшего выплывать! Она не смогла бы прийти к нему, как любовница… но как старый друг, с обновлённою тёплою душою – пришла бы. И отлепила бы его от чёрной гидры, чертознайки с лживыми холодными прозрачными глазами. Но забоялся Кеша. Утёк болотной жижей в подготовленную для него топь. И тогда, уложив детей спать, Белла встала перед зажжённой лампадой и долго молилась Господу и Матери Его Пресвятой, и святым мученикам Киприану и Иустинии. Легла за полночь, но спала плохо. Когда просыпалась, повторяла кратко: «Господи, спаси Викентия…». Утром разболелась дико голова, но Белла терпела, готовя завтрак, собирая детей в школу и в детский садик, сама готовясь на работу. Что такое головная боль? Ерунда! Пройдёт! Люди-то вон как мучаются: слёзы и пот по всему телу… И Белла терпела. Изо всех сил.

Пришла на работу. Галина Забильская с утра сверкала сбывающимися надеждами, но Белла настолько погрузилась в составление сборного плана мероприятий на будущий культурный сезон, что не заметила чужого блистанья.

А Галина Артуровна, едва дождавшись пяти часов вечера, помчалась к потомственной ведьме Леане. В сумочке она несла фотографию мужчины, которого выбрала себе в спутники жизни. Ах, неужели её мечта сбудется и в прибранную приватизированную квартирку одинокой женщины войдёт предмет её вожделений, мужчина, который будет её любить и желать столько лет, сколько она пожелает, и так сильно, сколько она захочет?!

Пока она спешила к дому Диановой, сама «порчельница» сидела за компьютером и внимательно читала газетную рекламу рода ей подобного и потому заслуживающего её признания.

Как хорош этот еженедельник – «Аргументы и Факты»! Распространяется по всему миру! И в каждой области – вкладыш со злободневными местными новостями. Вот и в местном «АиФе» она с неожиданной приятностью наткнулась на рубрику «Дословно», в которой некая троица сладко пела о прелестях новой бесовской приманки, призванной погубить всякого, кто обманется и последует за льстивыми, коварными проводниками.

«Фалунь Дафа – мудрость Востока! – пела троица духовных Леаниных родственничков. – Теперь моя жизнь целенаправленная, более организованная и упорядоченная. Есть и стабильная работа, и доход. Ушли страхи и сомнения».

Леана удовлетворённо кивала: «Как же, как же! Помощь духов! Сперва заманить, затем растерзать. И никаких комплексов».

У, какой, оказывается, АиФ! Под бесом тоже ходит! Молодец!

«А в православии главное – с бесами сражаться! – злобно подумала Леана. – И каяться перед мужиком в платье! Святые они! Да такие же, как я! И хуже! Вот отлично энергией от икон подпитаться. И клиентов заморочить иконами и Распятием. Пусть они причастятся: это ж такая сила! Сожжёт изнутри – и вся расстановка… Эдил в таких случаях бьёт хвостом и щекочет меня в животе: недостойное причащение для беса – будто сладкая ягодка! Глупые людишки! Вы и не знаете, к кому бежите спасаться, когда бежите к нам! В смерть свою вечную бежите! А к Распятому мы вас не пустим. Не-ет!».

Фалунь Дафа, мудрость Востока, тех же корней, из того же омута. Вон она чего обещает: и сверхъестественные способности, и здоровье и вечную молодость. Надо просто освоить пяток упражнений цигун и книжку почитать. Истина, Доброта, Терпение! Гармония и честность!

«Это они у хаббардистов-сайентологов спёрли, – с уверенностью отметила Леана и усмехнулась. – А вообще, тоньше надо, господа, тоньше!».

Леана вздохнула и слепила газетные листы снова в одну пачку. Тоньше надо, господа, тоньше. Тогда и паства к вам кинется, как плотва на мормыш… или чем там они питаются…

На часах уплывало в прошлое время… Через четверть часа придёт «барыня» Забильская. Куда подевался ассистент? Пора готовить рабочее место. Она крикнула его имя и, когда в гостиную ткнулось бледное, заросшее неаккуратной бородёнкой, лицо, раздражённо дёрнула уголком губ и велела поставить в кабинет свечи, включить торшер, задёрнуть шторы. И побриться, наконец! Что за новшество такое – борода? Не борода, а ерунда! Старообрядец какой-то, а не ассистент современной ведуньи!

До знаменательного звонка, несущего пятьдесят тысяч рублей, Гросрюк успел выполнить все задания ненаглядной драконьши своей уязвленной души. Даже побриться. И в ожидании встал у дверей, изображая из себя идеального швейцара. Наконец, клиент прибыл. Его с отменной предупредительностью доставили в кабинет ведьмы, занявшейся любовной магией. Как обычно, Гросрюк встал на страже у дверей – невидимый, но внимательный.

Когда взаимные приветствия истекли последней каплей из фужера, началось действие – обряд приворота вуду. Галина Артуровна зачарованно следила за каждым движением колдуньи и трепетала: счастье близко! Её начальник, любящий муж, отец троих детей и, по слухам, четвёртого в начале августа, станет её собственностью!

Фотография Кирилла Тихоновича Шорохова, зам начальника управления культуры, пришита красными нитками к пустолицей голове куклы. Булавки воткнуты в грудь и в лоб, чтобы одурманить сердце, затуманить мозг. Чтоб не почувствовал подмёныша, не помыслил скинуть оковы, которые набрасывает на него ведьма колдовством вуду. Чтобы принадлежал Галине Артуровне телом и духом, и вечной душой, на руках её носил, прихоти исполнял, жарко обнимал и не мог найти в себе силы выпустить её из объятий…

Наконец, Леана откинулась на спинку стула, сбросила руки плетями вниз. Эдил, который правил ею в ритуале, измотал её. Заметив бессилие обожаемой женщины, Гросрюк вежливо, но твёрдо выпроводил клиентку в гостиную, предложил на выбор оккультные книги и вернулся в кабинет – напоить, уложить, укрыть, задуть свечи и не надо ли ещё чего-нибудь?

«Барыня», взбудораженная процессом колдовства, а более – ожидаемым его результатом, – сперва не могла заставить себя взять в руки выложенные на журнальном столике книги, а затем её привлекла яркая обложка с фотографией непременных средневековых рукописей и горящих свечей в роскошных подсвечниках. Она прочла заглавие. «Славянские обереги и заговоры на все случаи жизни». Здорово! А конкретно? Галина Артуровна нашла аннотацию. Поглядим…

«Многие из нас недооценивают силу оберегов и заговоров, а ведь это поистине уникальные, чудом уцелевшие формулы древних языческих заклинаний! В книге собран богатейший материал по многочисленным первоисточникам: заговоры любовные, свадебные, от болезней, хозяйственные обереги от нечистой силы, от невезения, от сглаза и наговора и прочее».

Вожглось в Галине Артуровне всё её существо: да! Ей нужно знать славянские заговоры и обереги! Как она без них прежде жила?! Вот почему у неё ничего хорошего в жизни не случалось! Она не знала заклинаний языческих! Если б знала, давно бы счастливо жила! Непременно купить книгу!

Ой! Тоже на переплёте свеча зажжённая! «Заговоры и молитвы от болезней, несчастных случаев, сглаза и недобрых людей». Ух, ты! Необходимейшая просто книга!

«Хочу, хочу, хочу! – вопила про себя Галина Артуровна. – Это мне, это для меня! Мне нужна защита! Страсть! Свадьба! Деньги! Эх, почитала бы всё это Белла Ячевская! Поняла бы, что её Христос ни денег, ни мужика ей не даст. А жизни после смерти, может, и нету вовсе! Кто её видал, эту жизнь после смерти? Надо, как я, к ведьме бежать».

Она подтянула к себе обе книжки. Они у неё будут настольными. А что? Белла, между прочим, таскает при себе молитвослов, карманное Евангелие и складень из трёх икон. А она, Галина, будет таскать амулет и книгу заговоров. Кто во что верит, тот то и получит.

Пока последнее слово думала, прямо ей в душу брызнуло: «Наталья Степанова. Календарь-оберег здоровья». Без крепкого здоровья-то как? Она перелистала перекидной, на пружине, календарь с иллюстрациями известных русских художников. На каждой странице – тексты с «защитными заговорами» от болезней и бед, для обретения благополучия, любви и счастья. Отмечены православные праздники, народные приметы, обычаи и поверья.

Вот так календарь! Путеводная звезда!

Солянка какая-то… И Божие, и бесовское… С другой стороны, Божие ведь есть! Тут и Белла Ячевская не придерётся, всё есть: и Отец, и Сын, и Святой Дух. И ещё «ныне и присно, и во веки веков, аминь»… Белла, конечно, поспорит, скажет, что эти слова – от дьявола, что губят они, а не защищают… А кто её слушает? Точно не Галина Забильская!

Ладно. Обойдёмся пока без подозрительного календаря. А вот это что-то явно церковное, как любит Белла. Открытки-обереги от той же знакомицы-знахарки Натальи Степановой. Вездесущая какая! Ну, чисто грипп! Сорняк плодовитый. Ей кто-то возле уха сидит, шею хвостом обвил и шепчет, шепчет, нашёптывает, пока голова не заболит.

Тут в гостиную маслом влился Гросрюк.

– Почитали? – вежливо спросил Гросрюк. – Интересно показалось?

– Очень-очень! – с энтузиазмом закивала Забильская. – И некоторые – понахальничала –отобрала для себя. Не скажете: их можно приобрести?

– Э-э… я сейчас улажу этот вопрос.

После консультации с хозяйкой Гросрюк принёс лист бумаги, на котором аккуратным, понятным почерком красовалась сумма услуг. Самому Гросрюку цифра показалась феноменальной. «Барыне», судя по побагровевшему лицу, тоже. Однако, никуда не денешься. Не хватало только ведьме за услуги не заплатить! Потом страха не оберёшься, слюни ужаса устанешь с подбородка вытирать. И Галина Артуровна с торопливой покорностью распотрошила сумку в поисках кошеля. И безропотно заплатила, едва не плача, негодуя, страшась и одновременно млея от предстоящего ей счастья с настоящим мужчиной, предметом её мечты Кириллом Тихоновичем Шороховым. С Кирей. Кирюшей. Кирильчиком. Без него – ах, ах! – ей остаётся серость заполошных будней, пиявки необходимых неприятных дел, несносное чудачество старческого злопыхательства соседей.

Забильская собрала в пакет книжки, открытки, амулет. По привычке зыркнула по комнате: нет ли где соблазнительной мелочёвки, которую бы следовало тоже прикупить. Леана, заметив её рысканье, не растерялась и вежливым усталым голосом, томно держа ладонь на открытом лбу, предложила ей на выбор любой магический предмет за тысячу рублей: ритуальное кольцо, браслет, подвеску, серьги, баночку с костяным порошком. Выбор клиентки пал на подвеску и, удовлетворённая сеансом колдовства и приобретениями, Галина Артуровна расплатилась и, наконец, исчезла из квартиры ведьмы Леаны Диановой. Чародейка улыбалась и лоснилась от удовольствия: какой барыш! Баба Матрёна узнала б – вот бы плясала, скакала до потолка, чёрной галкой бы кружилась, демона своего прославляя, благодаря. Эдил, Эдил! Ты прелесть среди падших духов! Я падаю вместе с тобой, награди меня за это! Я тоже мучить хочу! Всех врагов своих! И тех, кто мог бы ими стать!

Разнежившись, Леана поцеловала Гросрюка по-настоящему, как любовника, и увела его в недоступное прежде святилище – спальню. Что было с Гросрюком! Он падал замертво от счастья, замешанного на боли и страхе, и ему казалось, что жгучее, пряное это счастье – цель и край всей его жизни; испытав его, несложно потерять без сожалений жизнь.

То, что больше никогда Леана не дозволяла страстному поклоннику переступать порог спальни, уже ничего не значило. Это произошло! И в этом смысл бешеного влечения Гросрюка: это было. Чудо нельзя превращать в привычку…

Наутро после обряда вуду Забильская появилась на работе с блистающими очами и задорной улыбкой. Кабинет, который она делила с Беллой Ячевской, пропитался дорогим парфюмом. Белла дивилась, но молчала, погрузившись в работу, пока случайно не заметила в руках коллеги белые открытки с медальонами-портретами и текстом, расположенным наподобие стихотворного.

– Галь, это у тебя что? – поинтересовалась она. – Поздравительное или кулинарные рецепты?

В ответ прозвучало снисходительное фырканье и восторженное описание снов Пресвятой Богородицы: каждый, мол, сон защищает человека от сглаза, порчи, энергетической атаки и обеляет его перед Высшим Судом. Надо лишь каждый день читать, не забывать. Белла всплеснула руками.

– Ну, ты даёшь! Из огня да в полымя! Ты бы лучше с таким постоянством Богу молилась и в церковь ходила, Галь! Ну, что ты такое опять притащила? Гадость какую-то!

– Между прочим, это великая целительница! – огрызнулась Галина Артуровна. – Это Наталья Степанова написала! Я ей, между прочим, полностью доверяю! Она душу и тело лечит!

– Чем лечит? – негромко спросила Белла.

– Заговорами и молитвами, как и вы, православные! – с вызовом сообщила Галина Артуровна, перекладывая на столе открытки со снами наподобие игральных карт. – И вообще, у целительниц и ведьм молитвы тоже к Иисусу Христу и Божьей Матери. Только у них сильнее, действеннее выходит.

Белла не удержалась и опять всплеснула руками.

– Да ты много ли знаешь о действенности настоящей молитвы? – с жаром воскликнула она. – Ты в церкви была? С людьми, которые на себе почувствовали милость и силу Божию, разговаривала? Сама просила? Или то, что ты хочешь, не у Бога как раз просят, а у дьявола? Галь, очнись, ты что?! Какие сны Пресвятой Богородицы?! Это глупость очередная, которую твоей Степановой нечистый на ухо нашептал! Она за эти кощунственные открытки деньги получит и популярность, а через них – гибель. Или ты воображаешь себе, что дьявол своих адептов и тех, кто к нему под крыло чёрное прибежал, любит и жалеет? Да у него ни любви, ни жалости нет, одна злоба, а вместо настоящей радости – злорадство! Чем тебе хуже, тем ему слаще, и он лапы свои потирает, когда ты слепо к нему бредёшь… Да не бредёшь уже – со всех ног мчишься! Ну не глупость ли, Галь? Хочешь, я тебе одну книжку дам, как раз там всё подробно про ангелов и демонов расписано, и поймёшь, с чем и с кем связалась!

Галина Артуровна скривилась и, заботливо сложив открытки со снами, фыркнула:

– Ну это ещё доказать надо, что у Бога лучше, чем у дьявола, и что Лариса Дианова злым силам служит! И вообще, я с тобой поделиться хотела, а теперь не хочу. Это, вообще, моё дело – куда я хожу, к кому и что делаю. Ты мне кто? Не мать, не сестра, не начальник. Даже не подружка. Мы с тобой просто в кабинете рядом сидим.

Она демонстративно взяла первую из открыток со снами и внимательнейше прочитала написанную целительницей Натальей Степановой мешанину из язычества, буддизма и постулатов католичества. Прочитав, демонстративно положила открытку в конец пачки, а саму её – на видное место. Что такое православные? Ха! У них одна истина, а у Галины Артуровны, к примеру, их три. А захочет – и другие найдёт. Чем больше истин она узнает, тем мудрее станет. Галина Артуровна не могла додуматься, что несколько истин вкупе рождают, в конечном итоге, ложь. Но как разобраться, понять это, если мир утопает в туманах гипотез, выдумок, ничем не доказанных теорий и утверждений?

С этого дня Забильская с Ячевской изо всех сил пыталась не разговаривать. Поговоришь с этой уверовавшей – и колдовство Ларисы Диановой не сбудется! А зачем Галине Артуровне это надо? Жертва вуду не должна сорваться с крючка!

Она с делом и без дела заглядывала в кабинет зам начальника культуры Кирилла Тихоновича Шорохова, поахивала, поохивала, похихикивала, носила чай, кофе – и не в пакетиках или растворимый в баночках, а настоящий листовой или молотую арабику. Хочешь мужчину – удиви его. Никогда не помешает и в случае сильного приворота.

Шорохов не узнавал сам себя. Почему он смотрит и смотрит на Галину Забильскую – даму-барыню пышных форм и явно не юного возраста, которая никогда ничем не была ему близка? Но он смотрел, когда она встречалась ему, а дома, недоумевая, не мог смотреть на жену Ольгу, на трёх своих детей – Алёну, Ульяну и Серёжу. Любая попытка прорваться через непонятные прилипчивые заросли отчуждения заканчивалась ничем. Ольга хмурилась и глядела на мужа всё обеспокоеннее и обеспокоеннее. Забильская усиливала натиск, мелькая перед Шороховым так часто, как могла, заигрывала и с восторгом убеждалась, насколько действенно колдовство вуду.

Кончено, Белла заметила манёвры Галины Артуровны, но больше ничего не сказала. Всё равно её возмущение вообще не произвело впечатления на Забильскую. Та смотрела на Беллу свысока: грех смертный? Да грех будет, если она, цветущая женщина, останется одна, без мужской ласки! У Шорохова дети? Ну, и тем более! У неё, Галины, детей нет, и она несчастнее Ольги, у которой их трое, а скоро четверо будет! Почему одним – всё, а ей, Галине, ничего?! Вот она и взялась исправлять несправедливость! И никакие нравственные бредни ей не указ, понятно? Надо брать от жизни всё, а кто мешает – прочь, и по трупам. Шорохова заполучу и никому не отдам. Особенно его законной. Все так делают: кто успел, тот и съел.

Белла смотрела на «барыню» с удивлением и сожалением. Это ж искони известная истина: прелюбодеяние и блуд разрушают не только семью, но и само государство. Да и как могут хоть что-то создать растерзанная сущность, помойка, пожары, пустыня, в которую превращается душа развратника? Так что глупо ругать строгости целомудренной терпеливой жизни…

Забильская Беллу не слушала. Гнула своё. И однажды победила. Дождалась, когда Шорохов задержался на работе на полчаса, заглянула к нему в кабинет, подобралась к нему, вонзая в него пристальный жадный и жаркий взгляд… и всё. Жертва пала к ногам жрицы… или как ещё можно это назвать. Прелюбодеяние Шорохова случилось на рабочем месте, и ликующая «барыня» в тот же вечер отвела пленника вуду к себе домой, на улицу Урюпинскую, дом 54, квартира 89. К жене и детям Кирилл Тихонович не вернулся: не смог. Управление культуры целый месяц терзал шквал пересудов, обсуждения, осуждения, презрения и зависти. Хлестнуло волной и город. Как же: зам начальника Шорохов – известная фигура, лакомый, но доселе недоступный кусочек для потенциальных любовниц, жаждущих откусить нехилый кусок от сочного прожаренного бифштекса…

Теперь Галина Артуровна неизменно пребывала в самом победоносном настроении и поглядывала на свою жизнь и на жизнь тех, кто мельтешил вокруг неё, с приятным удовлетворением. Всё у неё теперь есть – завидуйте! Перешёптывайтесь! Желайте и грызите спинки стульев от невозможности достичь того, чего удалось достичь Галине Артуровне! Она – королева для желанного мужчины, а вы, вы все, и даже драгоценная семья – серые мыши в подвале пустого зернохранилища! Как не верить магии, если вот он, её результат, на Галинином диване лежит и Галинин телевизор посматривает? Потом ужинает, чистит зубы, а ночью… или вечером, если Галина того пожелает… Вот только глаза у него… пустые. Исчезло в нём что-то. А иногда – мука промелькнёт чёрным светом, и валится Шорохов без сил, а рука к телефону тянется Оленьке позвонить, с детьми поговорить. А как их видеть хочется! Обнять и не расставаться никогда!..

Потом вдруг пелена застилала серостью глаза и сердце, и он забывал, о чём мучился; помнил, что мучается постоянно, но… от чего? И казалось ему, что семья его – далеко, в прошлом, чуть ли не выдуманная им, а настоящая – вот она, в Галине Забильской, женщине яркой, задиристой, хозяйственной… Рвало его на части, да никак не разрывало. Мучился – и не понимал, горька мука его или сладка. И не перебивает ли горечь предательства сладость навязанной ему страсти? И куда делась сила духа его? Почему он тут, на Урюпинской, 14, квартира 89, а не там, на улице Бателя, дом 17, квартира 50?

Видя изредка терзания Шорохова, Белла пыталась то Забильскую урезонить, то пробиться к совести Кирилла Тихоновича. Но всё напрасно. Будто лошадь в шорах, мчался слепой мужчина по краю осыпающейся бездны, ничего не видя, ничего не слыша и только ощущая в глубине сердца, куда ведёт его отчаянный бег…

«Барыня» Забильская периодически отчитывалась перед Ларисой Диановой о своих любовных делах. Иногда приходила гадать. Выходила всегда стабильность в отношениях и финансовых делах.

Как-то ушла Галина Артуровна, с поклоном одарив благодетельницу крупной купюрой, а Леана села в гостиной, газету развернула и сосредоточенно вычитала целую страницу, не обращая внимания на покорно ждавшего Гросрюка. Наконец, глянула на него выпуклыми прозрачными глазами и проговорила, размышляя вслух:

– Как бы мне ещё ясновиденью обучиться и стать такой, как это Марина Мурадян. Читал её рекламу? Толково вроде сделано. Но не все, конечно, клюнут. Но многие, факт. На-ка, почитай, чтоб в курсе быть. Может, и тебе придётся подобную рекламу мне писать. Тётка бесплатно помогает трёмстам простым людям быстро решить проблемы с деньгами. Причина, знаешь, какая? Обиделась тётка на тех, кто не верит в её дар! На православных, то есть. Вызов бросила! Смотри, как пиарит: величайшая ясновидящая, писательница, а связи, а признание! Интересно… сколько ж она заплатила за рекламу? Сотни тысяч, наверное...

Леана прищурилась на свет, который пытался пробиться сквозь тяжёлые тёмно-зелёные шторы. Хихикнула.

А вообще… хоть рекламка и на дурака, а кого ещё нужно для афёры? Дурака и нужно. Для оккультистки сплошная коммерческая выгода! Как бы и Леане Диановой найти нечто подобное… взаимовыгодное… Но с кем? Надо поискать в городе. Должна, без сомнения, найтись некая структура, которой понадобились бы услуги одарённой потомственной ведьмы. Ведьма – тот же психолог. Только лучше. Страшнее. Не в смысле, конечно, внешности; многие ведьмы и колдуны обладают неординарной, а то и яркой внешностью. А в смысле невидимой власти над людьми. Почему бы не предложить эту власть тому, кто захочет уморить конкурента, приворожить нужного работника?..

Нет. Зачем самой искать работодателей? Пусть они сами её найдут! Нужно прославиться. Засветиться на телевидении. Все так делают. И в какой-нибудь нейтральной программе. Для начала. А потом пробиться в любую мистическую передачу на канале ТВ-3 или на ТНТ, и дело пойдёт!

Гросрюк молчал. В голове пустота. Мутная и такая же тяжёлая, как шторы. Кто-то обиделся и хочет, чтобы триста человек из нескольких миллиардов зажили беззаботно, счастливо и богато? Ему-то что за дело? Ещё какие-то три волшебных условия надо соблюсти: чтоб раньше не обладали серьёзными денежными суммами и не выигрывали в лотерее или игры; чтоб нищенствовали, и чтоб никто из чертовок вам не смог помочь. Хитро и не про Гросрюка.

Леана потёрла руки и с энтузиазмом обняла, поцеловала ассистента и в порыве внезапного вожделения вновь позволила ему быть с нею. Да, милый Кент! Бери то, что я из милости даю тебе, и умри за меня, и вместо меня в аду прими страдания вечные!


Продолжение следует...

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика