• Регистрация
МультиВход

Елизарова молитва

"Странно – теряя, человек обретает ощущение неповторимости прожитого, и соединение утраченного и настоящего рождают особую радость".

Юрий Васильевич Бондарев

 

«Ссильничали, изнахратили дочку, охальники», - на всю округу  голосила Пелагея Никитична. Она то и дело бросала злые взгляды на мужа с явным укором – почему же он сиднем перемогает боль и бездействует. Емельян Сергеевич Лужин, только что вернувшийся с охоты,  низко опустив голову, сидел на лавке. Дочь же Анна лежала на кровати и безудержно рыдала. Всё её тело вздрагивало, длинная коса свесилась до полу.

После ярмарки хорошо выпившие братья Тельновы, не жалея коней, гнали их в родную деревню. Возле реки и увидели они Анну. Та, спокойно набрав воды, собиралась идти к дому. Обезумевшие братья и сотворили своё поганое дело. Вернувшись домой, от глупости своей несусветной стали выхваляться перед матерью своей «победой» над девкой. В этом особо усердствовал старший Павел, Елизар же вообще не понятно как себя вёл.  Надежда Прокопьевна от таких новостей горестно всплеснула руками и, подойдя к иконам, стала молиться и плакать. Братья, удачно продав товар, уже орали на мать: « Жрать охота, выгребай всё из печи». Мать же, торопливо накинув на себя платок, выбежала из дома. Вдогонку ей они озверело орали: «Чо, поди в ноги падать перед Емельяном пошла, - и, ухмыляясь, добавили, – мы его не боимся. Если чо, мы знам чо с им делать». Услышав это, Надежда Прокопьевна вернулась в дом и слёзным голосом проговорила: «Вы мне боле не сыновья, живите как хотите. Хорошо, что отец не дожил». И, резко оборвав речь, выскочила на улицу  с твёрдым решением домой больше не возвращаться.

С затуманенными глазами, вдруг обессилев, она медленно поплелась по деревенской улице.  Мать Тельновых  и не удивилась вовсе, завидев ещё издали идущего быстрой походкой Емельяна, в руках у того было ружьё. Был уже поздний вечер, и два человека, прожившие с рождения в одной деревне, некоторое время смотрели в глаза друг другу, ничего не говоря. «Что хочешь, Емельян, то и делай с ними. Я из дома ушла, как прознала». И от нахлынувших слёз уже не могла что-либо внятно произнести. Получались только скомканные непонятные слова. Емельян Сергеевич с заряженным картечью старым ружьём неотрывно глядел на землячку: «Ну, за что нам, Надежда, такая оказия вышла? Пелагея моя велит пристрелить их. А ить я так и сделаю, не обессудь. Лебёдушку мою, доченьку, изверги истиранили». Не выдержала такого разговора Надежда Прокопьевна, опустив голову, ничего не видя вокруг, поплелась неведомо куда. Переступив порог дома, Емельян, ненавидящими глазами зыркнув на братьев, направил в их сторону ствол. Братья вмиг повскакали с табуреток и вытаращили на него пьяные глаза. Старший из Тельновых Павел зарыдал и закричал одновременно: «Ты чо, дядя Емельян, убивать нас пришёл?» Елизар в это время упал на колени и твердил, что женится на Анне, что она ему давно нравится и,  говоря это, непрерывно плакал. Емельян, переводя ружьё с одного на другого, и непонятно как ещё себя сдерживая, страшно заорал: «Нравится, говоришь? А по-людски почему не посватал?» Немного подумав, добавил: «А теперь с вашей помощью её, сердешную, никто не возьмёт». Подняв чуть выше головы Павла ствол, он выстрелил. Старший брат, вмиг согнувшись, упал на колени и истошно зарычал. Елизар же даже  не шелохнулся: «Убьёшь и правильно сделаешь, дядя Емельян». В дом вбежали Надежда с Пелагеей, они обе упали в ноги Лужину и голосили: «Не убивай, Емельян, может, поженятся они с Елизаром…».

 

Анна замуж за младшего Тельнова не пошла, хоть те дважды и сватались. Емельян ещё порывался застрелить братьев, но Пелагея спрятала ружьё. Он, особенно когда был во хмелю, кричал во всю избу, чтоб отдала. Жена, одумавшись, ответствовала ему так: «Тебя в тюрьму заберут, а мне чего тогда делать, погибать штоль прикажешь? Анна наша-то поубивалась-поубивалась и то поняла, что на роду написано - то и будет, трепыхаться тут нечего». И уже заметно тише добавляла: «Жить надо продолжать, Емелюшка мой сердешный». Не сразу и не вдруг жизнь лечила искалеченные души семьи Лужиных. Были, были у Анны мысли о самоубийстве, и только материны молитвы и промысл Божий уберегли её.

В семье Тельновых вышла распря. Елизар вдруг перестал ладить с Павлом: «Это ты меня подбил насчёт Анны-то. Хорошая она, я ведь её давно приглядел, а ты всё спортил, гад, не желаю тебя знать». Павел в такие моменты свирепел и кидался  в драку. Мать же  молча  брала ухват и охаживала по спинам родимых сыночков. Неспроста Елизар ерепенился. Накрепко зацепила его душу Анна, и если бы Емельян пристрелил их, то сделал бы правильно, думал младший брат. И пуще всего виня себя, стал часто напиваться. И не раз Надежде Прокопьевне  приходилось слышать раскаяние сына, даже забывшегося в хмельном бреду.

 

Жизнь она у каждого своя и только своя. Сколько в ней разностей, попробуй разбереди этот улей. Ни одному человеку на земле не понять до конца жизнь. Люди стремятся и ко злу и к добру. Трудно отвадить гордого человека от дурного поступка. Вот и в их родной деревне Кислицино злые языки стрекотали и стрекотали об Анне. Но и опять без удивления не обошлось. Парни и девчата относились к Анне хорошо, даже откровенно жалели её. А вот старшее поколение почесало языками. И как–то из соседнего села  явился во хмелю Епифан с дружками. С явным намерением поглядеть на Анну. Богатым был отец его, Евграф Кузьмич Кирпичёв, лавку свою имел. А богатым, известное дело, всё нипочём. Увидев  на гулянье Анну, Евграф раздухарился не на шутку, понравилась ему девушка с длинною косою, и  решил он завладеть ею. Анна, чуя недоброе, побежала домой, да догнали её хмельные дружки. Епифан, дыша перегаром прямо в лицо Анне, заявил: «Раз с другими спишь, то и со мной изволь».  Дружный кобелиный смех прервал невесть откуда взявшийся Елизар: «Ничего у вас, робяты, не выйдет». Вмиг несколько оголтелых парней накинулось на младшего Тельнова. Его сбили с ног и стали нещадно пинать. В этот короткий миг Анне удалось вырваться. На выручку с остервенелым криком бежали местные мужики. Епифан со своими подручными, не вступая в драку, убежали. Елизара подобрали свои деревенские и увели до дому. Крепко досталось здешнему защитнику. Три дня кряду пролежал он, не вставая. Матушка, плача все эти дни, неотступно лечила сына разными травами. А древняя старуха Ермолиха приходила и читала молитвы. Так уж повелось в их деревне - если у кого  какая беда приключалась, то тут же приводили Ермолиху… На четвёртый день стал потихоньку подниматься Елизар. И впервые за то время, как они с братом Павлом сотворили  поганое дело, ему было как-то легче на душе: «Слава Богу, в этот раз, кажись, спаслась девка. Видать есть он, Бох-то!»

Надежда Прокопьевна была и не рада и рада случившемуся. С одной стороны выходило, что спас девку её сын, а с другой - нейдёт ведь она за Елизара. «Сходились бы, да и  жили», – думала мать. Она по-прежнему боялась, что Емельян может застрелить сыновей. И в этой  нескончаемой тревоге проходила всегда и во все времена суетная жизнь.

Прошёл год и до их деревни стали доходить тревожные слухи о революции. Но особых богатеев в Кислицино не оказалось, самыми зажиточными считались те, у кого было  три али четыре коровы. Посудачили, да и перестали баять, землю-то без дела не оставишь. Только, пожалуй, тягловой крестьянской работой и спасали свои души деревенские жители от разных недобрых вестей. В особенности по вечерам в кажинном дому деревни Кислицино  взрослые становились на колени пред иконами, да и детей своих ставили.  И обращались ко Спасителю, Пресвятой Богородице, святым  угодникам, многие, очень многие при этом плакали. Чувствовали всем нутром крестьяне, что  недоброе заладилось на Руси. Да как и рука-то поднялась на Божьего помазанника, ведь что сотворили! «Теперича земля наша без благословения Божьего живёт», - твердили люди в каждом дому. А за такими предчувствиями ничего хорошего ждать не приходилось.

Вслед за революцией случилась на родимой сторонушке гражданская война. Разошлись дороги братьев Тельновых. Павел воевал за белых, Елизар -  за красных.  Вскоре и убили Павла, свои же. Односельчане впоследствии и рассказывали Надежде Прокопьевне: «Не обессудь нас, землячка. Только зверь лютой твой Павел-то был. Насильничал девок, стариков убивал. Да его и не красные убили, а свои же, не выдержали, стало быть».  Новость эту мать приняла как должное, ибо какая женщина не знает своего дитя.  Поплакав, стала жить дальше. Многие кислицинские  сложили свои головушки в не нужной русскому народу войне. Но война, слава Богу, заканчивается, и деревенские мужики стали потихоньку возвращаться. Надежда Прокопьевна вечерами долго молилась и плакала.

 

Её окно выходило видом на дорогу, а дом был так расположен, что виделась большая часть дороги, ведущей в деревню. Вот на неё-то, родимую, и глядела без конца мать младшего Тельнова. Сколько раз, завидев издали идущего человека, бежала она, первой встречая возвращающихся мужиков. Спрашивала их, уставших, о сыне: « Не видели, не встречали», - был их краткий ответ. Тут же на деревне затапливались бани, их дымок оздоравливал загрубевшие на войне души односельчан. В такие дни пился самогон и с радости и с горя. Братоубийственная война очень надолго, словно заноза, врезалась в людскую память. И не вырывалась эта заноза, да и вырвется ли  когда-либо, никто не знал. Живущим ране и ныне, и после нас это  неведомо. Ибо так устроен мир. Так в повседневной неминучей заботе прошло ещё  полгода. С утра сердце матери безудержно билось, саднило в груди. Подоив корову и выстроив в ряд глиняные горшки, стала разливать молоко. Глянула в окно и,  несмотря на то, что оно было покрыто утрешней испариной, разглядела медленно идущего по дороге человека. Дыхание окончательно спёрло, и она, обрызгав себя холодной колодезной водой, устремилась навстречу. Сначала материны ноги еле-еле передвигались по земле, затем, не выдержав, уже бежала навстречу своей кровиночке, родимцу. Худым и больным вернулся Елизар. Оказалось, что после тяжёлого ранения  долго пролежал в больнице, не надеялся  и выжить. Повидавши тысячи смертей и разного рода горестей, Елизар словно надорвал там свою душу. Мать в первые дни думала: не повредилось ли чего в разуме у сына. И, поняв материнскую боль, сын всё объяснил: «Не печалься, маманя, после войны я отхожу. Даст Бог, время залечит». Надежда Прокопьевна раньше как-то не замечала, чтобы сын говорил о Боге. Теперь же утром и вечером, подолгу молясь на образа, Елизар внешне очень спокойно говорил: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя, грешнаго. Аминь». И, немного  помолчав, добавлял: «Яко благ и человеколюбец».                       

Сентябрьский  дождь с утра  окропил стремительно готовящуюся к осени матушку-природу. Те из крестьян, кто справил себе многое по хозяйству, были более радостными, но это были те, у кого вернулись  мужики. Деревенским вдовам же не оставалось никакой радости кроме   детей. Те, хоть и были мал мала меньше, робили до полной устали. И, глядя после заката солнца на своих чад, видели вдовы, что погреба их полны картошки, и это хоть как-то успокаивало истерзанные нелёгкой жизнью бабьи души.

 

Но нынче, на миг остановившись, дождь припустил вновь, да так хлёстко, что прогнал с улицы даже самых упрямых работников. И невольно дал перевести дух  кислицинцам.

 

Емельян Сергеевич Лужин, вернувшийся с войны живым и здоровым, был назначен председателем непонятного ни для кого колхоза. Раскулачили три семьи, имевшие трёх и четырёх коров. Не хотел это делать Лужин, да приказали новые власти. Потом было велено согнать весь скот в общественное стадо. И, немного похорохорившись для порядка, вынуждены были кислицинцы устраивать новую жизнь. И когда  с каждого двора выгонялась скотина, плачь стоял по всей деревне, не выдерживали нервы даже у самых стойких. Надежда Прокопьевна, оставшись одна во время войны, нарушила своё хозяйство. Лошадей удалось продать, а вот корову свою она теперь вела в колхозное стадо. Гуляла по всей России теперь одна поговорка: «Хочешь в колхоз, вступай, не хочешь, корову отберём». «А против таких негласных лозунгов куда попрёшь?», - думала Тельнова. Настроение у людей было и вовсе непонятное. Знали они, что в других сёлах всех богатеев раскулачили и угнали в Сибирь. И все молили Бога. Емельян Сергеевич и сам толком не знал, как будет дальше, и только новые порядки заставляли председателя вживаться в непонятное до конца колхозное дело... 

 

Раньше отец  Спиридон Андреевич Тельнов рассказывал Павлу и Елизару о жившем неподалёку от деревни в лесу монахе. Павел, услышав это, убегал на улицу, а Елизар, слушая тятин рассказ, дивился. Монах этот всегда ходил в чёрном своём одеянии. Домишко у него был чём-то сродни бане. Мы с ребятишками из любопытства бегали к нему. Хорошо помню, что жил он бедно. Только ягоды, зёрна и грибы видели мы у него на столе. Когда бы мы ни пришли, он всё молился на старинные образа, а почему те были старинные, я уже опосля стал понимать. Мы, малые дети, кто смеялись, а некоторые и крестились. Знамо дело, и родителям баяли, а бабушка твоя Пелагея Никандровна внимательно меня слушала и говорила, что это Божий служка, и обижать его не след. «Если прознаю об ентом, розгами исхвощу».  Потом выросли мы и монах этот куда-то  ушёл. Мы опосля  долго туда не ходили. Я уж  женатым был, пошёл как-то в лес по грибы и наткнулся на место, где избушка-то эта стояла. Всё в точности по памяти несколько раз проверил, а домишка-то энтого замшелого не нашёл вовсе, только ямка и осталась. И вот диво так диво, грибов вокруг энтой ямки видимо-невидимо, а в серёдке лужица небольшая. И вода в ней чистая-пречистая, словно небушко. Напился я тогда водицы досыта. По сю пору помню, как коленопреклонённо молился монах о нас, грешных. Видать, есть чего-то на земле, чего мы не знам совсем...

 

Елизар в этот  дождливый день, вспомнив рассказ отца, принялся выспрашивать у матери про то место, но Надежда Прокопьевна не знала его. И пришлось в проводники брать деда Михея, мужа бабки Ермолихи. Ермолиха, эта согбенная бабка,  будучи большой молитвенницей, и благословила их в дорогу.  На следующий день после того сентябрьского дождя, ещё  затемно, отправились дед с Елизаром на поиски загадочного места. День уже перевалил за половину, а дед Михей, весь мокрый от высокой травы, всё бродил и бродил, время от времени  слегка поматывая головой, словно чему-то удивляясь. И Елизар Спиридонович уже стал сомневаться, как вдруг дед повеселевшим старческим голосом забубнил: «Вот, Елизарушка, здеся он запрятался. Я ить его насилу нашёл, заросло всё». Они стояли и молча смотрели на ямку размером с баню. Вода в ней была такою же чистой, как рассказывал отец.  Дед тут же достал из котомки кружку и напился. Взглянув на небо и довольно крякнув, дал утолить жажду Елизару. Искал же это место младший Тельнов с втемяшившейся в его голову верой. Он вдруг задумал помолиться на месте былого жительства старого монаха и попросить святых заступников, чтобы Анна его простила. « Ну чо, нашли?» - взволнованно спросила мать, когда её сын переступил порог дома. И по повеселевшему лицу его всё тут же и поняла.

 

…Прошло несколько лет. Анна и Елизар жили одинокою жизнью. И, работая в колхозе до полного изнурения, оба замечали, что их ровня уже имела детей-школьников.  Тоска легла на Елизаровы плечи непроходимою болью. И если бы не тяжёлая работа, точно сошёл бы с ума. И он  уже не пытался  что–то изменить в своей жизни. Но в Анне перемены были. Ни одному человеку на земле, кроме её самой, не заметные. Когда однажды, увидев пришедшего с войны Елизара, больного и худющего, вспомнив о том,  как он заступился за неё перед Епифаном, она простила   нанесённую ей когда-то давнюю горькую обиду. Временами ей уже самой хотелось подойти к Епифану. Но это  были те порывы,  через которые не сразу и не  вдруг  перейдёшь. Лужин же посылал Елизара на самые тяжёлые работы, на лесозаготовки.

 

Так проходила безвозвратно жизнь. Неслись по небу облака. В жизненной круговерти облаков этих самых проносится великое множество. Люди же заняты своими земными делами, попросту сказать,  суетятся. И если есть на земле добро и зло, то, безусловно, есть любовь и смерть. И если кому-то не везло, как тому же Елизару Спиридоновичу, то понимала его измаявшаяся головушка, что далеко не всем везёт в жизни. «Да и то сказать, всем в эти годины тяжко, - думал Елизар. - Хорошо, что чую тепло древних икон, хоть и потемнели они от старости, а спасают, ей-Богу спасают. Да и молитвы вечный зов лечит, иначе бы помер я, давно бы погнил на погосте. В этом мире сложности кругом, в этом мире гнёт нас суета. Вот если бы в моём доме была Анна… но такую мечту не вышептать,  не выкричать нельзя». И он заплакал по-мужски скупо. А мысли не закончились - они продолжались. Вдруг, посмотрев на яблоню, на её тяжёлые красивые склонившиеся ветки, он сорвал одно и, ощущая слёзный привкус, захрустел, думая о том, что завтра будет одно и то же.

 

Девушки на селе, как водится, подрастали. И в него, тридцатилетнего мужика  Елизара Спиридоновича, влюбилась одна такая. Он и так и эдак отмежовывался, но настырной оказалась веснушчатая Галина Сумарокова. Совсем не давала проходу Елизару. Вот тогда-то, дождавшись ночи, и пошёл он до Анны. Одному Богу известно, о чём говорили Елизар с Анной. А только та самая ночь соединила их. И сказочнее той божественной волшебной ночи им, дожившим, до тридцати лет, ещё ни разу не доводилось пережить. А через год и семя Елизарово с Анной увидело свет Божий. Его босые ножонки с маминой помощью ступали по земле и назван был первенец в честь деда. 

 

…По утрам на деревне затапливаются русские печи. Из кажинного дома или старенькой избёнки из трубы вьётся дымок. Готовят женщины вкусное хлёбово, пекут пироги. Готовится и пойло для скотины.

 

И посреди утра, поставив чугуны в печь, Анна  вдруг присела на лавочку. Она отчётливо слышала, как сопят два их сына, Спиридон и Емельян, а вот дочка Дашутка спала очень тихо. Вдруг заскрипело крыльцо, и в избу вошёл Елизар. В руках у него был ухват с новым, только что выструганным черенком: «Вот, Анна, соорудил, тебе ведь надо. А мне всё неколи было». Он, улыбаясь, говорил, что-то ещё, но Анна и слышала и не слышала его. Так бывает в жизни. И чего только в ней не бывает за суетностью лет...   

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика