• Регистрация
МультиВход

НАЧАЛЬНИК ТИШИНЫ, или ГОСТЬ КАМЕРЫ СМЕРТНИКОВ. Главы 44-48

Глава сорок четвертая.

Рукопись "Начальник тишины"

VII. Человек, человечество, Христос

 * Красота спасла мир!.. Но мир этого не признал. Красота - это Христос.

* Удивительно, насколько, порой, внешний человек отличается от внутреннего, особенно у мирских людей.

Вот красавица, как бы пышущая весенней свежестью, но посмњтрите на ее душу - увидите иссохшую, жалкую, сгорбленную старушонку.

А вот преступник, внушающий всем страх, самоуверенный, дерзкий, сильный... А душа его - маленький мечущийся зверек с обреченно-грустными глазами.

И таких примеров множество. Потому не стоит спешить судить людей по внешности: если бы нам было дано зреть человеческие души, то мы поняли бы, что все, все без исключения, заслуживают жалости и сострадания, нуждаются не в осуждении, а в молитвах о них, дабы Господь исцелил их.

А когда Божественная любовь исцеляет душу, то преображает и внешность человека. Это можно заметить, вглядевшись в лица святых и не только на иконах, но и на портретах и фотографиях праведников нашего времени. Вот где торжествует божественная гармония. Если вам доводилось видеть смиренные, кроткие, лучезарные лица Оптинских и Валаамских старцев, то вы согласитесь с верностью этих слов.

* Когда встречаются две души, тоскующие по Богу, то им не нужно объясняться: они понимают друг друга без слов.

* Я обидел человека, и мне больно от этого. Но я благодарю Бога за эту душевную боль, потому что эта рана говорит мне: "Исцели меня покаянием".

А сколько раз я обижал и даже убивал ближних словом, делом, помышлением, не чувствуя при этом боли, а должен был чувствовать такую же боль, как если бы били меня.

Моя бесчувственность страшна, потому что в загробной жизни моей души эта боль обязательно проявится, но там уже не будет возможности принести покаяние. Мы убиваем своих братьев, не догадываясь о том, что всякое убийство, в конечно счете, - самоубийство. И бродим мы, сердцем окаменевшие каины, по лицу земли.

Мы все - единый Адам, каждый человек - клеточка человечества, но, увы, каждая клеточка чувствует живой только себя, и остальные клетки ей кажутся омертвевшими. Но ведь это не так. И бьет Адам-человечество само себя, и вся накопившаяся боль пронзит нас за гробом, когда все сокрытое станет явным.

Одно здесь средство спасения - церковное покаяние. В Церкви, в Новом Адаме, клетки тела могут чувствовать друг друга, а потому могут жалеть и любить друг друга, и болеть друг за друга хорошей болью, болью не к смерти, а к исцелению.

* Мы поклоняемся святым иконам почитательным поклонением. А что такое икона Господа? Это Его образ, изображение. Но ведь и человек создан по образу Божию. Потому умное делание призывает нас любить и жалеть человечество, поклоняясь в нем образу Божию и оплакивая искажение этого образа после падения праотцев.

* Мы ищем покоя. Но тайна покоя в том, что истинный покой рождается от истинного смирения. То есть, кто смиренно относится к себе, тот покоен даже среди напастей и притеснений. Потому страстный человек и в пустыне не вкусит покоя, а смиренный почивает на лоне блаженного покоя и на городской площади.

* Господи, избавь меня от меня самого.

* Если бы все люди опустились на колени и испросили друг у друга прощения, то вмиг бы отверзлись заржавевшие двери сердец наших, и обрели бы мы Царствие Божие, которое внутри нас.

* Бог - Абсолютное Добро.

Добро, воюющее со злом, - это земное понятие; тайнозрительно Добро - абсолютно. Потому слабые места церковной политики - это полемичность, критичность и т. п. Борьба со злом как бы подтверждает, что зло живо. Не нужно вступать в борьбу со злом его же методами, но нужно отсекать зло, не признавать его живым и сущностным, по тому же принципу, как святые отцы учат бороться с вражьими прилогами: не беседовать, не спорить, не противоречить, не ругать, а просто сразу отсекать и обращаться к Богу, то есть Абсолютному Добру, в молитве.

Любая полемика, спор - недушеполезны. В споре не рождается истина. Вспомним Архангела Михаила, не спорившего с сатаной, а говорившего ему: "Да запретит тебе Господь". Победа христианина над злом - это всецелое обращение к Добру.

Необходимо осознать, что, в конечном счете, Христос и Царство Божие абсолютно восторжествуют над мировым злом. А в силу своей абсолютности Добро торжествует уже и сейчас, только нужно посмотреть на мир вневременным взором. Возможность так смотреть имеют только христиане.

Поэтому инок может быть спокоен о том, что не участвует в жизни и борьбе мира, поскольку судьбы государств, стран, народов и даже Поместных Церквей будут покрыты и увенчаны торжеством и победой Добра.

А вот для каждой отдельной личности исход борьбы добра и зла связан с ее свободным выбором. Поэтому главная драма и главная борьба - в душе каждого человека. Вот поле боя христианина.

И результат сражения на этом поле для человека важнее, чем победа в тысяче славных мирских битв.

* Человечество - единый Адам. Потому, в кого бы мы ни кинули камень - попадем в себя.

* Чтобы спасаться, нужно быть со Христом.

Глава сорок пятая.

"Чайный дом"

 

- Ну и куды тапереча тебя девать прикажешь, милок? - озабоченно ворчал Архипыч, заканчивая зашивать рваную рану на плече Замоскворецкого. - Вот и все. Летай, соколик.

- Ты что, врач?

- Нет, не врач. Я медбрат. А здесь на покойничках на хирурга обучиться можно. Их же, бедных, режут и шьют, режут и шьют. Зависит кто на смене. Если врач женского полу - хорошо, а если мужского..., всякое бывает. Спиртику лишку хватанет, вот мне самому дошивать и приходится.

- Спасибо, дед. Ловко ты всего меня заштопал, теперь жить можно. Я тебя, дед, по-царски отблагодарю! - произнеся эти слова, Замоскворецкий погрустнел и добавил тихо: - Хотя по-царски, наверно, уже не получится...

- Ясное дело, не получится. Штопай тебя - не штопай, - утром этот зверь чернявый нагрянет и захочет нас поджарить на медленном огне...

- Какой зверь?

- Который тебя сюда направил, в прямом и переносном смысле. Ты ведь на его имя записан.

- На какое имя?! - взвился Замоскворецкий, но осел, ухватившись здоровой рукой за раненое плечо.

- Не горячись, малый, не горячись. На имя Князева С.К.

- Вот гад! Круто он мне за непокорность отомстил. Всего один-единственный раз я ему отказал человека на тот свет отправить, и сразу же, значит, сам отправился. Здњрово! Хорош психотерапевт. Надежное лекарство прописал. Тьфу!

- Погоди, не переживай. Господь усмотрел: живым ты остался. Стало быть, есть во всем этом смысл.

Замоскворецкий задумался.

- Смысл есть. Веришь, я пару часов назад ума не мог приложить, как мне из этого лабиринта вырваться. На меня были нацелены десятки глаз и стволов: конкуренты, милиция, ФСБ, этот подонок Князев, журналюги всякие и так далее. Типа, куда ты денешься с подводной лодки? А я вот взял и делся. Меня больше нет! Все! Хлопнули Жана Московского. Ха-ха-ха-ха! - он нервно рассмеялся. - Фиг вам! Вот он я, живой! Но только... Э-э-эх. Но только не Жан я больше.

- Ясное дело, не Жан. Как имечко твое святое? Как тебя нарекли во крещении-то?

- И в крещении и до крещения, Юлий я.

- Иулий стало быть. Значит был ты Юлианом Отступником, а теперь будешь Лазарем. Видно, святой Лазарь Четверодневно Воскресший, друг Господень, тебя под свою опеку взял.

- Воскресший, говоришь?.. Может, и взял. Слушай, дед, а тебя-то за что Князь поджарить должен?

- Как за что? Во-первых, за тебя, во-вторых, за Василису.

- За Василису?!

- Угу. Ее ведь тоже, бедненькую, сюда привезли. Он за ней аккурат завтра утречком обещался прибыть. А я-то еще вчера возьми и добрым молодцам ее отдай. Без евоного разрешения! Они, почитай, Василису уже по всем правилам Православной Церкви отпели и земле предали.

- Ну тогда, дед, девять граммов в сердце тебе обеспечено. Князь эту девочку страшно любил, обожал он ее, как зверь прямо...

- А я и не отказываюсь. Все в руках Божиих. Вот что. Давай-ка, Юлий, одевай робу. Кирзачи там вон, в углу, возьми. Да и поедем, соколик, ко мне в гости. А там видно будет. Здесь нам делать больше нечего.

- А как же твое дежурство, работа?

Архипыч улыбнулся и, хитро прищурившись, сказал:

- Работа не волк, в лес не убежит. А покойнички и подавно не разбегутся. Кажется, наработался я. Как говорится, конец и Богу нашему слава!

 

* * *

Странное зрелище представляла собой пара, вышедшая из метро на станции "Чистые пруды" около десяти часов вечера. То были Архипыч и Замоскворецкий. Впрочем, внешность Архипыча не изменилась, зато Замоскворецкий напоминал бомжа, получившего первую медицинскую помощь в травмпункте. На нем были ватные стеганые штаны, телогрейка, кирзовые сапоги и солдатская ушанка, из-под которой виднелись бинты; правую щеку украшал медицинский пластырь, крестообразно наклеенный поверх свежего шва.

Парочка направилась в сторону "Чайного дома", расположенного напротив бывшего Главпочтамта и сохранявшего на своих стенах причудливые китайские узоры. Здесь в дореволюционное время размещалась крупная чаеторговая контора. Архипыч и Замоскворецкий нырнули в одну из арок, пересекли внутренний дворик и оказались в типичном подъезде старой Москвы, бережно хранившем запахи и шорохи девятнадцатого века. Перейдя на первом этаже по широкой доске через лужу, парочка поднялась на второй этаж, и Архипыч длинным "музейным" ключом важно отпер первую дверь налево.

В крохотной прихожей в нос ударил смешанный терпкий запах ладана, медового воска, квашенной капусты и рябиновой настойки на спирту. Из комнаты через выцветшую занавеску, служившую дверью, донеслось:

- Господа! Революция победила физически, но...! Но, господа, она не победила духовно, и тому вернейшее свидетельство сегодняшнее собрание и прозвучавшие здесь замечательные стихи молодых дарований!

Раздались горячие аплодисменты, но почему-то сразу же стихли.

- Что это там? - прошептал Замоскворецкий, косясь на занавеску.

- Там? Ясное дело - комната.

- Да нет. Что там происходит? Кто там хлопает? Ты куда меня притащил?! - Замоскворецкий нервничал.

- Это халупа моя. Никого там нет, вот погляди, - Архипыч отдернул занавеску, и перед гостем открылась действительно пустая комната. - Почудилось тебе видно. Ну так ясно, после эдаких ранений. Может статься, у тебя ко всему еще и сотрясение мозга... Тогда галлюцинации очень даже возможны. А, может, и нечистый шалит. Такое здесь случается. А, может, и еще что. Садись сюда, - Архипыч указал рукой на рваное кресло в углу комнаты, - а я тут маленько святой водой покроплю.

Замоскворецкий сел и принялся оглядываться. Комната представляла странную смесь дворянского гнезда, обветшавшего богемного салона и часовни. Мебель, состоявшая из трюмо, стола, книжного шкафа и круглого зеркала была увита узорами в стиле модерн: ирисами, розами и лилиями. На изъеденном молью персидском ковре, прибитом к стене, красовались перекрещенные сабли. На стенах висели картины и портреты царя Феодора Алексеевича, обер-прокурора Победоносцева, групповой портрет последней августейшей императорской семьи, фотография Николая Гумилева, "Джоконда" Леонардо да Винчи, "Святой Себастьян" Пьетро Перуджино. В красном углу разместились потемневшие от времени иконы. Внимание Замоскворецкого привлекла икона, весьма большого размера, изображавшая двух грациозных всадников, с копьями-флагами в руках, верхом на вороном и красном конях. Их лица показались ему знакомыми.

- Это кто?

- Где? А, это... Святые князья-страстотерпцы Борис и Глеб.

Замоскворецкий от удивления свистнул.

- Эй, соловей-разбойник, не свисти пред честными иконами-то.

- Слушай, дед, а их правда одного в шатре, а другого в лодке убили? - осипшим голосом спросил Замоскворецкий.

Архипыч кончил кропить комнату, убрал бутыль со святой водой в аналойный шкафчик и ответил:

- Сущая правда. Иш ты, начитанный какой. Тебя что-то удивляет?

- Да нет, ничего не удивляет, - Замоскворецкий попробовал улыбнуться, но это у него плохо получилось. - Теперь уже ничего не удивляет. Я их видел недавно... И очень вовремя видел. Мне это помогло... Не знаю, как сказать.

Архипыч понимающе кивнул головой:

- Бывает. Ладно, ложись, отдыхай, духовидец. Давай вот сюда, на тахту, а я на раскладушке устроюсь. Тебе теперь покой нужен.

- Покой нам всем нужен, - пробурчал Замоскворецкий, с трудом перебираясь из кресла на видавшую виды тахту. - Слышь, дедок, а, может, мне в монахи податься?

- Эва, куда хватанул!.. Впрочем, если ты от Бога - монах, то непременно подашься, дай только срок.

- Расскажи про себя немного, Архипыч.

Дед вздохнул:

- Что ж рассказать-то? Вот живу тут, почитай, почти век. Раньше эта доходная половина дома со всеми квартирами сестре моего отца принадлежала, моей тетке значит. А я с родителями в Ростове-на-Дону жил, особняк наш стоял на улице Зеленой, дом номер восемь. Сюда мои родители в двадцать втором году переехали, когда наш ростовский особняк красные отобрали. Мне тогда всего годик был. Тетка моя, ясное дело, прав на дом лишилась, но комнату эту ей домком оставил. Пожалели барыню, потому что председатель домкома "редиской" был. Вот тут мы вчетвером и ютились.

- Какой редиской?

- "Редиска" - значит сверху красный, внутри белый. Понятно?

- Ага. Стало быть, ты из благородных! А чего же речь у тебя, как у сибирского валенка? Где ты так наблатыкался?

- Это я с годами выработал, - Архипыч радостно рассмеялся. - Без этого не выжить было. С деревенским говором я в стране советов себя как-то уверенней чувствовал. М-да-с... Квартира эта особенная. Кого ее стены только не перевидали. Детство мое, проходившее в значительной степени под этим самым столом, было украшено поэзией серебряного века. Пока взрослые декламировали стихи, я играл под столом с клоуном и лошадкой. Тут, в этой самой квартире, доживала поэзия серебряного века. Тут она и скончалась. Тетка моя, до революции известная московская меценатка, особенно покровительствовала поэтам. Так они ее и при советской власти не забывали, захаживали. Ахматова у нас не раз горячий шоколад с молоком пила. Да... Жили в общем не по-советски, а по-светски, но не очень-то по-христиански. Это уж ближе к кончине в родителях моих набожность просыпаться стала. А когда я один остался, тогда уж кроме церкви другого утешения у меня не было. Церковь, она ведь родная мать наша, и это не пустые слова. Бывало, коммуняки прижмут, соседи донесут, на работе чуть что про красного дракона скажешь, - в дурдом сдадут, а в храме Божьем - сердцу утешение, разуму покой и душе спасение. Потому Церковь матерью нашей была, есть и будет. Да ты, как я погляжу, спишь уже? Спит. Ну спи, соколик, убаюкал тебя дед своими рассказами.

Лицо уснувшего было спокойным и радостным, как у человека, наконец вернувшегося домой.

 

 

* * *

Замоскворецкий спал и сквозь сон ясно слышал, как комната заполнялась людьми. Они негромко переговаривались, шутили, делали комплименты, кто-то шептал молитву. Наконец, знакомый голос произнес:

- Господа! Революция победила физически, но...! Но, господа, она не победила духовно, и тому вернейшее свидетельство - сегодняшнее собрание и прозвучавшие здесь замечательные стихи молодых дарований! - после оваций, выступающий продолжил: - В завершение нашего чудесного вечера я, с вашего позволения, прочту свое новое стихотворение. Оно называется "Вчера":

 

Я скинул одежды вчерашнего дня,

как волны вчерашней реки,

и те, кто вчера были рядом со мной,

стали опять далеки.

 

А с неба взирал позабытый Бог,

внизу безбожничал волхв.

И если б вернулся мой черный волк,

он слился бы с кучей блох.

 

И вербы дрожали в руке у меня,

и маузер черный остыл.

Я скинул одежды вчерашнего дня,

а кожу вот скинуть... забыл.

 

* * *

Архипыч в ту ночь долго молился в святом углу, да так и заснул на коленях, опершись локтями о низкую табуретку, держа в руке шерстяные четки. Его не тревожили тени старой квартиры. Он видел иное...

Шел 1878 год. Двое мужчин неспешно возвращались по тенистой аллее в главную монастырскую усадьбу из скита Оптиной пустыни, кремовые стены которого еще виднелись за их спинами. Благоухало сосновой смолой и липовым цветом. Через пышные изумрудные кроны деревьев с трудом проникали лучи солнца. Прохлада и тишина аллеи гармонировали с бесстрастным молчанием спутников. Их лица были бледны, аскетичны и одухотворены. Путники свободно могли бы быть приняты за братьев, или, скорее, за отца и сына.

Возвращаясь из скита после беседы со старцем Амвросием, Федор Михайлович Достоевский и Владимир Соловьев так и не проронили ни единого звука. Однако их молчание было выразительнее и содержательнее самой зажигательной речи.

Позже старец Амвросий Оптинский, будучи спрошен о посетителях того дня, ответил о Достоевском одним словом: "Кающийся".

О Соловьеве старец не сказал ничего.

Глава сорок шестая.

Письмо Веры Алконост

 

Милый, любимый, единственный мой Сашенька, сейчас уложила Павлика спать и пишу тебе письмо, сидя на кухне. Как ты там, моя радость, мой герой? Прошу тебя, умоляю, не мучай себя, не казни, не считай себя виноватым передо мной и сыном. Ты перед нами не виноват. Я ведь чувствовала что ты что-то не то делаешь, хоть и скрывал ты все от меня. Я сама виновата. Нужно было спросить тебя с любовью, спросить, как спросила бы мать, а я как-то стеснялась, боялась тебя обидеть... Зато теперь, мой милый, я ничего не боюсь, и ты не бойся. Я верю в Бога, и это дает мне такие силы и крепость, что хватило бы на пятерых. Мне не нужен никто, кроме тебя. Единственный человек на этой земле, с которым бы я хотела делиться всем - это ты. Возьми у меня силы.

Я ездила с Павлушей в Джорданвилль. Как было замечательно! Мы молились за тебя. Посетили могилку дорогого батюшки отца Василия. Его всем нам, конечно, очень не хватает. Паша лепил снежную бабу, а я поплакала на родимой могилке. Помнишь, как мы когда-то ездили в Джорданвилль на Прощеное Воскресенье. Отец Василий мне тогда сказал, чтобы я берегла тебя. А я, дура, не поняла.

Сашенька, я очень хочу хоть немного тебя согреть... Помнишь тот чин в Прощеное Воскресенье? Таинственный и теплый полумрак храма, серьезные лица братии, и вот на амвон выходит архиерей-настоятель. На нем темное великопостное облачение, - знак смирения. Говорит он неспешно, тихо и от сердца: "Отцы, братья, я, будучи здесь настоятелем, обижал вас или раздражался, кричал или, наоборот, не останавливал, не учил в нужную минуту и всем сим соблазнял вас. Простите меня грешного". С этими словами седой старец-архиерей опускается на колени. Ответные негромкие голоса братии: "Бог тя простит, владыко святый, прости и нас грешных". И что может быть выше этой минуты? Начинаем просить прощения и мы, все собравшиеся в храме: паломники, семинаристы, монахи. Просим прощения у владыки, затем друг у друга. И с каждым земным поклоном на сердце становится легче, словно груз какой-то снимается с души.

Вот так бы всем людям опуститься на колени друг перед другом, да испросить прощения брат у брата.

А помнишь смешного джорданвилльского Левушку? Он мне тогда сказал: "У вас зубки на "ять", можно орешки щелкЊть!". А потом колядку пел про Иерусалим. Помнишь? Ты знаешь, он, оказывается, восемнадцатого года рождения! Представляешь! А выглядит лет на шестьдесят.

Сашенька, очень прошу, ты там не наделай глупостей. Сохрани себя, ради нас. Не хотела тебе говорить про твоего приятеля Гришу, но не могу скрыть, ты потом обижаться будешь. Я перепишу тебе заметку из сегодняшнего "Нового русского слова". Вот, что написано в газете:

"В минувшую среду, примерно в 2:20 дня неизвестный гражданин лет 30-40, 180 см ростом и 180 фунтов весом позвонил в дверь приходского дома католического собора святого Патрика, расположенного на Пятой авеню, между 50-й и 51-й стрит в Манхэттене. Пришелец сказал, что ему нужно срочно поговорить со священником. Посетителя провели в комнату для собеседований, куда вскоре к нему пришел отец Майкл. Пришедший стал рассказывать святому отцу про свою жизнь, причем говорил сбивчиво, бессвязно и с сильным акцентом. Однако, отец Майкл запомнил, что речь шла о незаконном ввозе в страну на подставных лиц больших партий контрабандного товара из России. Дело это, по словам пришельца, было замешано на большой крови. Отец Майкл понял, что пришедший разочарован в жизни и хочет свести с ней счеты. К тому же от него пахло спиртным. Посетитель попросил у священника бумагу с карандашом и наскоро написал, как впоследствии выяснилось - по-русски, чтобы его похоронили на армянском кладбище. После этого он вытащил из-за пояса револьвер "Ругер" калибра 0.357 и сначала держал его в руке, а потом навел на отца Майкла, который тут же выбежал из комнаты и поднял тревогу. Услышав одиночный выстрел, отец Майкл и другие вошли в комнату и увидели посетителя, лежащего на полу. Как выяснилось, он выстрелил себе в подбородок. Документов при самоубийце не оказалось, и его личность остается не установленной".

Сашенька, может, я зря тебе эту заметку переписала? Прости, прости, дорогой, если тебе это принесет новое расстройство. Не знаю, может, тебе это все-таки важно знать...

Сохрани себя для нас, любимый. Не знаю как, но сохрани! Пусть тебе Бог поможет. Да, нам сейчас очень тяжело, но молитвы батюшки Василия, но милость Божия, но Его прощение... Сашенька, я тебя люблю. Мы тебя с Павликом очень и очень ждем! И будем ждать всегда. Возвращайся, пожалуйста. Ладно?

Твоя Вера.

Глава сорок седьмая.

Рукопись "Начальник тишины"

VIII. Таинство Церкви

 

* Церковь - богочеловеческий организм. Человеческое в Церкви, особенно его недостатки и язвы, видны всем. А вот Божественное видят только святые и ангелы. И хотя большинство из нас не видит Божественное, но нам дарована благая возможность веровать в него. Это и значит - веровать в Церковь, членами коей сподобил нас быть Господь.

Вера в Церковь необходима всякому желающему жить духовной жизнью и приобщиться к умно-сердечному деланию, поскольку без этой веры духи злобы будут то и дело отвлекать и смущать делателя. Как жаль, что мы мало заботимся о стяжании сей спасительной веры.

* Условия жизни христиан в разные периоды истории различны, но все устрояет для нас Господь к нашему же благу.

Вот, к примеру, первые три века Христианство росло и укреплялось, несмотря на гонения и отчасти благодаря им, ибо мученики есть семя Христианства. Однако со временем из-за территориально-административной разобщенности христианских общин появился ряд нерешенных вопросов. Возникли споры. Божественный Промысл устроил так, что наступила эпоха христианских царств, когда возникли условия для созыва Вселенских Соборов, на которых были разрешены все основные спорные вопросы.

Однако в эпоху христианских царств христианское общество обмирщилось. И Господь попустил падение этих царств, как в Европе, так и на Востоке. После падения Константинополя, Русь, перенявшая его служение, выдерживала натиск обмирщения несколько столетий, но пала от той же духовной болезни, что и Константинополь. Название болезни - теплохладность.

Падение православных царств совершилось тоже по милостивому попущению Божию. Гонения ХХ века - это возможность очищения и оздоровления христианского общества. Особенно очистительные гонения ниспослал Господь Русской Церкви, ибо Русское Православие - это последний монолитный оплот Церкви Христовой в мире сем. Но и здесь не обошлось без искушений. Многие представители Церкви вместо того, чтобы признать гонения как призыв к покаянию, либо озлобились и ожесточились против гонителей, либо пошли им в услужение...

И это проходит. Каким будет следующий период и каково его значение в истории Церкви - не совсем ясно. Очевидно, это будет период скрытого гонения на Церковь под видом лояльности и даже поддержки со стороны мироправителей века сего, безусловно чуждых Христу по своему духу. Но и в то время найдутся свои положительные стороны: церковная организация, будет относительно свободна и независима от каких-либо внешних сил, возникнут условия для духовного созидания и даже миссионерства. Приближающийся период, по всей видимости, будет опасен тем, что многие церковные руководители впадут в полную зависимость от сильных мира сего. Что будет дальше в таком случае, только Богу известно.

Но как бы там ни было, достаточно предыдущего опыта Церкви, чтобы сделать два важных вывода.

Первый: христианское общество в своем большинстве во все периоды истории не могло удержаться на должном уровне веры и благочестия, потому Господь изменял общественные условия. Разумеется не все христианское общество не оправдывало Промысла Божия о себе. Всегда были святые люди, достигавшие спасения благодаря подвигу соработничества с Богом.

Отсюда второй важный вывод: возможность спасения предоставлялась, предоставляется и будет предоставляться христианам всех времен. Воспользоваться ею в лоне Церкви Христовой может каждый. Но такой путь личного спасения, к сожалению, не многих привлекает, т. к. требует усилий и немалого духовного аскетического труда, а иногда и подлинного добровольного мученичества. Большинство предпочитает думать, что принадлежность к Православной Церкви спасает автоматически, сама по себе, - печальное заблуждение.

Православному христианину, кем бы он ни был, в какой стране и в какую эпоху бы ни жил, следует торопиться вступить на путь личного спасения, на путь умного делания, на путь соработничества Богу. И тогда упование наше действительно нас не подведет.

* Хорошо ли христианину быть ревнителем Православия? Очень хорошо и богоугодно, но при условии, чтобы непременно быть ревнителем и собственного спасения. Став таким ревнителем, лучше всего послужишь Господу Богу, достолюбезному Православию и самому себе.

Но если ты в своей горделивой ревности думаешь спасать Церковь, то это именуется "ревностью не по разуму". Остановись, самозванный ревнитель, оставь свою фантазию о спасении Церкви, лучше предоставь Церкви спасать тебя самого, а для этого необходимо признать свое собственное состояние погибельным, признать себя нуждающимся в Спасителе. Без такого признания мы не христиане, а гордые фарисеи, отвергающие Спасителя и Церковь по причине гордоумия и завышенного самомнения.

Итак, хорошо быть ревнителем, но ревнителем собственного спасения в лоне святой Православной Церкви.

* Среди мира зла для мятущейся человеческой души есть два великих, неложных утешения, два путеуказующих спасительных света. Один свет - это святое Православие, а другой свет, горящий внутри первого, - смиренная непрестанная молитва. Все остальное, хотя и ценится миром весьма высоко, в действительности - суетно и преходяще.

* Древняя латинская мудрость гласит: "lex orandi lex credendi", что значит: "закон (правило) молитвы - закон (правило) веры". Несколько изменив эту поговорку, получим абсолютную формулу религии: "мера молитвы - мера веры". То есть высокий или низкий уровень молитвенности человека или церковной общины свидетельствует об уровне и качестве веры этого человека или общины.

Поэтому явление православным молитвенникам нетварного Божественного света, т. е. Божества, есть самый точный показатель истинности их веры - личной и общецерковной. Не существует приборов для измерения благодати, и потому высшее свидетельство истинности веры - непосредственное явление Божества верующим, что мы и видим при явлении нетварного света. Конечно, сама собой разумеется обратная связь: вне истинной веры нет и не может быть истинного духовного опыта.

* Как у монаха есть два крыла: пост и молитва, так и у Церкви Христовой есть два крыла: истина и любовь. На этих крыльях она, как орлица, кружит над миром, собирая птенцов своих. На этих крыльях в годину гонений она улетает в пустыню, на этих же крыльях она, по водворении тишины, вновь возвращается для крестоносного служения грешному человечеству. На крыльях истины и любви Церковь Христова безбедно достигнет небесных уделов Всесвятого Бога. Каждый верующий в отдельности не имеет этих духовных крыльев, только в лоне Православной Матери-Церкви души наши бывают окрыляемы истиной и любовью. И тогда наши частные ограниченные мнения рассеиваются, как едкий дым, и уже всегда и на все мы способны смотреть глазами Церкви, глазами Христа. Духовно прозрев, мы, наконец, понимаем, что самая великая в мире любовь - это любовь к Истине-Христу, а самая великая истина открывается нам в Боге-Любви.

* Высочайшее таинство - это Евхаристия, причащение Плоти и Крови, реальное соединение с Богом, реальное соединение с Иисусом Христом. Только после принятия этого таинства христианину открывается путь пребывания в непрестанном молитвенном зрении Бога. Из этого проистекает обращенность внутрь себя (в Иисусовой молитве), к сердцу, где Царствие Небесное, где через Причастие Иисус Христос - в нас.

Чтобы такое духовное делание было успешным, нужен труд по воссоединению трех сил собственной души, нужно собирание себя, вхождение в себя и познание самого себя.

* Истинный исихазм (аскетический путь молитвы и безмолвия) обязательно Христоцентричен. Исихазм ведет к святости, а святость - это Христоподобие.

* Святые в своем Христоподобии раздают свою жизнь ближним, как Христос отдает нам Свое Тело и Кровь в Евхаристии.

Святые выражают традицию Вселенской Христовой Церкви, эта традиция и есть святость, т. е. жизнь во Христе.

Святые составляют Церковь, которую мы исповедуем в Символе Веры, как Церковь Святую, Соборную и Апостольскую.

Каждый святой человек был, кроме прочего, верен свой церковной традиции. Эта верность - одно из условий святости, и она одинакова у разных святых, к какой бы церковной традиции они не относились.

В каждой местной Церкви заключена и отображена полнота Единой, Соборной Церкви.

Так как по определению Символа Веры истинная Церковь Христова - Святая Церковь, то в ней должны быть живые святые. Их можно видеть, разговаривать с ними. Они скрывают себя, но наши души чувствуют их. В их присутствии светло и легко.

* Для спасения необходимо быть православным, а для этого нужно прежде всего стать христианином, открыть для себя неевклидову геометрию Христианства. Стать христианином - это значит пробиться ко Христу, сокрытому в собственном сердце, - это значит через толстую кору внешних установлений и наслоений "человеческого", исторически неизбежных и закономерных в церковной организации, пробиться к Божественному, узреть, познать и полюбить красоту Евангельского идеала, приобщиться неотмирности, юродству Христа ради, небесномудрию, незлобию, кроткой всепрощающей любви, иными словами, всему, что и есть Христианство в его первом и последнем значении.

 

Глава сорок восьмая.

Вечерние новости

 

Отец Понтий был дома один. Жена с дочерью уехали на неделю в паломническую поездку в Святую Землю. Священник коротал остаток вечера за телесериалом "Граница". Звонок в дверь заставил его вздрогнуть; нервы в последнее время были перенапряжены. А когда в дверной глазок он увидел лицо уже знакомого ему милиционера, то совершенно потерял самообладание. С гневом распахнув дверь, отец Понтий рявкнул:

- Зачем пожаловали? В грехах каяться пришли!?

Нимало не смутившись, пришелец ответил вопросом на вопрос:

- Может быть, вы меня сначала в дом впустите, гражданин Копьев? Мы ведь не в церкви на исповеди. Я, можно сказать, при исполнении. Отец Понтий сразу заметно сник и простенал:

- Входите.

Войдя в пятикомнатную квартиру, милиционер начал вести себя по-хозяйски. Не разуваясь, он прошел в гостиную, выключил телевизор, уселся на стул и предложил сесть ошарашенному священнику.

- Долго я вас не задержу, - начал разговор милиционер. - Нам нужна ваша консультация. Скажите, пожалуйста, может ли Христос являться нормальному человеку?

Отец Понтий молчал.

- Что не отвечаете, батюшка, вы же не на допросе? Меня в данном случае интересует такое религиозное понятие как "прелесть".

- Ну, есть такое понятие, - выдавил отец Понтий.

- А скажите на милость, если современный человек станет утверждать, что он видит Христа, то можно сказать, что такой человек в прелести?

- Слушайте, как вас там...?

- Майор Князев, - учтиво ответил милиционер.

- Вот-вот, майор Князев, если вы какого-то психа поймали, то пусть его ваши психиатры освидетельствуют, а Церковь у нас от государства отделена. Что вы ко мне-то пришли?

- Ну да, простите, отвлек вас от святых молитв за грешный род человеческий. Давайте без эмоций. Если мы к вам пришли, значит так нужно. И лично вам это нужно не в последнюю очередь. Психов мы не ловим, а вот опасного рецидивиста, хорошо известного вам Филимонова, мы скоро действительно поймаем. Но человек он хитрый и упрямый. Своими силами мы его остановить не можем. Сажай его - не сажай, все равно, смертная казнь пока отменена, отсидит свое и опять всплывет, - майор понизил голос: - И вот мы решили, дорогой отец Понтий, вновь прибегнуть к вашей помощи. Это, поверьте, в последний раз. Мы привезем вас, как религиозного эксперта, на очную ставку с Филимоновым. Вы оцените его состояние, лично убедитесь, что он в глубочайшей религиозной прелести и...

- И что?

- И скажете ему об этом.

- И все?

- Все! Понимаете, наш расчет в том, что он послушает, так сказать, официального представителя Церкви.

- А если он не в прелести?

Майор выпучил глаза:

- Как не в прелести? Вы же мне сами сказали...

- Я пока еще ничего не сказал. Конечно, видения очень часто бывают ложные, то есть прелестные, но все же один случай из нескольких тысяч может быть и неложным, непрелестным видением. Понимаете? Вдруг это тот самый случай?

- Хорошо. А как выяснить?

- Святые отцы учат, что выясняется по плодам. Если видения приводят человека к гордости, самомнению, унынию, сомнениям, страстной горячности и прочее, то это - от врага, а если человек становится лучше, скромнее, смиреннее, любвеобильнее, тише, внимательнее к себе, то это признак благодатного посещения.

- Ну вот и увидите, каким тихоней стал рецидивист Филимонов! По вине Филимонова, между прочим, с момента его появления в Москве, погибло уже два человека!

- Если так... Хм. Не думал...

- Увидите, увидите. Уже скоро. Завтра, во второй половине дня, мы за вами заедем. Я пришлю машину. Рад, что сегодня мы быстро сговорились. Досматривайте вашу "Границу". Всего доброго и до завтра.

 

* * *

Когда после разговора с Замоскворецким в ресторане Влас вернулся домой, ему позвонила взволнованная Мила:

- Слушай, Власик, - залепетала она, - прости, что я так долго не звонила. Я про тебя все время думала и молилась за тебя. Прости, что тогда так получилось...

- Милочка, здравствуй. Ну что ты! Все хорошо. Не вини себя... Ты знаешь, а мы ведь Влада крестили! Он теперь не Владлен, а Владислав. Представляешь!

- Вот дела! Молодцы. Слава Богу. Давайте как-нибудь встретимся, но только сейчас я по другому делу...

- Да? А что?

- Я сама удивилась. Мне сейчас звонил отец Понтий... Ты знаешь, Влас, он про тебя все подробно расспрашивал, и знаешь... Он в конце сказал, что у тебя какие-то неприятности с милицией. Это правда?

Влас горько усмехнулся:

- Мил, батюшка твой с какой-то не той милицией связан. С российским МВД у меня, слава Богу, неприятностей больше нет.

- Ну и хорошо, что нет! Я так и думала, кто-то видно ему наврал. И вот что еще. Ты уж прости меня, Влас, я ему твою историю рассказала; как тебе явление было в камере... Как-то нехорошо получилось, он как будто что-то знал уже. Как сказать? Намекал мне что ли. А я ведь тогда, в храме, догадалась что между вами было что-то нехорошее. Вроде, он перед тобой виноват. Простишь меня?

- Бог тебя простит. Рассказала - и рассказала, я ведь не скрываю про Гостя.

- Очень, очень рада, успокоил ты меня, а то я места себе не находила после разговора с батюшкой. Душа в какое-то мрачное смущение впала. Дай Бог тебе всего доброго и светлого. Спокойной ночи. Ты позвони обязательно, когда вам с Владом удобно встретиться будет.

- Позвоню. И тебе спасибо за звонок. А то мне тоже как-то неудобно перед тобой было после той встречи. Ты ведь как лучше хотела. Спокойной ночи.

Когда Влас закончил разговор, мать позвала его из своей комнаты, где она гладила белье и смотрела телевизор:

- Сынок, иди, твою любимую "Криминальную хронику" передают!

Влас вошел в комнату. На экране он увидел крупным планом окровавленное лицо. Куда-то несли труп убитого мужчины. Диктор бойко и хладнокровно комментировал: "...убитый - Замоскворецкий Юлий Юрьевич, известный криминальный авторитет столицы. Убийство, безусловно, заказное, и, как обычно в таких случаях, найти преступников будет крайне сложно. По заявлению руководства ресторана "Царская охота", ресторан возобновит работу завтра. А теперь послушайте сообщение о деле валютчиков с Сиреневого бульвара...".

Влас схватился рукой за сердце и, пошатываясь, вышел из комнаты. Хорошо, что мать сидела к нему спиной и не видела этой сцены.

- Ты куда? - окликнула она, обернувшись.

- Устал я что-то, мамуль. Пойду в душ, потом помолюсь немного и спать. Прости.

Помявшись, Влас вернулся в комнату, подошел к матери и попросил:

- Благослови.

Мать поднялась с дивана, бережно и сосредоточенно перекрестила Власа со словами:

- Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. Спокойной тебе ночи, сынок.

Влас поцеловал крестившую руку матери и сказал:

- Самое главное чуть не забыл. Я ведь сегодня причастился...

- Да?! Поздравляю, - обрадовалась мать, но видя усталость сына в дальнейшие расспросы пускаться не стала.

Войдя в ванную, он включил воду, сел на стиральную машину и просидел так довольно долго. В ушах без перерыва повторялось: "...убитый - Замоскворецкий Юлий Юрьевич, убитый - Замоскворецкий Юлий Юрьевич, убитый - Замоскворецкий Юлий Юрьевич...". Потом все стало стихать: и слова, и шум воды, и вообще всяческий шум. В наступившей тишине Влас отчетливо услышал собственный голос:

 

- Я видел белые крылья,

белые, белые, белые.

Я видел черные стрелы,

черные, черные, черные.

И я...

 

Ему хотелось услышать продолжение, но голос умолк, а поток воды из-под крана взревел, словно Ниагарский водопад.

Влас пришел в себя.

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика