• Регистрация
МультиВход

НАЧАЛЬНИК ТИШИНЫ, или ГОСТЬ КАМЕРЫ СМЕРТНИКОВ. Главы 31-34

Глава тридцать первая.

Дом Моды

Влас приехал к Дому Моды в пять часов вечера, чтобы не спеша изучить местность. Карман его куртки приятно оттягивал пистолет "Макарова".

Утром Влад предложил выбор, и Влас предпочел именно "Макаров", так как умел хорошо с ним обращаться еще со времени Военного училища.

Конечно, идеально было бы устроиться со снайперской винтовкой где-нибудь на крыше соседнего дома, но Влас решил, что и с "Макаровым" при желании можно справиться. План был прост. Он собирался стрелять с противоположной стороны улицы, метров с тридцати, в Князя или в Жана, смотря, кто первый приедет. Внешность приговоренных Анжела подробно описала. Типажи яркие, перепутать трудно. Таким образом, приговор над одним из них будет приведен в исполнение, а со вторым придется встретиться в другой раз.

Вариант стрелять сразу в обоих в зале Влас отмел, потому что из зала трудно скрыться. В этом смысле на улице он чувствовал себя гораздо спокойнее. Осмотревшись, Влас решил после выстрела бежать по улице до ближайшего переулка, а там проходным подъездом выйти на параллельную улицу и нырнуть в метро, где легко раствориться в толпе. "Конечно, с тридцати метров из "Макарова" можно и промахнуться, - размышлял Влас, - но в училище, по крайней мере, с двадцати пяти метров я легко в яблочко попадал".

Утром Влад предлагал другу машину, но тот отказался. Машина - это ловушка. По зимней Москве, да еще в центре, далеко не уедешь. К тому же люди Жана в погоню пустятся. А бегом по дворам за ним вряд ли кто погонится, испугаются получить пулю из подворотни.

До начала демонстрации мод оставалось около сорока минут. "Скоро начнут съезжаться, - думал Влас. - Господи, устрой все по Своей воле. Благослови дело, мною задуманное. Спаси и сохрани меня, грешного. Да будет воля Твоя". Потом Влас стал читать молитву Иисусову. На душе было тревожно. Ему казалось, что какая-то неотвратимая сила ведет его со связанными руками и повязкой на глазах к выстрелам.

Минут через десять стеклянный холл Элитного Дома Моды ослепительно засиял, напомнив собой безжизненное царство Снежной королевы. К парковке подкатила первая машина, потом еще одна, еще и еще. Гости собирались. Влас впивался глазами в каждого новоприбывшего.

Когда у подъезда остановился шикарный лимузин, Влас подумал, что это Жан, но из машины в сопровождении нескольких мужчин вышла знаменитая эстрадная певица.

Без десяти минут шесть к Дому Моды подъехала машина с государственными номерами. Шофер резво выскочил и услужливо открыл дверцу пассажира. Из машины вышел... Влас не поверил своим глазам. Из машины вышел господин Князев, президент Благотворительного Фонда "Утренняя Звезда".

В этот момент мимо Власа проходили, держась за руки, два импозантных мужчины. Влас услышал, как один из них, показывая в сторону Князева, манерно обратился к другому:

- Ба-а-а, Диорелка, смотри-ка, сам Князь на модников поглазеть пожаловал.

- Депутатик наш... - высоким голосом отозвался второй мужчина.

Власа словно током ударило. Рука мертвой хваткой сдавила холодную сталь пистолета. Но было поздно, Князев уже скрылся за стеклянной дверью Дома Моды.

"Как я сразу не догадался? - укорял себя Влас. - Ведь одна и та же физиономия! Мне ведь Анжела описывала. Да и кличка Князь - от фамилии Князев! Это же элементарно, как дважды два четыре. Вот лопух! А он еще, оказывается, в депутаты заделался. Это новость. Ну, ладно, Князь, мы с тобой еще встретимся. А сегодня, стало быть, умирать придется Жану".

Ровно в шесть к Дому Моды подкатил черный "Ягуар". Из него важно вышел высокий красавец-блондин, Юлий Юрьевич Замоскворецкий.

"Жан!" - догадался Влас.

Блондин явно не спешил. Сложив руки за спину, он прогуливался по тротуару. Лучшей мишени желать было невозможно. Влас попятился в тень стоявшего рядом киоска. Жан продолжал прогуливаться. Спрятавшись за угол киоска, где его никто не мог увидеть, мститель медленно вынул пистолет и стал тщательно прицеливаться в голову блондина. Вдруг прямо посередине улицы остановились белые "Жигули". Вышедший из них человек направился к Жану. Подойдя, он сделал легкий поклон и о чем-то заговорил.

"Этот еще откуда взялся? - возроптал Влас. - Встал бы сбоку, а то, как специально, загородил собой Жана". В течение следующих минут дуло пистолета было нацелено прямо в затылок непрошеного гостя. После краткой беседы, незнакомец проводил Жана до самого входа в Дом Моды. Притом он как будто специально закрывал собой красавца-блондина.

"Сорвался", - с досадой подумал Влас. Тем временем, незнакомец уже переходил улицу, направляясь прямо к киоску, за которым прятался несостоявшийся стрелок.

Влас растерялся и судорожно стал запихивать пистолет в карман куртки, но пистолет как на зло не запихивался, тогда Влас швырнул его в узкий проем между киоском и стеной здания. Затем, чтобы не сложилось впечатления, что он прячется, Влас решительно шагнул из тени навстречу незнакомцу. Шагнул и остолбенел. Перед ним стоял Гость.

Глава тридцать вторая.

Белые "Жигули"

 

Издалека Власу казалось, что Гость одет в темное пальто, но теперь он видел, что Тот причудливо укутан плотной тканью темно-вишневого цвета. Лицо Гостя было величественно и спокойно.

Когда к Власу вернулся дар речи, он, заикаясь, спросил:

- Т-ты?

- Я, - с мягкой улыбкой ответил Гость.

- Ты ж-живой?!

- Живой.

- Почему Ты п-пришел?

- Не Я ли обещал Своим ученикам: не оставлю вас сиротами, приду к вам; еще немного, и мир уже не увидит Меня; а вы увидите Меня, ибо Я живу, и вы будете жить... Сорок минут назад, Влас, ты сам просил, чтобы Я устроил все по воле Своей. Если бы ты не просил, Я бы не стал тебе препятствовать, хотя Моему сердцу противно твое оружие.

- Оружие? - машинально переспросил Влас, косясь в ту сторону, куда швырнул пистолет.

- Ты избрал плохое оружие. Из него легко убить только самого себя. Да и не жалко тебе младенца убивать?

- Какого младенца?

- Жан - младенец душой.

- Ничего себе младенец!

Гость вздохнул:

- Ты думаешь, Влас, что внешнее непременно соответствует внутреннему. Это не всегда так. Если бы ты видел души людей, то знал бы, что часто юная красавица имеет обугленную полумертвую душу, а у страшного бродяги, разукрашенного наколками, может оказаться крохотная серенькая душа, трепещущая, словно домашняя собачонка на ледяном ветру. У Жана - душа младенца. Не жалко тебе убивать младенцев? Молчишь? В Риме в конце пятого века у Меня был добрый слуга, папа Григорий. Он ходил по улицам и искал нищих, больных и убогих, при этом ему приходилось посещать самые злачные и скверные места города. Среди отверженных, которых находил папа, было много искалеченных злодеев, состарившихся в блуде женщин, выброшенных на улицу и растленных там сирот. Он искал и собирал их, чтобы помочь. Он брал их на руки. Разрывал свою одежду на бинты и перевязывал гноящиеся раны. Обмывал несчастных от нечистот. Кормил. Читал им молитвы и причащал Святыми Тайнами. А когда он находил кого-нибудь из них умершим от голода или убитым в темном углу, то сам отлучал себя от священнодействия, считая себя и только себя виновным в смерти страдальцев. Итак, это был Мой верный слуга. А как ты думаешь, Влас, может ли слуга быть больше господина своего?

- Прости меня, - взмолился Влас, - я опять чуть дел не наделал.

Гость мирно кивнул и спросил:

- Почему ты до сих пор не нашел себе духовного отца?

- Я... Так ведь я это... - запинался Влас. - Я искал... В церковь-то я ходил. А с отцом Понтием у меня не сложилось. Испугался он... А где еще искать?

- Да, - задумчиво сказал Гость, - так многие говорят. Негде искать... Это ошибка. Нужно искать. Ищущий непременно найдет.

- Господи, - осмелел Влас, - Ты Сам помоги мне найти.

- Если ты просишь, Я помогу. Тебя отвезут, - с этими словами Гость подал знак белым "Жигулям".

Когда машина притормозила у кромки тротуара, Гость наклонился к окну водителя и попросил:

- Георгий, отвези Власа к отцу Серафиму.

- А Ты? - Влас умоляюще посмотрел на Гостя.

- Я буду там... и не один, - ответил Гость. - Иди, садись.

Поверхность машины напомнила Власу отполированную слоновую кость, но в данных обстоятельствах это его не особенно удивило. Он сел впереди, рядом с шофером, и "Жигули" сразу же тронулись. Гость остался на улице, и Влас видел, как Он проводил машину долгим взглядом.

Влас молчал, не решаясь первым завести разговор, да и не до разговоров ему было. Он с ужасом думал, что всего одна секунда отделяла его от убийства человека, а, может быть, даже и... Бога. "Если бы не Гость, если бы не Гость, Жан уже не дышал бы, - переживал Влас. - А ведь я и в Гостя случайно попасть мог. Прямо в голову...".

Через час, преодолев несколько пробок, машина выехала из Москвы и устремилась по одному из загородных шоссе.

Влас постепенно успокоился и стал искоса разглядывать водителя. Это был молодой человек благородного вида. Его мужественный профиль воина красиво оттеняли черные густые волосы, спускавшиеся на плечи шелковистыми прядями. Одет Георгий был более чем странно. Плечи его покрывал плащ-накидка, застегнутый на груди красивой блестящей брошью. Под плащом виднелось что-то вроде кафтана с нашитыми металлическими пластинами. Ноги по колено были обнажены и обвиты длинными кожаными шнурками сандалий.

Власа одолело любопытство, и он решился заговорить:

- Простите, пожалуйста, Георгий, нам долго еще?

- Минут двадцать осталось.

- Извините, конечно, а вы кто? - робко спросил Влас.

- Меня казнили в триста третьем году при императоре Диоклетиане в Малой Азии.

- А-а-а, - кивнул Влас, при этом рот его так и остался открытым.

Георгий живо продолжал:

- Я предупреждал императора, что скорее он устанет мучить меня, чем я - терпеть мучения. Муки за Христа - это ведь радость! Император знал, что тысяченальник Георгий никогда не был плохим воином. Я объяснял ему, что если я верно служил императору земному, то неужели испугаюсь умереть за Императора Небесного.

- А за что он вас казнил?

- Я пришел к Диоклетиану, когда тот со своими чиновниками судил христиан. Я сказал императору правду, по долгу его верноподданного. Я обличил жестокость и несправедливость судей к христианам. О, если бы ты видел, как оживились придворные, эти тыловые канцелярские души, предвкушая мучения и смерть боевого генерала. Но я не доставил им удовольствия. Прежде чем я отдал душу Богу, император, как я и обещал, устал меня мучить. Палачи взяли доски с торчащими вверх гвоздями и принялись вращать меня над ними на колесе. Я это хорошо помню. Как было славно! Каждый раз, когда я проезжал обнаженным телом по гвоздям, колесо возносило меня вверх, и я видел небо! Понимаешь, Влас, небо! На земле нет таких страданий, которые не излечило бы небо. И оно излечило. Когда все уже были уверены, что я умер, небо в одну минуту стало свинцовым, и прогрохотал яростный раскат грома. Появилось великое и необычное сияние. И Ангел Господень в образе ясноликого юноши с белоснежными крыльями возложил свою теплую руку на избороздившие мое тело язвы от гвоздей. Ангел сказал мне одно слово: "Радуйся". Императора, однако, это чудо не остановило. Меня обули в специальные железные сапоги, раскаленные на огне, и палками погнали в темницу. Я воин, и мне приходилось много заниматься военно-спортивными упражнениями, но с такой радостью я еще никогда не преодолевал дистанцию. Воины, бившие меня, мои искренние друзья, плакали, видя мои мучения. Они плакали, а я ликовал! Спустя несколько столетий со времени моей казни один святой, прославляя Пасху, очень точно передал душевное состояние человека, претерпевающего муки за Христа: "К Свету идя веселыми ногами". Большинство людей боятся каких-то абстрактных мучений, а при этом сами больше всего мучаются от собственных страстей. Страсть - это и есть страдание. И только в страдании за Христа, по-церковно-славянски - "в вольной страсти", греховные страсти преображаются в добродетели.

- Они так и не смогли вас убить?

- Убить? - Георгий просиял. - Нет! Казнить - да. Намучившись со мной порядком, они в конце концов отрубили мне голову. Но что моя смерть по сравнению с мученичеством Фасция Киприана, епископа Карфагенского? Это было в 258 году в Северной Африке. Я слышал от верующих, как божественно красиво он уходил. Святой Киприан не стал скрываться, и сам явился в город на казнь. Был поздний вечер. Около дома епископа Киприана горели костры. У одних костров грелись верующие, у других - солдаты императора. Верующие молились, солдаты пили. Утром архиерей Христов, отказавшись от стражи, сам пришел в здание суда. Поистине он шествовал туда так кротко и одновременно так величественно, что его сравнивали со Христом, идущим на Голгофу. Судья предложил Киприану принести жертву языческим богам. Он отказался. Его приговорили к смертной казни через отсечение головы. "Deo gratias (Благодарение Богу)", - только и промолвил епископ. Его отвели в цирк. Представь себе огромный амфитеатр, заполненный толпами людей. Все они, затаив дыхание, смотрят на Киприана, ловят каждое его движение. Одни из них жаждут кровавого зрелища, другие пришли проводить святого мученика. Киприан снял плащ и архиерейскую мантию и отдал дьяконам, которым разрешили сопровождать его. Оставшись в одной тунике, он погрузился в долгую коленопреклонную молитву. В кромешной тишине можно было слышать биение людских сердец. Все видели, что совершается не казнь, а хладнокровное убийство. Судьи и палачи прекрасно понимали нелепость происходящего спектакля, они знали, что Киприан невиновен, но кто-то из христиан должен был умереть... Умереть должен был самый лучший. Ибо, хотя палачи могут забрать всякого, но самым первым они забирают самого доброго, нежного, верного, смелого. Потом владыка Киприан рассказывал мне, что в своей предсмертной молитве им овладели страшные борения. Откуда-то взялась назойливая мысль о том, что позволяя себя казнить, он оставляет Карфагенскую Церковь без архиерея, без новых рукоположений, а в итоге, и без таинств. Но ведь верующие так нуждаются в таинствах. "Согласись принести жертву, - подсказывал епископу Киприану лукавый помысел. - Даже и судьи, не говоря уж о христианах, поймут, что ты сделал это не по убеждению. Как только тебя отпустят, ты тотчас же вместе с верующими отслужишь благодарственный молебен об избавлении от лютой смерти". Знаешь, о чем подумал тогда епископ-мученик?

- О чем?

- Он подумал о старушке.

- О старушке? - удивился Влас.

- Да. Ему на память пришла одна старушка из его паствы, маленькая, сухонькая, божий одуванчик, с лучистыми морщинками на лице и вечно улыбающимися глазами. Приходя в храм, она непременно что-нибудь жертвовала. Или хлеб для Евхаристии, или полотенце новое, или монету, или пирожки собственной выпечки для трапезы. Однажды на исповеди эта бабушка посетовала епископу Киприану, что нет у нее возможности ради Христа пожертвовать собой за ближних. И плакала горько старушка. Вспомнив о ней, епископ устыдился. "Эта старая женщина, - думал он, - горько рыдала, что ей невозможно стать жертвой Христовой, а я проявляю малодушие в тот самый момент, когда надо мною уже занесено жертвенное оружие". Тогда владыка Киприан мысленно взмолился: "Ты, Господи, Единая Спасительная Жертва за человечество, укрепи меня, Твоего плохого раба, на указанном Тобою пути. Верую и исповедую, что нет выше подвига для христианина, чем самовольное и сознательное самопожертвование ради любви Христовой". И как только священномученик Киприан произнес эти слова, то все его существо, словно океанской волной, было захлестнуто сладким предчувствием небесного блаженства. Это с неба сошла благодать Божия. Встав от молитвы, епископ Киприан по-царски одарил палача двадцатью пятью золотыми монетами. Потом он сам завязал себе повязку на глазах и попросил дьякона и священника связать ему руки. Удар меча распахнул перед ним дверь в небо. Блаженный... - задумчиво закончил свой рассказ Георгий.

Они помолчали. Влас робко спросил:

- Выходит, что вы святой Георгий Победоносец?

- Так меня называют, - дружелюбно и несколько смущенно улыбнулся в ответ водитель белых "Жигулей". - Вот мы и приехали, - сказал он, сворачивая с шоссе на проселочную дорогу к еле различимой во тьме деревянной церквушке.

 

 

Глава тридцать третья.

ВКчеря

 

Великомученик Георгий уверенно вел Власа по тропинке к маленькой приходской избушке, окна которой излучали приятный желтый свет.

- Георгий, а вам не холодно по снегу в сандалиях?

- Нет, не холодно.

"Тишина-то какая", - подумал Влас, оглядывая спящие заснеженные поля, красиво отражавшие лунный свет мириадами снежинок. И тут ему показалось, что кто-то сказал: "Тишина оттого, что Начальник тишины здесь".

- Вы что-то сказали? - обратился он к святому Георгию.

- Я? Нет, - спокойно ответил тот.

- Простите, а вы здесь уже бывали? - не унимался Влас.

- Нет. Никогда.

- Откуда же вы знаете дорогу?

- А откуда я знал, как нам сюда ехать?

Влас понял неуместность своего вопроса и замолчал. Подняв голову, он вздрогнул от необычного зрелища: небо стало совсем близким и звезды сияли неестественно ярко.

- Вот это звезды! - вырвалось у Власа.

- Звезды всегда звезды, и небо всегда небо, - не оборачиваясь, отозвался великомученик. - Сияние звезд и небесный свет непрестанно говорят нам о вечной Истине..., и при Ироде, и при Диоклетиане, и при Путине. Только мало кто об этом задумывается.

- Георгий, а почему небо сегодня такое низкое и звезды совсем близко?

- Потому что в эти минуты центр всего мира находится здесь, - великомученик указал рукой на избушку, к которой они подошли.

- Где? В этом домишке?!

- Да, в этом домишке. А еще потому, что в данный момент мы с тобой очень близки к Истине, или, вернее, Она очень близка к нам. И сейчас мы Ее увидим.

С этими словами великомученик распахнул перед Власом дверь избушки. А Власу почему-то в этот миг вспомнилось, как красиво святой Георгий окончил повествование о епископе Киприане: "Удар меча распахнул перед ним дверь в небо...".

Миновав сени, Влас оказался в среднего размера комнате, напоминавшей то ли часовню, то ли монашескую келью. Перед иконами теплились лампады. В углу у потемневшего от времени деревянного Распятия приютился старенький церковный подсвечник. На нем, уютно потрескивая, горели три желтые свечи. Вдоль стены протянулась длинная скамья. В центре нее сидел Гость, поглаживая мурлыкавшего кота, устроившегося у Него на коленях. Гость был одет в светлое. С двух сторон от Него сидели юноша, одетый так же, как святой Георгий, с той лишь разницей, что его платье покрывало ноги до самых сандалий, и почтенный старец-монах в облачении, напоминавшем великосхимническое, но только без белых крестов и надписей.

- Проходите, братья, - Гость приветствовал вошедших кивком головы и пояснил юноше и монаху: - Это святой генерал Георгий привел Власа. Десять лет назад мы с Власом в камере смертников встретились. Он Меня приютил. Садитесь, братья, - Гость указал на стулья, стоявшие у стола.

- У нас еще одной души не хватает, - продолжал Гость, - но она скоро будет. Уж очень, Влас, она желала твоего друга навестить.

Влас не понял, о чем речь, но уточнять не решился.

- И отца Серафима, хозяина этого богохранимого дома, тоже пока нет. За полчаса до нашего прихода, его позвали умирающую пособоровать и причастить. А это отсюда далеко. Благо он сделал, что не поленился, поехал к больной на ночь глядя. Хотя она и не умрет сегодня. Ничего, Влас, с отцом Серафимом ты еще познакомишься.

- А я думал, что это отец Серафим, - Влас указал на монаха.

Гость, взирая с любовью на старца, объяснил:

- Нет, это не отец Серафим. Это наш преподобный Виталий, монах. Я его специально пригласил, хотя сегодня здесь вечеря смертников, а не преподобных. У тебя, Влас, с отцом Виталием есть нечто общее. И Я просил его помогать тебе.

Монах, не поднимая глаз, согласно кивнул головой.

- Отче, - обратился Гость к монаху, - будь добр, расскажи Власу свою историю. Ему будет интересно. И пусть твой рассказ откроет эту нашу скромную вечерю.

- Я жил на земле в седьмом веке, - начал свой рассказ отец Виталий. - Свой монашеский путь я проходил в обители преподобного Серида. В шестьдесят лет, по благословению старцев, я вышел из монастыря для служения Христу в миру. Мой путь лежал в Александрию. Город встретил меня суетой базарных площадей, криками погонщиков верблюдов, безжизненным блеском желтых каменных плит, отшлифованных стопами александрийских толп. Было жарко и душно. После тишины и приятной прохлады монастырских келий Александрийское пекло показалось мне сущим адом. В основной массе александрийцев я, к своему великому сожалению, не замечал и тени христианских добродетелей. Напротив, в этом городе справедливость и порядочность очень часто были попираемы у всех на глазах, а порок и зло торжествовали. Сердце мое сжималось от боли, когда я думал о том, что Александрия считается одним из оплотов Христианства. Первое, чем я занялся - это поиском работы. Окружающие подшучивали, что, мол, монах на старости лет решил устроиться в миру. Заработав немного денег, я снял себе крохотную каморку на окраине города, в районе, где селилась одна беднота. Мне было неимоверно тяжело. А ведь тогда я еще не приступил к своему послушанию. Я много молился, чтобы исполнить предстоящее служение. В один день я решился. Как сейчас помню тот теплый вечер. Солнце уже садилось, и его малиновые блики красиво расцвечивали белокаменные здания. Возвращаясь с поденной работы, я не свернул, как обычно, на дорогу, ведущую к моему дому, а двинулся в противоположном направлении. Чем ближе я подходил к нужному мне кварталу, тем настороженнее смотрели на меня прохожие. Отыскав дом, я постучал. Женщина, открывшая мне, сказала, перекрестясь: "Почтенный авва, вы ошиблись". "Я не ошибся, - возразил я, не в силах поднять глаз. - Я хочу купить твою ночь". Женщина опешила, а потом с ухмылкой сказала: "До чего дожили! Уже святые отцы вышли из пустынь, чтобы блудить с нами. Заходи, старый бабник". Я дал ей деньги, заработанные мною с великим трудом. Когда мы прошли во внутренние комнаты, я предупредил женщину, чтобы она не спешила раздеваться. Я объяснил, что хотя и купил ее ночь, но использовать время собираюсь по своему усмотрению; я буду молиться. Разложив богослужебные книги и зажегши светильник, я начал бдение. Так прошло мое первое всенощное бдение в доме терпимости. Потом были еще десятки таких бдений. Женщины относились ко мне по-разному. Некоторые пытались склонить меня к блуду и, получив отказ, грязно ругались; другие были безразличны и засыпали под мое чтение; иные смотрели на меня полными удивления, какими-то детскими глазами, благодарили, но на следующий день возвращались к своему ремеслу; но были и такие, которые всю ночь рыдали, каялись и вместе со мной молились. Эти последние оставляли греховную жизнь и устремлялись в монастыри или выходили замуж и создавали христианские семьи. Такая моя жизнь продолжалась довольно долго. Целый день я работал на палящем солнце, помогая разгружать караваны и выполняя другие подсобные работы, а с наступлением вечера направлялся к домам блудниц, покупал их ночь и молился. Одно у меня было условие: я запрещал женщинам рассказывать о том, как я проводил у них ночи. Это правило работало хорошо. Известие о "бессовестном монахе-блуднике" скоро распространилось по Александрии и ее окрестностям. Прохожие, завидев меня, плевались и кричали: "Ступай, окаянный, тебя ожидают блудницы". Другие советовали: "Отец, возьми себе одну из блудниц в жены и сними монашескую рясу, чтобы не хулилось через тебя монашество". Я же, грешный, радовался про себя, что дела мои остаются в тайне и я получаю поношения и обиды. Незадолго до кончины я затворился и несколько дней умолял Господа, чтобы Он простил мне вольные и невольные согрешения, соделанные мною на послушании. Ведь иногда я, немощный, не успевал отсекать с должной поспешностью блудные помыслы, иногда грешил взглядом, иногда самомнением. Перед смертью я написал записку такого содержания: "Никого не осуждайте прежде времени, доколе не придет Сам Праведный Судия Господь". С этой запиской в руках, стоя на коленях перед иконами, я и отдал Богу душу. После моего отшествия в иной мир, покаявшиеся блудницы все рассказали, и александрийцы, наконец, поняли смысл моего послушания, которое я, по немощи своей, так нерадиво исполнял. И вы, выслушавшие меня теперь, простите великодушно за самохвальство мое и многословие.

- Это что, правда, что ли все было? - растерянно спросил Влас.

Ему ответил великомученик Георгий, сидевший рядом:

- Правда, но можешь удостовериться. Читай "Жития святых", день двадцать второй по юлианскому календарю, месяца апреля. У нас с преподобным Виталием рядом дни памяти. Мои страдания Церковь вспоминает на следующий день, двадцать третьего апреля.

- Вы простите, что я спросил, - извинился Влас, - я просто подумал... Мне пришла мысль, что если бы в наше время какой-нибудь монах в Москве около Интуриста...

- В ваше время так не спасаются, - сказал Гость. - Подвижники такого рода - это благой плод зрелой монашеской нивы. А сейчас монашество - это, увы, не обширная плодоносящая нива, а маленький цветник среди бездушных джунглей современной цивилизации. Вот ты, Влас, бросился в самое пламя спасать погибающую бабочку. И что из этого вышло?

Потупив взор, Влас тихо ответил:

- Я сам чуть убийство не совершил... Прости меня, Господи, я ведь и в Тебя целился, когда Ты там на улице Собою Жана загораживал.

Гость в глубокой задумчивости сказал:

- Если вы любите любящих вас, какая вам награда?.. И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете?.. Но вам, слушающим говорю: любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас, - Он сделал паузу. - Впрочем, безошибочно пройти путь спасения и в древности было не легче, чем сейчас.

- А как спасаться, Господи? - спросил Влас.

- Страданием... Об этом хорошо может рассказать мученик Севастьян, бывший начальник личной охраны римского императора. На греческом языке "мученик" значит "свидетель". В этом отличие мученика от простого смертника. Мученик тоже смертник, но он еще и свидетель истинной веры, - Гость кивнул в сторону сидевшего рядом с Ним юноши, приглашая его к разговору: - Возлюбленный Мой Севастьян, прошу тебя, засвидетельствуй нам свою веру.

Мученик встал, смиренно поклонился Гостю и молвил:

- В христианском страдании сокрыта великая тайна. Великая! Эту тайну не под силу разгадать мудрецам века сего. Христианская вера для них сплошной соблазн и безумие. Церковь Христова ежедневно отмечает праздник нескольких святых. И почти каждый день среди этих святых есть хотя бы один мученик. Это ли не безумие для мира? Убили человека, замучили, а христиане радуются, у них праздник. Да еще какой, с торжественными песнопениями и красивыми облачениями... И вот, что еще я скажу: страдания пожигают в нас зло, страдания воскрешают добродетели, страдания венчают нас золотыми нимбами фаворского света, сиянием нетварной энергии Божества. Это еще не все. Главная тайна заключается в том, что состояние страдания есть состояние Богооткровения. Божественный Страдалец, в Которого мы веруем, познается нами в нашем собственном страдании. Страданием познается Страдавшая Истина. Вера в Страдающего Спасителя есть та вершина, до которой призван подняться человеческий дух. Страдающий Мессия, Страждущий Царь оказался чужд как иудейским старейшинам и первосвященникам, так и властителям Римской империи. Кроткий и Смиренный Господь нелепым кажется - фарисеям и книжникам всех народов и эпох. Он глубоко отвратителен всем сверхчеловекам, революционерам и искателям земного счастья! Страдающий Спаситель..., - более великой истины я не знаю ни на земле, ни на небе. Я дважды умирал за Христа. Меня убили дважды. Сначала расстреляли, а потом, когда Бог меня воскресил, насмерть забили палками. Но мне мало двух смертей. Ради Христа, ради Страдающей Истины, ради Распятой Любви, я желал бы умирать непрестанно. Любовь мою Распяли за меня, распните же теперь и меня! Когда меня раздели и привязали к сухому дереву, и солдаты достали из колчанов стрелы, я радостно крикнул им в лицо: "Знайте, что смерть во Христе полна цветов, света и небесного аромата, словно чисто убранная праздничная храмина". Больше я не сказал им ни слова. Я кончил говорить с людьми. Теперь мне предстояла небесная дорога. Я поднял глаза вверх. Боже мой, как высоко. Целая бездна воздуха. Как я переправлюсь через нее? В этот момент в меня вонзилась первая стрела, она попала в шею. Стрела была просмоленная и цветом своим напомнила мне чернозем. Тогда я подумал, что это земля пытается не пустить меня к небу, желает навечно пригвоздить меня к сухому дереву. Мысль эта промчалась в моей голове за долю секунды. Раздался тугой шлепок о мое тело второй стрелы, потом третьей, четвертой, пятой... десятой и еще многих. Фонтанчики крови били из меня после каждого попадания. Странное дело: в ту минуту надо мной кружилось несколько бабочек шоколадного цвета. Вероятно, они приняли струи моей крови за сладкий гранатовый сок. Сколько было сил, я смотрел вверх, на прозрачную дорогу, уходящую в небо, на бабочек... В последнее мгновенье я увидел ликующий всезаполняющий бело-золотой свет. Потом я просто закрыл глаза...

- Скажите, пожалуйста, мученик Севастьян, - задал вопрос Влас, - А если нет гонений, если за веру не сажают в тюрьму и не расстреливают, то как же тогда страдать, как спасаться?

Мученик поклонился Власу и ответил:

- Христианство есть вольное страдание. Если нет страданий телесных, то есть страдания душевные. Все аскетическое духовное делание построено на душевном страдании. Внутренняя борьба с собственными страстями и бесовскими помыслами вменяется христианину как страдание, даже если он живет внешне спокойно. Такое духовное делание доступно всем христианам; не только подвижникам, но и простым мирянам. Все зависит от свободного выбора, от волеизъявления человека. Вопрос стоит так: хотим мы быть с Богом или нет? А быть с Богом - это значит быть в Любви, Истине и Свете. Про Бога, ставшего Человеком, говорится в Писании: "Он презираем был и отвергнут людьми, Страдалец изведавший болезни; мы не почитали Его, но болезни наши переносил Он, и боли наши терпел Он, а мы считали, что это Бог наказывает Его; и Он изранен преступлениями нашими, сокрушен грехами нашими, но ранами Его мы исцеляемся". И вот, если мы хотим быть с Богом, то путь к Нему лежит через добровольное очистительное страдание.

- А связана ли со спасительным страданием молитва Иисусова, - обратился Влас к Гостю, - та молитва, которую Ты мне в тюрьме дал?

- Авва Виталий, ты как делатель непрестанной молитвы, ответь, пожалуйста, на вопрос, - попросил Гость.

Отец Виталий приоткрыл полу мантии и выставил вперед руку, с шерстяной вервицей.

- Эти четки, - сказал он, - крепкая цепь, которой делатели молитвы связывают себя ради Господа. Многие приступали к молитве Иисусовой, но не многие собирали ее плоды. Чтобы преуспеть в этой молитве, нужно отречься не только от всего внешнего и суетного, но и от многих своих безвредных душевных привязанностей. Иисусова молитва требует полного самопожертвования. Это ли не страдание? Молитва Иисусова - молитва покаянная. А покаяние - это не только изменение собственной жизни, но и непрестанное горькое сожаление о своих грехах. В последних словах Иисусовой молитвы -"помилуй мя, грешного" - заключена великая энергия очистительного страдания, способная превращать лютых волков в кротких агнцев, величайших злодеев - в святых. Так что молитва Иисусова - это непрестанное жертвоприношение.

Получив ответ, Влас поблагодарил отца Виталия. В это время из сеней донесся легкий шум.

- А вот и долгожданная душа, - обрадовался Гость.

В комнату вошла Василиса. У Власа на мгновенье помутилось в глазах. Не смея промолвить ни звука, он с жадностью разглядывал вошедшую. Она была очень красива, много лучше, чем раньше. Ее белое кружевное платье из легкой ткани казалось совсем воздушным. Голову Василисы украшал венок из диковинных цветов, лицо озаряла радость. Перед собой она держала маленькую икону Спасителя, ту самую, которая стояла у нее в комнате.

Влас от неожиданности отпрянул назад и взволнованно спросил:

- Ты не умерла что ли?!

- Умерла. И мое тело лежит сейчас далеко отсюда...

- Где? - вырвалось у Власа.

- В морге пятьдесят второй больницы, на Октябрьском поле. А та, которую ты видишь сейчас - это моя душа.

- Душа? - удивился Влас.

- Да, душа. Дорогой Влас, очень прошу тебя, передай то, что я сейчас скажу, моей маме. Я уже один раз была у нее, а больше ходить нет воли Божией. Попроси ее от моего имени крепко веровать в Господа, заботиться о спасении, ходить в церковь, исповедоваться и причащаться. Скажи ей, что если она будет так делать, то, по милости Божией, мы обязательно увидимся с ней в будущей жизни.

- Хорошо. Передам обязательно.

- Благодарю тебя и за то, что заботишься о моем отпевании, - продолжала Василиса. - Ты можешь попросить отца Серафима, который живет здесь, чтобы он меня отпел.

- Хорошо. Василиса, я так рад видеть тебя! Мне очень понравилось твое стихотворение. Молись за меня, пожалуйста.

- А ты за меня.

- А за тебя-то разве нужно, ты же уже спаслась?

Василиса кротко улыбнулась и негромко сказала:

- Молись.

- Влас, если отец Серафим будет тебе по сердцу, - взял слово Гость, - попроси его быть твоим духовным отцом. Без духовника в эти лукавые времена трудно спастись. Сейчас не так важно, в какой части света живет человек, потому что весь мир стал на одно лицо; неважно, в большом городе он живет или в малом селе, в великой лавре или в маленьком скиту, одно важно - найти духовника. Если не нашел, ищи, и если опять не нашел, опять ищи, прося помощи свыше. Ищущий обрящет, и просящий получит... Сейчас мы уйдем.

- Как уйдете? - перепугался Влас. - А как же отец Серафим?

- На прощание, Влас, я повторю завет, данный Мною ученикам. Помните слово Мое, которое Я сказал вам. Раб не больше господина своего. Если Меня гнали, будут гнать и вас. Наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу... А вы благословляйте проклинающих вас, молитесь за обижающих вас, любите врагов ваших, любите убивающих вас.

С этими словами Гость поднялся со скамьи и медленно, как бы в глубоком раздумье, вышел через сени во двор. Кот Абрикос проводил Его до входной двери, но на улицу не пошел. За Гостем по одному проследовали великомученик Георгий, мученик Севастьян и преподобный Виталий.

Василиса на мгновение задержалась у выхода из комнаты, обернулась к Власу и мягко, как будто ребенку, сказала:

- И туда, где нет любви, вложи любовь и получишь любовь. Помни об этом, когда пойдешь к Жану.

С уходом гостей в избушке отчего-то сразу сделалось темно. Три свечи у Распятия и несколько лампад, разумеется, не могли в достаточной степени осветить помещение. И тут только Влас понял, что свет каким-то чудесным образом исходил от гостей. С их уходом ушло и ровное янтарное сияние, наполнявшее комнату.

Оставшись один, Влас оторопело оглядывался, словно не понимая, где находится. Если бы в тот момент его спросили, какие гости были в избушке минуту назад, то он не решился бы ответить прямо, настолько невероятным казалось все происшедшее. "К чуду привыкнуть нельзя", - вспомнились Власу чьи-то слова. "Да, и в самом деле, к чуду привыкнуть невозможно, - думал он. - Чудо - оно всегда чудо. Кто же это сказал? Где я это прочитал? А-а, - это слова мученика Иосифа Муньоса. Я же статью про него в "Православной беседе" читал... Интересно, а почему я должен к Жану идти? Это еще зачем?.. А как, спрашивается, я отцу Серафиму объясню свое внезапное появление? Он еще милицию вызовет. Господи, помилуй. Вот попал!".

Тут, к своему ужасу, Влас услышал в сенях скрип двери, шаги, и бархатный баритон отца Серафима:

- Абрикос, Абрикосочка, вот молодец, хозяина у дверей встречаешь!

 

 

Глава тридцать четвертая.

Свидетель

 

Вместе с волной морозной свежести в комнату вошел отец Серафим и сразу как бы заполнил ее собою. Включив свет и увидев Власа, растерянно стоявшего посреди комнаты, иеромонах внутренне вздрогнул, но внешне остался спокоен, только взгляд его сделался настороженно-жестким.

- Батюшка, вы понимаете... Вы не бойтесь, я сейчас все объясню.

- Угу.

- Я... верующий, православный.

- Очень приятно. Как же ты, православный, сюда попал?

- Я не сам. Понимаете, я в тюрьме сидел...

- Та-а-ак.

- Да вы не подумайте ничего плохого. Они меня к вам поговорить привезли... как к духовнику.

- Понимаю. Только не понимаю, как ты сюда через закрытые двери проник. Ключи-то у "них" откуда?

- Отче, можно я сяду? - взмолился Влас. - А то голова кружится.

- Садись, но говори правду.

Влас сел и хотел было рассказать все по порядку, но тут у него перед глазами все стало расплываться. Теряя сознание и падая, он успел заметить, что отец Серафим всем своим богатырским телом устремился к нему на помощь.

- Ах ты, слабый какой, - приговаривал батюшка, поднимая с пола Власа и укладывая его на кровать, - то-то я и смотрю, бледный, как полотно. Ну вот, хорошо, хорошо. Подожди, сейчас я тебе воды дам.

Отец Серафим положил на лоб Власу полотенце, смоченное холодной водой, и тот пришел в себя. Священник не разрешил ему сразу подняться с кровати. Он заботливо снял со странного гостя обувь, а потом приготовил для него травный чай.

- Тебе полежать нужно, - приговаривал батюшка, - а то встанешь и опять свалишься. Ты, видно, брат, переволновался сегодня.

После чая отец Серафим позволил Власу подняться и спросил:

- Значит, говоришь, ты ко мне как к духовнику пришел?

- Да.

Отец Серафим положил на аналой крест и Евангелие, и надевая поручи и епитрахиль, сказал:

- Ну, брат, сейчас исповедоваться будем. Готов?

Влас просиял.

- Да я только этого и желал, батюшка! Спасибо вам.

- Бога благодари. Я только свидетель.

Отец Серафим прочитал положенные молитвы, и Влас начал свой исповедный рассказ. Говорил он долго, временами не мог удержаться от слез. Говорилось легко. Как бы сами собой вспоминались давным-давно забытые грехи. Священник не перебивал, только когда Влас дошел до встречи с Гостем в тюрьме, его лицо сделалось молитвенно-сосредоточенным. Когда же Влас поведал о второй встрече с Гостем, а затем о "Вечери смертников", состоявшейся час назад в этом самом доме, на лбу отца Серафима выступила испарина. Наконец Влас замолчал. Отец Серафим прочитал разрешительную молитву, снял епитрахиль, поручи и обессиленно опустился на стул, как будто исповедался не Влас, а он сам.

- Ну, что вы думаете обо всем этом, батюшка?

Иеромонах задумчиво посмотрел на свою келейную икону "Спас Благое Молчание" и не совсем ясно для Власа, ответил:

- "Молчание есть таинство будущего века, а словеса суть орудия века сего".

- Отче... Вы меня в духовные сыновья возьмете?

Отец Серафим медленно перекрестился и ответил не сразу:

- Пусть будет тебе по вере твоей. Если ты веришь, что я могу быть твоим духовным отцом, то я уже им и являюсь. А я молиться за тебя, теперь-то уж, в любом случае буду.

- Отче, а почему Василиса сказала, что я к Жану пойду?

- Раз сказала, значит знает.

- Батюшка, а вот вы, когда меня увидели здесь... Ну, в общем вы почему милицию не вызвали?

- Милицию? А при чем тут милиция?

- Ну как? Чужой подозрительный человек в вашем доме?

- У Бога чужих нет... А мы ведь Его ученики.

- Хорошо. А если бы я беглым убийцей был? Если бы в вашем доме спрятался и попросил об исповеди, а за мной милиционеры по пятам, вы что, и тогда бы им ничего не сказали.

- Говоришь, если бы исповедаться хотел?.. Я бы им так и сказал, что этот человек пришел ко мне, как к священнику, и я должен его исповедовать. А еще бы я их предупредил, что тайна исповеди не разглашается и потому я не скажу им ничего из того, что открыто мне на исповеди, даже если это будет касаться интересов следствия.

- Видно, вы действительно Его ученик, - Влас кивнул головой в сторону иконы "Спас Благое Молчание".

- А теперь, брат, мне пора идти в храм, правило вычитывать. А ты домой поедешь или у меня ночевать останешься?

- Да я бы остался, только мама будет страшно переживать. Их с Анжелой лучше одних не оставлять. Вы ж теперь знаете всю ситуацию. Мы сейчас, как на фронте. Каждую минуту можно нападение неприятеля ожидать. Я уж лучше поеду.

- Добре. Тогда собирайся быстрее, пока еще электрички ходят, я тебе дорогу на станцию покажу. Приезжай ко мне. Ладно? Обязательно приезжай.

 

* * *

Домой Влас добрался около часа ночи. Мама и Анжела, конечно, не спали. Но самым неожиданным оказалось то, что вместе с ними бодрствовал Влад. Втроем они сидели на кухне за круглым столом под зеленым абажуром и пили уже по третьей чашке багряного индийского чая.

Влас по старой привычке бесшумно открыл замок двери, вошел и замер в полумраке коридора. Из кухни доносились голоса:

- Ой, не знаю, Влад, я полвека прожила, верующая, слава Богу, а про такое только в книжках читала. Вечно у вас все не как у людей. Ну что нормально-то не живется? То вы правду какую-то искали. Потом робин-гудами были. А теперь вот к вере потянулись, и опять двадцать пять, - сплошь у вас чудеса какие-то да подвиги... Не нравится мне это. Плохо все это кончится, - причитала власова мать.

Влад в ответ смущенно оправдывался:

- Татьяна Владимировна, а я причем? Да я - первый против всей этой нездоровой мистики. Понятно было бы, если б я в нее верил, ну там, гадал по картам или духов вызывал, но у меня-то дела поважнее есть. А тут, пятый раз вам говорю, как на духу, вхожу в подъезд родного дома - и тут она! В белом вся и с цветами на голове. Ну! Так же и свихнуться можно. И смотрит на меня, как по душе чем-то теплым гладит. Я все равно, как у мамы в детстве на коленях посидел. А потом говорит ласково: "Я - Василиса. Мы за тебя с Власом молились. А теперь я ухожу далеко. Пришла проститься... Меня Бог к тебе послал, как свидетеля веры. Ты, - говорит, - покрестись, пожалуйста. Хорошо?", - и улыбается, а у самой слезы на глазах. У меня, Татьяна Владимировна, отключилось все. Ни страха, ни удивления, как будто я всю жизнь только и делал, что с покойниками разговаривал, а внутри тепло-тепло... Так бы и стоял вечно, да она исчезла. Тут уж я, не заходя домой, к вам рванул на полных парах. А куда же? У вас тут с Власом почти монастырь. Кому еще рассказать? Дома-то я все равно себе места не нашел бы. Машка моя, она ведь...

Влас кашлянул. Все трое, как по команде, вскочили с мест и устремились в коридор.

- Власушка, - мать бросилась сыну на шею, - живой!

- Мамочка, не плачь. Что со мной сделается-то?

Им было о чем поговорить в ту ночь. Все четверо не спали до рассвета.

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика