• Регистрация
МультиВход

Белые платочки

Увидел недавно картину в глубинке, казалось бы, не очень и примечательную, но словно пришедшую из полузабытого  прошлого. Катилась неспешно телега просёлком, влекомая седлистым Сивкой-Буркой с лохматыми бабками. Торчали из накидашки деревянные грабли и вилы. Правил лошадкой прокопчённый на солнце «тинэйджер» с облупленным носом, а за телегою молча брели три женщины в белых платочках. И вдруг с неожиданной ясностью всплыло в памяти одно далёкое-далёкое воспоминание из деревенского детства…

       Июньское солнце стояло уже довольно высоко над зелёными лесами и косогорами, но было прохладно. Кутаясь в длинный пиджак, я сидел в передке рыдвана на поперечной доске, рядом со старшей сестрой Марфушей. Она в то лето была поварихой в тракторном отряде. Посевная закончилась, однако трактористы и прицепщики, в большинстве фронтовики-полукалеки  да жидкие подростки, по-прежнему работали в поле с ночевой – усердно латали скудную технику, начинали пахать пары. И потому мы везли им не только лагун свежей воды из нашего колодца, мешок колхозной картошки  для приварка, но и целый ворох собранных по домам пахарей  котомок и корзинок, содержимое которых, впрочем, не отличалось большим разнообразием. Война отгремела, враг был разбит, победа была за нами, но голодуха не спешила сдаваться на милость победителей: вместо хлеба по-прежнему потчевала их картофельными драниками да травяниками с примесью щавеля и лебеды.

      Марфуша правила быком Проней, безрогим и потому запрягаемым «по- конски», то есть не в ярмо, а в лошадиный хомут. Был на нём также недоуздок с вожжами, но Проня не отличался поводливостью, всё норовил свернуть в сторону и хватануть пучок придорожной травы, потому за ним нужен был глаз да глаз. Мне же, восьмилетнему пацану, сестра поручила следить за поклажей, чтобы ненароком не вывалилась какая котомка сквозь решетку рыдвана, да не опрокинулась корзина с торчащей из неё бутылкой с молоком или квасом. Так что я тоже был при деле, поминутно оглядывался на эти корзинки-котомки, на колеистую дорогу за телегой и удовлетворённо отмечал, что там, слава Богу, всё в порядке.

       Но вот впереди послышались тревожные женские крики. Я  привстал, чтоб из-за Прони увидеть, откуда они исходили. Кричали три женщины в светлых косынках, стоявшие на обочине. Я и прежде видел их, поодаль шагавших по дороге с вилами и лопатами на плечах. Они, должно быть, шли чистить старую силосную яму, расположенную в соседнем ложке. Но теперь, когда наш расторопный Проня  стал нагонять их на пологом подъёме,  они отошли в сторону, уступая нам путь, и вдруг замахали руками,  визгливо закричали что-то вразнобой. Мне подумалось – уставшие женщины просят, чтобы мы подвезли их. Но вскоре разобрал, что они обеспокоены какими-то травяниками, и машинально ещё раз окинул взглядом вверенный мне воз корзинок и торб. Там по-прежнему всё было на месте.

      Марфуша первой догадалась, в чём дело.

–      Кажись, растеряли мы еду-то! Куда смотрел, ротозей? – упрекнула она

меня, резко остановила Проню, бросила вожжи и, соскочив с телеги, побежала по дороге назад.

     Теперь и я, наконец, заметил, что вдалеке между колеями действительно виднелась целая цепочка лепёшек темно-табачного цвета – не то драников, не то травяников. Сестра подбежала к ним, нагнулась и вроде бы взяла один из них, но почему-то быстро отдёрнула руку, потрясла ею в воздухе, словно  обжегшись, и  затем, не подобрав остальных, быстро пошагала к нам. А когда приблизилась, я увидел, что рука, которую она держала на отлёте, измазана чем-то густо-зелёным.

–      Никакие это не травяники, – сказала она, натянуто улыбаясь, –

Пронины лепёшки... Подсохли сверху… Видать, вчера ещё напёк, толстопузый. Он же частенько перед этим тянигусом опрастывается.

Проня в этот момент, точно в подтверждение сказанному, приподнял

хвост, напрягся и – стало уже предельно ясно, за что схватилась рукою Марфуша, приняв зеленоватые кружки за травяники. Женщины тоже поняли свою оплошность и принялись хохотать, держась за животы и качая головами.

–      Полей-ка мне из лагушка, – попросила меня сестра. А когда  помыла и

 вытерла руки о фартук, добавила, обращаясь к бабам:

–      Дожили, что уж хлеб свой от дерьма не отличаем…

     Женщины, нахохотавшиеся до слёз, снова было зашлись в приступе смеха, но тут же, словно опомнившись, разом приутихли и стали молча утирать глаза платками и рукавами. А старшая из них, Фетинья Алтынцева, наша соседка,  со вздохом сказала в наступившей тишине:    

–      Да и верно, девки, над чем потешаемся-то, глупые? Тут впору хоть…

      И вдруг зажмурилась, затрясла головой уже не от смеха, а от беззвучного плача, и по щекам её покатились другие, горючие слёзы. Подруги стали успокаивать её, но губы их тоже кривились горестно и спины вздрагивали от

сдерживаемых всхлипов. И вскоре они, побросав свои лопаты и вилы, обняли друг дружку за плечи, увлекли в свой печальный круг Марфушу и заплакали, зарыдали, уже не сдерживая себя, на все четыре голоса, заунывно и слёзно.

      У меня тоже стало горько на душе, и чтоб не разреветься вместе с бабами, я спрыгнул с телеги, по-мужицки заботливо обошёл кругом Проню Безрогого, поправил недоуздок, потрогал потник хомута, тяжи и даже, подражая шофёрам, зачем-то попинал колесо, хотя оно было деревянным. Потом вернулся в рыдван, сел на плашку и взял в руки вожжи.

      Видимо, мой деловитый настрой передался Проне, он повернул ко мне  морду, передернул толстыми ушами и стронул телегу с места. Марфуша, увидев это, высвободилась из-под рук плачущих женщин, махнула им на прощанье и, догнав повозку, уселась рядом со мной. Но вожжей из моих рук брать не стала.

      А удалявшиеся женщины в белых платочках ещё долго стояли кружком, приобняв друг дружку, и плакали безутешно. Должно быть, не только по этой глупой ошибке с травяниками – своим хлебом насущным, столь похожим на Пронины лепёшки, но и по всей незадачливой крестьянской жизни, по своей бабьей доле, тягостной и беспросветной.

   

     …Ныне снова село обеднело. «Железные кони» стали крестьянам не по карману, и, похоже, они понемногу возвращаются к гужевой тяге. Пока – лошадиной. Но, гляди, захомутают и Проню Безрогого. А там, чего доброго, вернутся и к хлебу насущному, неотличимому от… Впрочем, хочется верить, что выправится хлебодарное и хлебосольное село, а с ним и вся страна наша. Может, «спасётся Русь платочками», как уже не раз бывало с нами по предсказанию святого отца, великого молитвенника за Отечество. А  может, спасут и выправят его нынешние «тинэйджеры», сельские мальчишки, когда подрастут. Я, по крайней мере, с надеждой передаю им в руки вожжи, которые когда-то доверила мне, отроку, старшая сестра Марфуша, беззаветная  труженица-крестьянка.

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика