• Регистрация
МультиВход

Мир вернётся?

У нас сегодня с утра, да что там - с ночи дождь. Моет землю и души, а у меня швейный день. Засяду, этакая кузина-белошвейка, латать бабулям простыни да наволочки, халатики строчить. Скоро стану на все руки мастером: вчера стулья старые бабушкиным кримпленовым платьем перетягивала. Смеюсь - зачем суета эта вся?

Нет же, мои бабули к смерти готовятся. Иные к жизни так не готовятся, как они к смерти.

- Вот, - говорит мама, - люди придут, а сесть им не на что, чтобы у гроба моего посидеть, помолиться в тишине, проводить.

Поэтому я, как папа Карло, теперь и столярничаю ещё. В субботу хотим отвезти маму на Соборование. Очень серьезно тут люди к Таинствам относятся. Еле ходит, а рвётся. Вчера сидели день без света и воды - опять перебило что-то. Не знаю, где и как там Минские договорённости, а у нас тут горяченько. Спасибо, есть печка на дровишках, всё же чай согрели. У меня ведь диабетики, их кормить надо. Ночью было минус семь, тюльпаны даже листьями побелели. Думала, совсем замёрзли, но солнышко чуть пригрело, и они вроде бы оживать стали. Не знаю, может цвести не будут, обидятся на заморозки. Но листочки позеленели. К полудню соседи на улицу стали выползать, ночь была и холодная, и тревожная - гупало по соседству так, что спать не получалось. Смотрю на бабулек, да двоих малышат, что на нашей улице остались - и те, и другие - дети войны. Со стариками понятно, а малышата как раз в четырнадцатом родились, в самый разгар бойни. Уже носятся. Детство. Ксюша, только в дом к кому войдёт, сразу:

- Ням-ням дай!

Бабули - те же дети. Надо хоть чем, но угостить. Хоть котлеткой морковной. Бегаем от дома к дому, делимся деликатесами - борщиком ли, драником картофельным, да хоть чем. Меня стараются отблагодарить луковицами первоцветов. Уже синеют и желтеют в моём палисадничке и калужница, и пролески. Война, а я цветы сажаю. Сегодня с утра печалилась – ночью кто-то, патруль, наверное, калитку открыл, ходили, в окна фонариком светили, да и наступили сапогом на гиацинты. Утром вышла - лежит сломанный, замёрзший цветок. Ну, всплакнула, конечно. Ночью страшно было, когда в окна светили, да у меня Вовка есть, а гиацинт сам там был. Лежала тихо - тихо, мужа не будила, не дай Бог, в запальчивости бы рыпнулся к двери, ещё бы и стрельнули. К маме по темноте пробралась в другую комнату, считай, на четвереньках, доползла, шепчу: - Ма, не спите? А она тоже у стеночки сидит на корточках, за стулом, и мне: - Не бойся, пошарят по двору, да пойдут. Брать у нас нечего. Реалии военных будней. А гиацинт сломали. Ну, ничего, луковица-то жива, даст Бог, доживу до следующего цветения. Спасаемся обыденными делами, да вот обязательными для нас службами в храме. Завтра с утра на соборование маму повезём. Потому что тут мне мои старички показали, что вся наша жизнь - суета сует. Самое главное - к смерти приготовиться. И всей жизнью своею, и делами, и мыслями. Не суди о человеке по жизни, суди по смерти, - так бабули наши говорят. Боятся они смерти постыдной. Спрашиваю их - что это такое? А они мне такое:

- Смерть разная. Вот не хотелось бы, чтобы вывернуло тебя взрывом наизнанку, лежать не хотелось бы чревом наружу. И самим в доме завоняться. Но и не это самое страшное. Постыдная смерть - это когда без Господа. Хорошо бы чистенькими, раскаянными, и чтобы руки было кому сложить, и рядом посидел кто, и Псалтирь почитал бы над гробом. Старички Пост строго держат! Шутят: вдруг уже Ангел на порог грозный, а ты со скоромным в зубах. Стыдоба. Исповедуются каждую неделю. Завтра маму повезём. Смотрю на них, пахнут мне мои бабули гиацинтами да ландышами. Хоть и гиацинты сломаны, и ландыши ещё не цвели. В душе думаю: - Счастливая я, что Господь дал мне за ними походить. Может, и у меня в душе луковичка того цвета веры, которым они цветут, приживётся, и даст когда-нибудь цветок благоуханный. Вот мы уже и с Соборования приехали. Рано-рано, ещё светало только, мама уже одетая в комнаты к нам толкнулась. Стоит, топчется на пороге, стесняется разбудить. Коты первыми встрепенулись - у нас с мужем кровать стоит у стеночки, за которой в топочной печка. Считай, до утра печь за стеной тёплая, хоть топить в девять вечера заканчиваем. Коты мои ту тёплую стеночку и возлюбили всем кошачьим сердцем и боками. Смеюсь каждый раз: какие у нас сотоварищи по постели образовались - между мною и стенкой мохнатая живая прослойка, урчаще-бурчащая. Вытянутся во всю длину, от ушей до кончиков хвостов, и блаженствуют до утра. Этакий ночной дозор, сны контролируют, чтобы хозяйке кошмар не приснился. Ну, мама на порог, а коты тут же сонными столбиками по стойке смирно вскочили - побаиваются её, уважают. Вова мой со сна:

- Ма, ты что так рано? В восемь Соборование ведь...

- Не проспать бы. У меня уже времени в запасе нет.

Встали, оделись, Вова молитвы утренние прочёл, да и на улицу, машину заводить. Холодно у нас, словно и не апрель на дворе. Приехали к храму, думали, первыми будем - нет, идут и идут люди в утренней рассветной серости. Опять полный храм. Отец Александр приехал, на стол перед Распятием мисочку с зерном поставил, семь свечей больших зажёг, в то зерно вставил. Читает круг молитв, Евангелие, помазует маслом всех - один круг, одну свечу гасит. Так семь раз. Ничего, мама выстояла. Мне и вообще хорошо, я последнее время в храме ни усталости, ни боли какой не чувствую. Словно и нет времени вообще. Так мне быстро службы стали идти. Только вспоминаю и удивляюсь - помню, как и до середины достоять не могла лет десять назад, словно выбрасывал кто из храма. Господь укрепил. Мама к концу Таинства совсем лицом посветлела, в машину садимся, а она говорит:

- Слава Богу, теперь я к Пасхе готова. Раньше думала, что готова - это когда мяса полный холодильник, да колбасы, да куличи чтобы румянее, чем у всех. А теперь и холодильник пустой, кулич, может, и тот не спечём, не из чего, а душа радуется – соборовалась я. Ещё бы в Чистый Четверг на Литургию попасть, тогда - хоть помирай.

Улыбаюсь - зачем умирать? То в воле Божьей. Не призовёт, так и жить будем в радости. Потому что на радость общения с Богом ни войны, ни бедность и голод влияния не имеют. Иной это Свет, его земными бедами не затушить. Домой пришли, на скорую руку картошечки в мундирах сварила с маслицем постным, лук, хлебушек - вкуснотища. Уложила и маму, и Вову отдохнуть немного. Дал нам Господь великую радость. Мама к переходу готовится. Хорошо бы ещё, конечно, чтобы и пожила, а случится уходить ей - даст Бог, легко пойдёт. Пришла после завтрака, села в своей комнате у окна, а её уже синицы-воробьи на подоконнике дожидаются.

- Это мои друзья. Это раньше я всё с бабами языком чесала, теперь больше с птицами разговариваю. Как думаешь, может, всё же на Небо мне? Вот бы хорошо, они бы меня там узнали...

Совсем дите малое становится, доброе, душой чистое… Вернулись с Вовой из храма - служили Литургию, потом сразу пассия была. Рано утром, в шесть, шли в храм, душа маялась - через мост, что совсем рядом с нашим домом колонны тягачей с танками, с БТРами, военные регулировщики везде с автоматами. Всё Вовку теребила - откуда и куда? Он меня одёрнул, мол, молись о мире. Стоялось в храме до самой Херувимской тяжело, не могла сосредоточиться, все в голове грохот бронетехники стоял. А потом плакала на пассии, вслушиваясь в слова Евангелия от Иоанна и слушая особо вдруг ставшее близким пение хора: "И о одеждах Моих, и о одеждах Моих метали жребий". Отошло мирское - и война, и тревога, и повседневное... Господь Себя Сам приносит в жертву за каждого человека, каждую душу. Кого убоюся? …Сегодня у нас тихо и тепло... Никогда не думала, что вдруг стану замечать и радоваться таким простым состояниям - тихо и тепло. Тихо - это когда ночью можно было открыть окно и не слышать натужного рёва тягачей с бронетехникой, не вздрагивать от протяжного, тревожного воя санитарных машин, вновь везущих в соседский госпиталь кого-то с такой близкой линии размежевания, а проще - с линии фронта. Выходишь в ранний утренний час на крылечко - и, нате, пожалуйста - ранняя пчёлка, деловито жужжа, мимо уха. Солнечный луч нос щекочет, да так, что чихнешь вдруг, а сонные коты, выглядывающие из-за твоей спины на дремотную ещё улицу, - врассыпную. Выйдешь в сад, и уже машут тебе малюсенькими зелёными ладошками кусты смородины - ага, вот мы и раскрылись за одну ночь! Ещё вчера сжимали листочки в упругие кулачки - но пасаран - враг-заморозок не пройдёт, - а сегодня уже дружественно помахивают изумрудом листьев. Маленьких, но листьев. Неважно, какая она, - радость - пусть даже маленькая, вот как пчела или листок первый - но радость. Сердце забилось надеждой: дальше больше света будет, больше тепла, орех серёжками покроется, а потом усыплет дорожку пахучей гусенью своего цвета, а там и вишни подтянутся, выстрелят бело-зелёным фейерверком соцветий и листьев, яблони покроются стыдливым румянцем бело-розовых цветов, а потом - сирень, черемуха, бузина, - всё вместе, до пьяных мечтаний... И соловей в зарослях соседского запущенного сада. Женька, сосед, потерялся где-то в водовороте военных лет, фронта, размежеваний, госпиталей. Но мы с соловьём его всё равно ждем. Не может он не вернуться к нам. Обязательно вернётся. Вспомнит, как соловей у него в саду поёт, и вернётся. И мир вернётся. Очень мир любит соловьёв слушать по весне.

Комментарии (1)
Ирина "Мир вернется"
105.04.2017 11:13
Yevgeniy
Спаси Господи!
Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика