• Регистрация
МультиВход

НАЧАЛЬНИК ТИШИНЫ, или ГОСТЬ КАМЕРЫ СМЕРТНИКОВ. Главы 7,8,9 и 10

Глава седьмая.

Мамаша

Поднявшись на нужный этаж одного из сталинских десятиэтажных домов на Краснопресненской, Влас с силой надавил на серую кнопку звонка. За мощной железной дверью раздалась трель механического соловья.

Отворила дверь худенькая женщина, лет сорока, миловидная, но с явными следами порока на лице. Десять лет заключения научили Власа видеть на лицах эти следы. "Ничего себе, красавица, - присвистнул про себя Влас, - и не брюнетка вовсе...".

- Не стесняйся, молодой человек, входи, - знакомым писклявым голосом пригласила женщина. - Ты ведь Влас? Это ты звонил по объявлению?

- Я, - ответил Влас и перешагнул порог.

В просторной прихожей царил полумрак. Кроме вешалки, там стоял маленький круглый столик и два стула. Над столом висела лампа с безвкусным бордовым абажуром, на стене - огромная фотокопия картины "Даная" в багетовой раме под бронзу.

- Садись, дружок, - развязно-игривым тоном предложила хозяйка, указывая на стул, и сама села к столу.

Влас повиновался. Будто заправская фокусница, женщина ловко извлекла из под столика фотоальбом и распахнула его.

- Выбирай. Ты каких любишь? Вот у нас Натали. А вот Леночка. Верочки сейчас нет, пропускаем, но зато посмотри, какая Анжелочка! Ты посмотри только, - говорила хозяйка листая перед носом Власа альбом с фотографиями.

Влас оттолкнул альбом и резко сказал:

- Каких я люблю, у вас нет. Слушай, подруга, что это за театр? Ты выдаешь себя в объявлении за чернобровую красавицу Василису Прекрасную, а на деле что? Посмотри на себя-то! Да еще суешь мне каких-то Анжелочек!

Влас встал и решительно направился к выходу.

- А, вот в чем дело, а-ха-ха-ха-ха, - закатилась женщина, приведя Власа в замешательство.

- Поняла, поняла, ха-ха-ха, ой не могу, - она даже прослезилась от смеха, - ты что, вчера на свет родился? Дай мне угадать: ты - поэт! Да? Или художник! - торжествовала хозяйка. - Садись, садись я тебе все объясню. Будет тебе и Василиса Прекрасная.

Влас нехотя вернулся к столу.

- Слушай, поэт. Я - мамаша. Повторяю, ма-ма-ша! Я не Василиса. А Василиса у нас и впрямь есть. Только, кроме нее, других таких василис тут чертова дюжина. Серьезные люди, а не такие поэты, как ты, это прекрасно понимают. Просто у твоей красавицы имя самое подходящее для рекламы, а реклама это что? Правильно, двигатель торговли! Забыл что ли, чему в институте учили? Да и сам посуди, не может же порядочная девушка со всеми подряд клиентами по телефону болтать, у нее дела поважнее, - мамаша подмигнула, - для таких разговорчиков я существую. Понял, поэт!? - Она снова подмигнула и хлопнула Власа по плечу. - Ну что, Василису хочешь? Валяй! Значит, объясняю: деньги мне, удовольствие тебе. Годится?

Мамаша достала сигарету и закурила, обдав Власа приторным дымом дорогих сигарет. Дрожащей рукой Влас вынул из кармана зеленый комок стодолларовой банкноты и поскорее бросил его на стол, чтобы мамаша не заметила дрожание рук. Женщина развернула сто долларов, бережно разгладила их, потом потрепала, потянула, посмотрела на свет и, одобряюще взглянув на Власа, объявила:

- Пойдет. Не фальшивые. Что, на все? Или сдачи дать?

- Сдачи не надо, - раздраженно пробурчал Влас.

- Ну вот и чудненько. Твои - два с половиной часа. Пойдем, - вставая, позвала мамаша. - Приятного тебе отдыха. Ты к нам еще приходи. Наши девочки поэтов ох как любят, - и она кокетливо повела глазами.

Взяв Власа за руку, мамаша устремилась по длинному коридору.

"В прошлом огромная коммуналка была, а теперь они ее скупили под бедлам, - думал Влас оглядываясь по сторонам. - Вон, сколько комнат: раз, два три, четыре, пять, шесть... Двери все обиты, как входные, для звукоизоляции...".

- Да ты не озирайся. У нас в это детское время почти никого не бывает. Только такие поэты, как ты. А люди солидные ближе к ночи заглядывают, - хихикнула мамаша.

Пройдя в самый конец коридора, она широко распахнула дверь и заталкивая Власа в комнату в очередной раз пошутила:

- Вот он, сказочный дворец нашей Василисы Прекрасной!

Дверь захлопнулась.

 

 

Глава восьмая.

Милиционер

 

- Вы будете священник Понтий, в гражданской жизни Понтий Доримедонтович Копьев? - обратился милиционер к спускавшемуся по ступенькам храма отцу Понтию.

- Я... - опешил отец Понтий. - А в чем, собственно, дело?

Милиционер улыбнулся, крутанул правой рукой черный лоснящийся ус и продолжал:

- Господин Копьев, дело в том, что мне необходимо срочно с вами поговорить по делу, имеющему прямое отношение к нашему ведомству.

Отец Понтий уныло вздохнул, подумав про себя: "Не достаточно ли сюрпризов на сегодняшний день? Еще мент какой-то странный. Усы, бородка. Что, им в милиции теперь разрешают не бриться, что ли? Прямо д’Артаньян какой-то. Хорошо, хоть Мила ушла раньше...".

- Ну что же, если вам угодно, господин милиционер, давайте пройдем в храм, в мою комнату, там и поговорим спокойно.

- Нет, святой отец, в храм мне невозможно. У меня оружие и вообще... Не мне вам церковный устав преподавать. В храм ведь нельзя с оружием входить.

- Что же вы предлагаете?

- Я вас провожу. Вы на машине?

- Да. Она у меня тут через два двора запаркована.

- Вот и пойдемте, а по дороге поговорим.

Отец Понтий замялся:

- Простите... Хотелось бы все-таки... Я ведь вас первый раз вижу. Понимаете?

- Понимаю, - саркастически улыбнувшись, ответил милиционер и распахнул перед самым лицом отца Понтия удостоверение.

Отец Понтий ознакомился с должностью и офицерским чином милиционера, потом внимательно сличил фотографию с внешностью стоявшего перед ним. "Действительно, он", - подытожил отец Понтий.

- Как будто все в порядке. Слушаю вас внимательно.

Милиционер спрятал удостоверение, и они пошли.

- Говорить мы будем с вами, святой отец, о том, - мягко повел беседу милиционер, - что нужно быть бдительными. Очень бдительными.

Отец Понтий приостановился и непонимающе посмотрел на собеседника.

- А вы не удивляйтесь, не удивляйтесь. По городу разгуливает опасный преступник, беглый убийца, рецидивист Влас Александрович Филимонов... - милиционер выразительно посмотрел на отца Понтия и, делая ударение на каждом слове, сказал: - Вам, между прочим, хорошо известный! А вы что? Где ваша бдительность, господин святой отец?

- Вы шутите что ль?.. Или серьезно?.. - настороженно спросил отец Понтий и осекся.

- Я, Понтий Доримедонтович, более чем серьезно. Какие могут быть шутки, когда вот в эту самую минуту, пока мы тут с вами мило прогуливаемся, Филимонов, возможно, совершает новое зверское преступление. Может быть, насилует какую-нибудь невинную девушку или еще что-нибудь похуже... Вот в эту самую минуту! Понимаете, Понтий Доримедонтович?

- Признаться, не совсем я вас понимаю... Я-то тут причем?

- Понтий Доримедонтович, только вот этого не надо, - недовольно замахал указательным пальцем милиционер, - мы ведь с вами серьезные люди. Вы, конечно, с милицией общаться умеете. Многое про нас знаете, - тут милиционер понизил голос, - но и мы ведь про вас о-о-очень многое знаем, про ваше прошлое.

Отец Понтий залился алым румянцем:

- Что вы от меня конкретно хотите?

- Понтий Доримедонтович, к вам сегодня приходил Филимонов, ведь так?

- Приходил.

- Зачем?

- Откуда мне знать? Похоже, он не ко мне приходил, а просто в церковь. Он и не знал, что я священником стал. Да и я, честно говоря, никак не ожидал его так вот встретить...

- Вы не знаете зачем он приходил? А мы знаем! Он приходил предложить вам соучастие в похищении ценных церковных предметов вашего храма. Ведь ваш храм охраняется государством?

- При чем тут это?! Какое там соучастие! Я вам говорю, что Филимонов не ко мне шел. Он к Богу, он в храм к батюшке шел... Исповедаться хотел. А то, что он меня встретил, - это случайность, понимаете, случайность! - повысил голос отец Понтий.

- Ай, ай, ай, господин Копьев. Случайность!? Во-первых, вы, как служитель культа, прекрасно осведомлены, что случайностей не бывает, а во-вторых... Во-вторых, дорогой Понт, ты запираешься.

Отец Понтий чуть не споткнулся.

"Вот лукавый! Не мент, а исчадье ада! - с ужасом думал священник. - И откуда он взялся-то!? Кличку он мою, видите ли, знает? Ну и что? Если разбираться, кто кем раньше был, то полстраны посадить нужно. А посадить ты меня не посадишь! Руки коротки. Да и генерал Сотников меня в обиду не даст. Мы же с ним обо всем по душам говорили. Все в прошлом. Откуда же этот взялся!? Господи, помоги от него избавиться".

Стараясь не выдавать волнения, отец Понтий попытался внести ясность в разговор:

- Господин милиционер, я не понимаю, почему вы меня оскорбляете. Мы уже десять минут с вами разговариваем, а вы так и не изволили уточнить, что конкретно от меня требуется.

- Вот это другой разговор, многоуважаемый отец Понтий, - обрадовался милиционер. - Требуется самая малость. Формальность. Подписать ваше собственное Заявление в следственные органы, что к вам сегодня приходил беглый уголовник Филимонов, что он вас шантажировал и предлагал соучастие в преступлении, предусмотренном соответствующей статьей Уголовного кодекса Российской Федерации. Еще вопросы у вас есть?

Отец Понтий зло рассмеялся:

- Так я и поверил, что Филимонов сбежал. Оттуда не убегают. А кто убегает, по Москве не разгуливает. Вы что, парню чье-то дело повесить хотите? Я вам в этом не помощник!

- Понтий Доримедонтович, - мурлыкающим тоном заговорил милиционер, - не горячитесь. Вы что "Следствие ведут знатоки" вспомнили? Какое дело мы хотим ему повесить? Может быть, вам документ показать, что Филимонов числится в розыске?

- Повторяю, - перебил отец Понтий, - я вам не помощник. Врать я не буду! Лжесвидетельство подписывать не буду! Спасибо, что проводили. Вот моя машина. Честь имею кланяться. Поищите кого-нибудь другого!

- Гражданин Копьев, другого мы искать не будем. Мы уже вас нашли! - железным голосом отчеканил милиционер, доставая из папки ордер на арест. - Вы арестованы по обвинению в соучастии в преступных группировках, незаконных операциях с нефтью, продаже алмазного фонда страны, соучастии в организации преднамеренных убийств... Продолжать? Или вы думаете, всq уже в прошлом? Конечно, вы теперь у нас в церковники заделались, и, по-вашему, по-церковному, может быть, всq и в прошлом - покаялся и гуляй, голубчик, - но по-нашему закону вам отсидеть придется, гражданин Копьев!

Отец Понтий молчал.

- Понтий Доримедонтович, да поймите вы, наконец, что не враги мы вам, а друзья, - милиционер сменил железный тон на ласковый. - Вот и генерал Сотников вас уважает. Ну, не можем же мы ждать, пока каждый уголовник снова людские души губить начнет. Нужно же наносить упреждающие удары, для профилактики, так сказать. А начнем копать прошлое Филимонова, связи и так далее, многие достойные люди пострадать могут. Такие как вы, например. Кому это нужно? Ну, святой отец, не о чем тут и говорить. Ставьте подпись на заявлении, и я рву ордер на ваш арест.

Отец Понтий, посмотрел на милиционера страшным взглядом, так что тот отшатнулся.

- Где заявление?! - Проревел священник.

Милиционер ловко достал лист бумаги и, положив его на папку, угодливо поднес отцу Понтию.

- Ручку!

Милиционер шустро извлек ручку из внутреннего кармана кителя.

Отец Понтий взял ручку и задумался. Было похоже, что он молится. Через минуту он тихо и грустно сказал:

- Вы сами этого требуете. Один раз я согрешил перед Власом. Но сейчас во всем виноваты вы. Я умываю руки.

Сказав это, священник дрожащей рукой поставил подпись в нижнем углу заявления. И потом, сунув по ошибке ручку милиционера себе в карман, быстро зашагал к машине.

Сияющий милиционер крикнул в след:

- Спасибо вам за помощь, отец Понтий! Мы вас не забудем, никогда не забудем! Ордер я уничтожаю, смотрите! Живите и служите спокойно, святой отец!

А потом, зло улыбнувшись, добавил тихо:

- А вот руки-то ты не отмоешь, висельник.

 

 

Глава девятая.

Из дневника Василисы

 

29 января 2002 года.

Сегодня утром встала рано, в семь часов. Странно, но спать больше не хотелось. На душе было предчувствие, что должно совершиться что-то очень важное. А что?.. Свет из окна казался каким-то легким-легким, серебристым, как в детской сказке.

Потом все вернулось на свои места. Сначала стало мерзко и стыдно за себя. Вспомнился вчерашний вечер. Потом стало грустно. Если бы могла, я бы кошкой выла...

Вспомнила нашу кошечку Снежанку. Вспомнила маму, дом. Поплакала. Написала письмо маме. Опять все наврала. Бедная моя мамочка, если бы ты только знала, что Василек твой уже завял, затоптан в грязь башмаками. Нет, этого ты не узнаешь. Никогда! Никогда я не скажу тебе этого. Ты ведь не перенесешь. Думай, что у твоей дочурки все хорошо, все прекрасно, все лучше всех! А вдруг я вырвусь еще из этой грязи, мама?

 

Сходила, отправила маме письмо авиапочтой. Когда вернулась, мамаша предупредила, что звонил какой-то ранний клиент и, чтобы мы, то есть те девчонки, кто был дома, приготовились на всякий случай. Клиент обещал приехать. А если он меня выберет? Это что ли то "важное", чего так ждало сердце?

Мне страшно жить. Крылья сломаны. Это - приговор. Разве можно что-нибудь изменить? Жизнь кончилась, не начинаясь. Я все чего-то искала, чего-то ждала. Вот завтра будет лучше, вот завтра... А оказалось, что все лучшее было раньше, в детстве, и ушло безвозвратно. Я все ждала близкого человека, все искала его. Не там искала? Может быть, не там... Искала я любовь настоящую, а нашла продажную. Была у меня мама, а теперь "мамаша".

А если и меня кто-то искал или ищет? Разве здесь он меня найдет? Разве здесь он станет меня искать? Господи, где я? Да я ли это? Я. Усталая, раздавленная, отравленная, мерзкая, но - я... И никуда мне от себя не деться. Пожалуйста, найди меня, кто-нибудь. Тот, кто ищет, найди меня.

Может быть, нужно замолчать? И вдруг раздастся его голос. Очень тихий и слабый. Ведь и тот, кто ищет меня, тоже устал и изранен. Он долго шел, очень долго. А я так суетилась, так шумела, так взывала о помощи, что слышала только собственный крик и не слышала его голоса. Кто-нибудь, пожалуйста, найди меня. У меня нет больше сил ждать.

 

Забежала Анжелка. Она подслушала. Говорит, там какой-то сумасшедший клиент приехал и требует именно меня! Поэт какой-то! Ужас! Главное, днем! При свете. Как стыдно! Кому молиться? Куда бежать? Может быть, убить себя... или его? Не смогу, а то убила бы того, самого первого... - Князя! А может быть, смогу? Смогу!

 

 

Глава десятая.

Встреча

 

В коридоре послышалось хихиканье мамаши:                     - ...люди солидные ближе к ночи заглядывают.

"Ведет! - поняла Василиса. - Ну веди, веди его сюда".

Василиса отложила дневник и, как в кино при замедленной съемке, достала из своей кожаной сумочки выкидной нож. Нажала кнопку. Пружина выплюнула блестящее лезвие. Несколько секунд Василиса смотрела на нож, как удав на флейтиста, а потом резко метнулась и прижалась к стене, рядом с входом в комнату, чтобы вошедший не увидел ее за дверью.

Дверь распахнулась. Мамаша с очередной глупой шуткой втолкнула какого-то парня и захлопнула дверь. Парень стоял почти посередине комнаты, спиной к Василисе, и беспомощно мял руки. Василиса бегло осмотрела его со спины. Ее взгляд упал на завиток русых волос выбившихся из-за розового уха. "Вот сюда, за ухо, ударь его", - оглушил Василису внутренний голос. Но это не был ее голос. "Чей это знакомый противный голос?" - подумала она. "Ударь его ножом за ухо, под завиток", - настаивал голос. "Это голос Князя! - догадалась Василиса. - Я что, с ума сошла?!".

- Будь ты проклят, Князь! Будь проклят! - зашептала она голосом, полным ненависти, и со всей силы ударила ножом по стене, к которой прижималась спиной. Лезвие хрустнуло и со звоном упало на пол.

Влас вздрогнул и оглянулся. Перед ним стояла она (!), та самая Василиса, которую он хотел увидеть, которой он жаждал рассказать про Гостя. "Бывает же такое, - думал Влас. - Как будто мое воображение материализовалось. Я такой ее и представлял. Прямые волосы воронњй масти до плеч. Ахматовская челка, наполовину скрывающая высокий лоб. Небольшой прямой нос правильной формы. Глубокие миндалевидные глаза цвета спелой черники. Тонкие изогнутые брови. Белая с нежной синевой кожа. Лет двадцать или немного больше. Она!".

Пораженный внешностью Василисы, Влас словно забыл про нож в руке девушки.

- Ну, что уставился?! - грубо бросила Василиса, - давай, делай то, зачем пришел.

"Надо же, - мысленно недоумевал Влас, - я даже голос угадал! Низкий, бархатный...".

Влас поднял с пола сломанное лезвие, покрутил его в руке и обратился к Василисе:

- Это что, made in China?

- Нет, Тайвань...

- Одно и то же. Это для детской коллекции ножички, а не для дела.

- Тебе-то откуда знать, поэт? - огрызнулась Василиса, а сама настороженно подумала: "Небось, точно маньяк". Потом она прошла мимо Власа, закинула рукоятку ножа в угол комнаты и села на кровать.

Влас подошел к стене, около которой до того стояла Василиса, опустился на корточки, как некогда Гость в камере смертников, и спросил:

- Слушай, чего это вы сегодня все меня поэтом называете?

- Скажи - нет? Небось про какую-нибудь прекрасную незнакомку и про сердечные страсти-мордасти пишешь стишки? Пишешь ведь?

- Да, нет. Я уже давно стихов не пишу. Лет в пятнадцать писал, а сейчас-то мне уже тридцать два.

- Ну и что же ты писал?

- Хочешь, прочту?

- Это ты сам как хочешь. Твое время идет. Ты платишь.

- Вот было у меня такое:

 

Извините, люди, я не к вам спешил.

Вы ж никто великого в жизни не свершил.

Мне не нужно тихого счастья у огня.

Нужно очень дикое счастья для меня.

 

- Прямо, Бальмонт, - сказала Василиса более мягким тоном, чем прежде.

- Правда, когда я в зоне был...

- А ты и в зоне был?

- У меня однажды там такое вот сочинилось:

 

Успокойся, сердце, успокойся

и меня напрасно не тревожь.

Успокойся, память, успокойся,

то, что было в прошлом, не вернешь.

 

Не вернешь февральский день морозный,

церкви купол, књлокола звон,

охраняет прошлое дозорный

и назад тебя не впустит он.

 

- Красиво... Но грустно. А почему ты февральский день вспомнил?

- Был такой диссидент Богатырев. Его убили и похоронили на кладбище в Переделкино. Я его лично не знал, но мы к нему на могилу с товарищем ездили. Это и был февральский день морозный. Помню белый снежный наст. И церковь белая, как царевна-лебедь. А еще помню, что в тот год почему-то листья с деревьев не все опали. Наверно, ранние холода были осенью. Так и заморозились они на деревьях зелеными...

- Ну, молодец. Настоящий поэт и, может быть, даже неплохой человек. Но как бы там ни было, а дело нужно делать. Время идет. Потом нажалуешься мамаше, что я тебя разговорами отвлекала. Знаю я вас.

- Василиса, ты ведь даже не спросила, как меня зовут.

- У нас не принято. А как тебя зовут? Король Лир?

- Меня зовут Влас... Когда я вошел, ты нож сломала об стенку. Почему?

- Дорогой Влас, или как там тебя зовут на самом деле, - вкрадчиво-ядовитым тоном ответила Василиса, - очень тебя прошу, не лезь мне в душу. Моя душа - запретная зона, огороженная колючей проволокой с электрическим током. Полезешь - убьет.

- Я заметил уже...

Они замолчали. Василиса уткнулась лицом в ладони. Влас тем временем осматривался. Его поразило, что комната Василисы менее всего походила на приют блудницы. Скорее, это была комната десятиклассницы-отличницы. Цветы в горшочках. На окне новогодне-рождественские еловые ветви в большой вазе. Чистота. На полке фотографии родителей, белой пушистой кошки и в самом углу, в тени... Влас напряг зрение. Ошибки не было, - в тени стояла маленькая икона Спасителя.

- Ты что, во Христа веруешь? - нарушил молчание Влас.

Василиса метнула пронзительный взгляд в его сторону:

- Слушай, поэт, тебе не кажется, что это место не самое подходящее для бесед о Христе?

Влас словно ждал команды. Он стремительно подошел к Василисе, крепко сжал ее руку выше локтя и твердо сказал:

- Слушай, девочка, а ты думаешь, камера смертников, где я сидел десять лет назад, была более подходящим местом для таких бесед? Сиди тихо. Я сейчас тебе расскажу что-то очень важное. Не перебивай. Потом можешь все забыть. Можешь считать меня идиотом. Можешь... Но сейчас ты выслушаешь. Поняла? - Влас разжал руку.

- Поняла, - робко ответила Василиса, оцепенев от неожиданной властности странного гостя.

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика