• Регистрация
МультиВход

А У НАС НА ПРИХОДЕ - 2. СЛОВЕСНЫЕ ЗАРИСОВКИ ХРАМ РОЖДЕСТВА ИОАННА ПРЕДТЕЧИ В СЕЛЕ КЛЮЧИЩИ

 

В первой своей словесной зарисовке я рассказала несколько историй из жизни нашего прихода. Потом, когда текст был опубликован, я подумала, что в подобные зарисовки можно включать не только рассказы о том, что когда-либо происходило непосредственно на территории ключищенского храма, но и просто описывать истории из своей жизни и жизни других прихожан.

Ведь приход – это люди, которые остаются прихожанами, независимо от того где они находятся в тот или иной момент.

   Писательская жилка во мне проснулась сравнительно недавно. Я и писателем-то себя настоящим не считаю, ибо нет ни опыта, ни образования, ни постоянного настойчивого желания что-то писать, воспринимая писательство как работу, а не как хобби или время от времени возникающую потребность. В моём случае это периодически дающая о себе знать потребность – изложить в письменном виде впечатления (не путайте с навязчивыми идеями или страхами), которые почему-то крутятся на поверхности памяти и не уходят в её глубины на дальние склады информации.

Раз они, воспоминания-впечатления, постоянно возвращаются в сознание, значит их надо кому-то отдать.

 

Зарисовка – 2

 

….На некоторое время попробуйте представить себя случайным прохожим, оказавшимся возле территории ключищенского храма около десяти часов вечера в начале мая. Идёте этак Вы мимо церкви в почти полной темноте в глубоких синих сумерках, поскольку фонарей поблизости нет. Других людей рядом тоже нет – почти все уже разошлись по домам – дачным домикам или настоящим, основательным, но всё-таки одноэтажным домам-избам. Вы тоже направляетесь домой, стараясь попасть туда до того как всё накроет полная ночная тьма. Вы проходите вдоль решётчатого забора, отделяющего территорию храма от дороги, и случайно бросаете взгляд на небольшой жилой дом, построенный для служащих при храме. Свет в окнах не виден, вроде бы все уже спят. В этот момент слышен скрип двери, и от дома отделяются восемь тёмных, почти не различимых в глубоких сумерках силуэта. Не то люди, похожие на привидения в длинных тёмных балахонах с капюшонами, не то и впрямь духи-тени направляются в полной тишине в сторону храма, выстроившись в цепочку за идущим впереди священником в рясе. Правда в темноте толком не разглядеть священник ли это - можно только догадываться.

   Вся процессия подходит к дверям храма, чуть выделяющегося на фоне фиолетово-синего неба, и в полном молчании заходит в церковь. В течение нескольких минут в церкви темно, но потом вдруг появляется слабый свет на верху колокольни, освящая добравшихся туда людей. Далее Вы видите, что люди в каких-то бесформенных балахонах встают возле нескольких незастеклённых окон колокольни и, уткнувшись в книги, сосредоточенно читают, а прямо над их головами нависают колокола. Потом, через какое-то время, все они одновременно прекращают чтение, и на весь посёлок разносится звон от однократного удара колокола, после чего больше на колокольне никого не видно, но ещё минут двадцать из храма никто не выходит …

   Вся эта ситуация показалась бы Вам, случайному прохожему, весьма странной, а может и страшной, наполненной какой-то мистикой, если бы не одно – всё происходило девятого мая.

   Сама по себе эта дата объяснила бы многим случайным ключищенским прохожим – что делают на колокольне в десть часов вечера те счастливчики, которые туда попали.

 

   А дело было так:

   В этом 2015-м году девятое мая, великий праздник 70-тилетия Победы над фашистской Германией, выпал на субботу. Трое приходских певчих, в том числе и регент, не смогли приехать на всенощную, поскольку все они параллельно работают в различных музыкальных образовательных учреждениях Казани и их певческие коллективы должны были участвовать в праздничных мероприятиях. Пришлось на один раз приглашать петь других людей, которые в этот же субботний вечер и уехали обратно в город. Алтарник Владимир тоже почему-то не смог в тот день остаться ночевать. После всенощной старший отец Владимир поздравил всех с праздниками - церковным (шла неделя о Самаряныне) и светским (днём Победы) и отправился домой, к своей семье. В итоге, ночевать в прицерковном домике остались помимо монахини Феклы ещё семь человек.

   Остался ещё один наш батюшка, тоже Владимир, которого многие называют младшим батюшкой потому, что он действительно младше по возрасту нашего настоятеля. Да, он младше, но не совсем уж юный – лет ему чуть больше пятидесяти. Полноценно служить в церкви православной, будучи рукоположён в священники, он стал сравнительно недавно – чуть более трёх лет назад. До этого - совмещал какое-то время служение диаконом и мирскую работу. Ещё остались пять женщин, помогающих в храме во время субботне-воскресных богослужений. И осталась двенадцатилетняя Анечка - дочка Ксении, одной из нас – добровольных помощниц.

   Собрались в трапезной после всенощной часов в восемь вечера.

- Ну что, мать! Песни петь будем в честь праздника Победы? – задорно спросил младший батюшка Владимир монахиню Феклу. Он, как и старший, очень любит петь и знает много всяких песен. И голос у него отменный – приятно слушать.

   Ах, героический наш батюшка! Он опять взял огонь на себя! Во время праздничных дней – будь то церковные большие праздники или светские, почитаемые русским народом, к матери Фекле лучше с подобными предложениями не подходить. Она ответственно подходит к своему служению – следит за порядком в храме и на всей его территории, ей важно, чтобы её беспрекословно слушались все те, кого она милостивно оставляет ночевать в прицерковном домике. В её присутствии я часто ловлю себя на мысли, что возвращаюсь в какой-то период своего детства, когда мне прививали идею, что взрослых надо слушаться и я, будучи ребёнком, не могла найти какие-то встречные аргументы по поводу того, что не всегда взрослые бывают правы.

   В те дни, когда монахиня Фекла чувствует, что от неё ожидают каких-то дополнительных усилий – в праздники, например, она испытывает чувство острого дискомфорта. Она воспринимает праздники, как ещё большую ответственность, необходимость больше общаться с людьми, чем она хотела бы, необходимость дополнительно следить за порядком. Она сразу становится ворчливой и раздражительной. Можно по пальцам сосчитать церковные праздники, которые начинались бы с её праздничного настроения и мирно бы продолжались так до конца. В лучшем случае, те, кто приезжает помогать, да и все, кто попадается ей в это время на глаза, сталкиваются с большой сосредоточенностью и короткими распоряжениями – что кому делать. Тут не до сантиментов. В худшем - на кого-нибудь, кому особо повезло в этот день, выливается град упрёков (обобщённые претензии, накопившиеся не к одному, а к нескольким людям). Кто-то из нас или мы все одновременно выслушиваем насколько она устала, как ей мало помогают, какая она уже старая и никто её, бедную, не жалеет, что её главная мечта побыстрее остаться одной и пойти спать или вычитывать своё молитвенное правило и т.п. За несколько лет постоянного субботне-воскресного общения мы, часто помогающие в храме, выучили все её жалобы и обвинения наизусть. Если в начале многие воспринимали всё очень болезненно, обижались за то, что она в один момент, порой грубовато, гасила весь праздничный настрой, то потом привыкли и перестали реагировать. И мать Фекла стала поспокойнее. Может, тоже привыкла к нам, чисто по-человечески.

   Не все понимают, что сам факт, что мать Фекла – монахиня, есть повод для того, чтобы выполнять её указания, даже если они кажутся не очень правильными, а выслушивать чужие возражения она не намерена. Это уже законы духовные встраиваются в отношения. Если кто-то считает, что послушание мирского человека тому, кто официально посвящён в слуги Божии это всего лишь формальность – он ошибается. Монах и вообще любой священник, даже если он не монах, это человек и одновременно душа, которая добровольно берёт на себя большой и тяжёлый крест быть проводником другим людям из мира светского, земного, в мир Духа Святого.

   Рукоположение человека в священники – это внешнее закрепление его добровольного стремления полноценно со всей отдачей служить Богу, это получение согласия от всего священнического сообщества принять в свою духовную рать, в свою семью ещё одного воина Христова, это официальная передача духовных обязанностей тому, кто выбрал этот нелёгкий и очень ответственный путь. Таинство рукоположения соединяет в одно целое – внутреннее (стремление самого человека) и внешнее (поддержку церкви), и только тогда новоявленный священник предстаёт перед Богом и людьми полноценным проводником в мир духовный.

   Такие люди-души представляются мне как бы стоящими на границе между жизнью человеческой (временной) и жизнью вечной (духовной) – одна нога здесь, другая уже там. Простой мирской человек обеими ногами стоит в глинистой яме с крутыми, высокими, влажными и скользкими склонами. Это яма земной жизни – смертельная ловушка. Множество людей даже не догадываются, что существует возможность выбраться из этой вязкой грязи. Человек может, осознав, или хотя бы только предположив, что за пределами ямы существует огромный, полный разнообразия и возможностей мир, пытаться вылезти, спастись, выкарабкаться по крутому склону наверх. Вот тут-то без помощи священника ему не обойтись – сам он будет скатываться назад. Священник – это тот, кто уже вылез когда-то из ямы, благодаря помощи другого, ранее встреченного им священника. Теперь уже он сам протягивает руку спасения тому, кто ещё внизу.

   Поступки самого священника с точки зрения окружающих людей могут выглядеть не всегда правильными, логичными, мудрыми. Он, будучи всё ещё одной ногой на склоне глинистой ямы, будучи живым и не безгрешным может по-человечески ошибаться. Есть такие, кто возвращается в яму мира светского, сознательно отказавшись от своего сана, или те, кого освобождает от обязанностей духовных церковное руководство – это их беда. Они опять вместе со всеми мирскими оказываются внизу – на дне.

 В общем, главное, когда общаешься с человеком, который одет в рясу не по собственной прихоти, а по благословению духовного сообщества, надо стараться общаться в первую очередь со священником, понимая, что он несёт в себе полномочия, данные ему Господом через Его слуг-друзей, а не с грешным человеком, с которым Вам, порой, хочется спорить.

   Как только человек становится священником, так автоматически оказывается на переправе и делает своё дело. Все священники, пока они живы только этим и занимаются – протягивают руку помощи тем, кто внизу, в яме. Вот если священник без правильного отношения к служению недобросовестно работает, то для него в духовном мире суд особый, но это уже нас, мирских, не касается – об этом сам священник должен помнить. Мирскому же человеку надо быть благодарным Богу за то, что ОН дал ему возможность уцепиться за протянутую сверху руку живого человека-священника и выползать из ямы. Кому чья рука помощи достанется – Бог решает. Ключищенским прихожанам достались три протянутых руки – двух священников Владимиров и монахини Феклы.

   У кого-то может возникнуть вопрос: «Как же так, всего три руки, а прихожан масса – на всех рук не хватит?!» И тут, как ни странно, к разговору может присоединиться учёный, например, представитель квантовой физики – физики элементарных частиц и высоких энергий, квантовой теории поля. «Вот – скажет учёный, - знаете ли Вы, что в мире элементарных частиц – электронов, нейтронов, протонов, нейтрино, кварков и тому подобных существуют удивительные явления? Например, каждая элементарная частица может находиться одновременно в бесконечно большом количестве мест. А ещё в каждом таком месте, сколько бы их ни было, частица может одновременно находясь везде, вести себя по-разному! А ещё – элементарные частицы вроде бы имеют массу, но в то же время обладают волновыми свойствами, такими же как свет или звук? Да много ещё чего там – в микромире!»

   Уж если учёные, многие из которых считают себя материалистами, обнаружили доказательство подобных возможностей, то как же не принять то, что каждый живущий ныне священник одновременно может протянуть сверху в яму столько духовных рук помощи, сколько прихожан к нему за этим обратились? Надо думать, что Бог Сам знает скольких может вытянуть рук тот или иной священнослужитель. Стольких людей Он к нему и приводит.

   И вот стоят ныне живущие священники православные на краю глинистой ямы и за руку их иногда держится множество жаждущих спасения людей и тянут их вниз весом своих грехов, а за другую руку, с духовной стороны, держит священников весь сонм святых, что сейчас на небесах, а во главе их Сам Иисус Христос – Бог, Сын Божий, Дух Святой. Это я опять немного от темы отвлеклась. Своими образами делюсь – как я всё себе представляю… А теперь вернёмся к ключищенской истории.

   Итак, мы собрались за вечерней трапезой. Было 9 мая. На шуточное предложение отца Владимира младшего мать Фекла разразилась целой тирадой упрёков в адрес священника.

- Ты, батюшка, как я - встань в четыре утра и побегай весь день! Я ведь ни минуты не присела! Праздник ему подавай! Я с ног валюсь, а тебе песни петь! Эгоисты вы все! Я тебе сколько раз говорила, найди повариху, пусть она людей в трапезной кормит, супы и каши варит! Ты так и не нашёл, всё я сама, сама делаю! Эти вон иногда помогают (кивает в нашу сторону), но надо чтобы постоянная работница была! А у меня сил больше нет!

   Мы, все оставшиеся ночевать в этот день женщины и Анечка, почти перестали дышать. Я думаю, что у всех, но у меня точно, возникло большое желание сбежать куда-нибудь подальше, чтобы не присутствовать при ситуации, когда монахиня явно провоцировала священника на ответную реакцию на повышенных тонах. Отец Владимир – добрейший человек. Мы его знаем таким. Он так мягок, что, порой, мне кажется, что некоторые прихожане пользуются его такой открытостью и добротой. На исповедь идут к нему, если предполагают, что старший батюшка может их отчитать за что-нибудь. Младший наш отец Владимир сам настолько опасается быть слишком строгим и обидеть кого-либо, что скорее себя обвинит в чужих грехах, чем что-то строгое скажет.

     Мать Фекла чувствует себя с ним на равных, не то, что со старшим батюшкой, которого побаивается. Она отчитывает младшего батюшку при нас, прихожанках, как провинившегося мальчишку и он это прекрасно понимает. Но воспитание не позволяет ему опуститься до того, чтобы при всех поставить забывшую субординацию монахиню на место.

   Я, наблюдая за всем этим, ловлю себя на мысли, что если нас, прихожанок, считать детьми в этой собравшейся здесь за одним столом семье, а мать Фекла, например, наша мать, то батюшка выглядит как муж-подкаблучник, которого журит властная жена, а дети, как и сам муж не смеют и слова вставить из страха быть поруганными. В такие моменты мне неловко за мать Феклу, ужасно жаль батюшку, который, несмотря на то, что на него словесно нападают, по-христиански подставляет другую щеку.

- Да ладно, мать, не сердись. Ну, устала и устала, чего уж. Всё, не будем петь. Успокойся.

- Где повариха? Где? – не унимается мать.

- Я же тебе предлагал …

- Ничего ты мне путёвого не предлагал!

   Младший отец Владимир явно что-то недоговаривает. Но легко догадаться, что какие-то возможные варианты мать Фекла просто отвергла, хотя они и были. И не может ей сказать батюшка, тем более при всех, что выдержать её характер смогла бы далеко не каждая кандидатка в повара. Вернее, почти никакая. Мы, Божиим провидением, привыкли и полюбили эту удивительную монахиню, перестали обращать внимание на её иногда случающиеся взрывы эмоций, и она привыкла и приняла нас как своих, но для этого понадобилось более трёх лет! И то, вряд ли кто-то из нас рискнул бы начать по-настоящему, официально постоянно работать бок о бок с ней, даже если бы для этого было время и возможность.

   На данный момент мы все живём и работаем в Казани, на пенсию никто не собирается. Мы конечно сочувствуем матери. Я думаю ей не столько тяжело физически, хотя шестьдесят с лишним лет – не шутки, сколько трудно нести груз ответственности за всё, что происходит в храме, в трапезной и на территории храма. Она ворчит, периодически взрывается, иногда у неё скачет давление, но… справляется же! И неплохо справляется! Говорят, Бог не даёт человеку ношу больше той, которую он может вынести. Мать Фекла иногда ропщет, но несёт свой такой большой крест и… молится, молится за нас, грешных, иногда подсмеивающихся, правда теперь уже беззлобно, над её выходками.

   После последней фразы матери о том, что ничего путного ей младший батюшка не предлагал последующие несколько минут все едят в полном молчании. Анечка грустно размешивает сахар в чае. Она тоже уже имеет закалку, со своей мамой часто приезжает и помогает наравне со всеми. Все эти разрядки напряжения видела не раз и тоже привыкла. Но всё равно – ребёнок же!

- Так, ладно! – говорит уже спокойным тоном монахиня, – Вы тут доедайте, а я в храм пойду, у меня ещё подсвечники не чищены. Вам разве доверить их можно! Ещё молиться буду, так что минут сорок меня не будет. Вы уж сами тут …

   Она встаёт из-за стола и быстро уходит. И мы все понимаем, что это она нарочно ушла, придумав предлог, чтобы мы могли спокойно поговорить и отпраздновать день Победы и попеть с батюшкой русские народные песни и песни о войне. И мы, вздохнув с облегчением, поём и шутим и непринуждённо болтаем. Мать сама выбрала – ушла, но явно успокоилась.

   Так проходит около часа. Почти уже половина десятого вечера. Мы видим, что монахиня Фекла выходит из храма и быстро направляется к домику. Полундра! Мы ещё посуду не убрали! Сейчас опять начнётся! Мы быстро, как запуганные школьницы вскакиваем и начинаем суетиться, убирая всё со стола. Мне даже нравится это состояние – возвращение в детство, боязнь, что «мама заругает». Сейчас нас объединяет это общее детское состояние и батюшка как будто с нами заодно!

   Хлопает входная дверь.

- Ну что? Языки начесали? – мать говорит каким-то загадочным тоном.

- Мы сейчас всё уберём и уйдём в кельи.

- Как, а салют разве не пойдём смотреть? С колокольни всё хорошо должно быть видно!

- Салют!? – восторженно вскрикивает Анечка и почти подпрыгивает от радости. Казань находится сейчас на противоположном берегу Волги. Она сверкает далёкими огоньками вдоль побережья. С колокольни можно наблюдать искристые шары салюта, выпускаемые из нескольких мест города одновременно.

- Так ты, батюшка, поведёшь нас на колокольню? – спрашивает мать отца Владимира. Тон её голоса неожиданно смиренен и мягок.

- Да… Конечно! – соглашается батюшка.

- Тогда надо собираться. Пока оденемся, пока залезем – время-то и придёт. Там наверху ветер холодный, надо что-то тёплое всем одеть.

   Мы переглядываемся. У нас только лёгкие летние курточки или шерстяные кофты. Хоть и девятое мая, а уже тепло и мы приехали из Казани налегке.

- Я Вам сейчас старые пальто зимние дам! - говорит монахиня.

   Под лестницей, ведущей на второй этаж, есть вешалка и на ней висит штук десять старых, но вполне приличных больших курток и пальто – прихожане натащили. Многие куртки с капюшонами.

- Быстро одевайтесь, - командует мать Фекла тоном, не терпящим возражений, - А то простудитесь ещё!

   Все женщины и Анечка безропотно надевают эти куртки большого размера. Учитывая, что у нас у всех длинные в пол юбки (так удобнее и правильнее одеваться, находясь в храме), то в темноте, особенно немного на расстоянии, кажется, что все одеты в балахоны. У кого-то капюшон на голове, у кого-то платок – издали не разобрать. Одна я остаюсь в своей куртке, потому что она у меня достаточно тёплая и ещё поддеваю внутрь шерстяную кофту.

- Ты почему меня не слушаешься? Я всем сказала тепло одеться! Вот простудишься и заболеешь!

   Я опять себя чувствую её непослушной дочкой. Такая у неё забота – накормить, тепло одеть, всё-таки доставить детям удовольствие, но обязательно при этом поворчать, чтобы не очень-то расслаблялись.

- Я тепло одета. Я кофту внутрь поддела! – я расстёгиваю куртку и демонстрирую ей свой капустный многослойный наряд.

- Ладно, – машет она рукой, - тебя не переспоришь!

   И вот мы идём в почти полной темноте к храму. И только Ксения не рада. Она не хочет наверх – боится высоты. Но на её просьбу остаться в домике, мать ответила отказом.

- Раз все идём, значит все! Ничего, надо страхи свои преодолевать!

Ксения покорно плетётся сзади, обиженно поджав губу.

   Батюшка в темноте нащупывает выключатель и внутри колокольни вдоль винтовой лестницы, ведущей наверх к колоколам, зажигаются небольшие лампочки. Вся наша процессия начинает медленно продвигаться всё выше. Ошалевшие, сбитые с толку голуби, которые давно уже устроились на ночлег, начинают метаться вдоль стен. Некоторые вылетают в небольшие вытянутые оконца прямо в кромешную темноту. Жалко их, но что же поделать! Надеюсь, с ними ничего страшного не случилось. Остался всего один лестничный пролёт, когда Ксения ещё раз сделала попытку сбежать.

- Я дальше не могу! У меня голова кружится! Я боюсь высоты! Вы идите, а я потихонечку спущусь.

- Как это спустишься! Нет уж, лезь до конца! Сказано тебе будешь как все, значит, будешь как все! – не терпящим возражения тоном приказывает мать Фекла и чтобы Ксения не удрала, а может и чтобы не упала, она встаёт за ней – замыкает процессию.

   Мы наконец-то достигли колоколов. Все влезли на площадку и прикрыли отверстие с лестницы, чтобы никто случайно не провалился в низ. Колокола разной величины висят прямо над нашими головами, освящённые слабым светом горящих лампочек. До салюта оставалось ещё десять минут. Как выяснилось, трое из нас прихватили с собой молитвословы, чтобы, не теряя времени, вычитывать вечернее правило. Поэтому и мог сторонний наблюдатель, глядя снизу вверх на колокольню, видеть силуэты стоящих радом с окнами людей с молитвословами.

   Мы, не читающие, просто выглядываем в темноту, смотрим на противоположный берег Волги в огнях и тихо разговариваем, обмениваясь впечатлениями.

   Осталось всего полминутки до десяти часов вечера. Теперь уже все мы, столпившись у одного окна, смотрим вдаль, ожидая красивого зрелища.

- Эх! В колокола бы позвонить! – шутит отец Владимир.

- Я те позвоню! Мало от меня сегодня получил! Люди же подумают, что пожар или ещё что. Весь посёлок перебаламутишь! – Мать как будто не поняла шутки.

- Да ладно, мать! Я же пошутил! – говорит батюшка, делает шаг вперёд и, споткнувшись о какой-то крюк на полу, прямиком врезается в большой колокол. Раздаётся звон. Глаза батюшки округляются от ужаса, и он становится похож на нашкодившего мальчишку.

- А я тебе говорила! Бесы не дремлют! – со смехом воскликнула монахиня. Нам всем тоже стало весело. В это время на горизонте показались первые залпы салюта. Конечно людям, которые в это время находились в Казани, разноцветные огни были видны гораздо ближе, но то, что мы наблюдали с колокольни, казалось чем-то волшебным. Мне представилось, что это как будто мультфильм. Представьте – полная темнота, полоска огоньков далеко-далеко (огни города), и над этой полоской вдруг в нескольких местах появляются огромные светящиеся и искрящиеся шары. Как только исчезают одни – появляются другие.

     Анечка в восторге, на неё смотреть одно удовольствие. Глаза сияют. Мать Фекла тоже превращается в ребёнка и радостно вздыхает. Я пытаюсь сфотографировать всю эту красоту и держу фотоаппарат в руках. На мгновение мать случайно касается моей руки.

- Ой, холодная рука какая! Я тебе говорила – замёрзнешь!

- Мне тепло, только руки замёрзли немного.

- Ну-ка посмотрите, нет ли в куртках у вас варежек! – командует монахиня.

   И кто-то находит!

- Одевай варежки!

- Да нет, не надо.

- Одевай, я сказала!

- Мать, я фотографировать не смогу.

- Ладно, как хочешь, но потом оденешь.

   Вот такая её материнская любовь-забота.

   А после салюта мы спускаемся обратно по винтовой лестнице довольные и радостные, и очень-очень благодарные матери за доставленное удовольствие. У неё тоже приподнятое настроение.

- Эх, дороги … - слегка напевает она. Она всегда вспоминает про дороги, когда ей хорошо. Когда-то работала на железной дороге – может это у неё с того времени…

   Мы все возвращаемся в трапезную.

- Если ещё чаю хотите – можете попить. – Неожиданно говорит мать Фекла. Это уже просто редкостное проявление её благодушия. Но нам уже не хочется. Уже действительно поздно и вечернее молитвенное правило никто не отменял.

   А утром на исповеди я вижу монахиню Феклу, которая только что что-то рассказывала батюшке Владимиру (младшему) о своих грехах, каялась. Он сейчас отпустил ей эти грехи. Мать стоит смущённая и покрасневшая и целует батюшкину руку, а он нагибается и целует её в макушку, хоть это и выходит уже за рамки обязательных действий священника во время таинства.

   Я наблюдаю всё это со стороны, и сердце моё радуется в умилении. Я уверена – она просила прощения за вчерашнее. И такие сцены наверняка будут ещё повторяться – ибо слаб человек и наша монахиня Фекла, как ни старается, себя смирить не всегда может. Но мы всё равно любим её – мать нашу!

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика