• Регистрация
МультиВход

Кот Хунта-Мякиш и доброта

Сегодня у нас банный день. Это значит, что придут купать детишек наши беженцы, расквартированные по студенческим общежитиям, где удобства минимальные - кухня на этаже, холодный душ в подвале, туалет общий в конце коридора.

Некоторым повезло, есть в комнатах маленький санузел с поддоном для душа, да вот с горячей водой в этом году никому не повезло, нет её. Студентам такой бытовой экстрим привычен, дело молодое, а вот переселенцам с детишками малыми тяжело. Поэтому устраиваем помывочные дни у нас в квартире, благо, с нашими пеликанами великовозрастными, сыновьями, пришлось нам в своё время раскошелиться на два бойлера и два санузла. Второй, маленький, достроил муж в нише, которая раньше была стенным шкафом, когда надоело ему по утрам пытаться проскочить и воспользоваться удобствами в промежутках между нашими шестью здоровущими подрощенными парнями - у нас ведь и наш сын, и приёмыши-выкормыши все одного возраста образовались, одногодки, этакая стая жизнерадостных  вьюношей.

Вьюноши - это от слова вьюн - так муж их называл, топчась у туалета, когда они успевали вьюнами скользнуть впереди него за дверь ванной и устроить там поочередно утренние заплывы в душе. Один лишь Илья, быстрый литовский парень, как поддразнивали его все мы за абсолютное спокойствие и неторопливость, по утрам Вовчика   не напрягал потому, что в спортшколу ему было к десяти часам, спал. Но муж всё же психанул и организовал себе персональное заведение в нише - выложил стенку, повесил дверь, купил бойлер, маленький рукомойник, всё, что нужно. И обозвал этот уголок кабинетом уединённых размышлений.

Потом наши парни как-то незаметно выросли, разъехались-разлетелись кто куда, с нами только двое осталось, и удобств теперь даже в излишестве. Но два бойлера в этот военный год оказались как раз к месту, равно как и трудяга-машинка стиральная, которая опять вспомнила былые нагрузки, когда крутила она без передышки джинсы, да спортивную форму семерых наших козлят. Теперь вот стирает вещи наших беженцев, крутит Машкины, Дашины, Андрюшкины, Кирюшины, Ростиковы вещички. А самих сорванцов по очереди засовываем в ванную, где и мыльные пузыри, и пена, и плеск, и порой рюмсы самых маленьких - не хотят головы мыть.

В такие дни в нашей двухкомнатной квартире - Ноев ковчег. И хоть приходят к нам по очереди, заранее созвонившись, всё равно хлопот на целый день. Ставлю себе будильник на пять утра, чтобы успеть и опару поставить, и тесто потом вымесить. Потому - какая же банька без чаепития и пирожков! Только когда совсем с ног валюсь, да после дороги. Муж сочувственно бурчит что-то в рассветных сумерках:

- Пошла жена на кухонное послушание...

А я люблю такие дни. И коты наши любят:  во-первых, утренняя  кормёжка начинается раньше, во-вторых, целый день у наших кошариков будет веселье. Особенно у Баси, спасённой летом старшим сыном из мусорного бачка, куда её, однодневную, выкинул на погибель какой-то живоглот. Бася выжила и получила по живому своему нраву прозвище - Ураганша. А сын на судьбе Баси стал всё чаще задумываться о Боге и Его промысле. Вот как удивительно бывает, ходишь с детьми в храм под Причастие, и вроде, рассказываем что-то, а потом пошлёт Господь случай, и вопросы из детей сами посыпались. Вдруг словно проснулись ото сна душевного. Так и Игорь наш вдруг почувствовал, что такое Божье прикосновение к душе, что такое Божий Промысл.

Всё не мог сын долго в толк взять, как же это так получилось, что шёл он именно в тот вечер мимо и услышал из мусорного бака писк. Словно толкнул его кто. Полез наш чистюля-сын в бачок, перевернул половину, вынул котёнка с палец размером! Потом его все вместе реанимировали, кормили по очереди всей семьёй из инсулинового шприца молоком. В ветеринарной клинике нашлась кормящая кошка, она и приняла на полтора месяца нашу писклю на выкорм. Потом уж и наши коты - Кузя и Фимка - милостиво усыновили малышку. Она с тех пор в их кошачьем прайде  главная: ест из всех мисок, спит вобнимку с каждым поочередно, пробует всех умывать шершавым языком, а с Кузей ещё и забеги по квартире устраивает, гонки-перегонки кошачьи. И образовались у выброшенной кем-то жестокосердным на мусорку умирать кошечки и семья, и счастливая жизнь, и куча почитателей в лице наших ребятишек-беженцев. А кошка оказалась красавица, игривая и ласковая. И сын наш старший, её спаситель, благодаря её судьбе стал все чаще о Боге  думать, о Его благости. Говорит:

-Не может таких совпадений быть самих по себе.

Видно, прочитал Господь в сердце моём, что очень котёнка жалко, устроил и спасение, и кормилицу, и всё остальное. Вот так.

А в банные дни Баська мне первая помощница. И утром на кухню со мной первая идёт, и в муку хвостом обязательно влезет. Потом, когда уже все соберутся и будем со взрослыми чай пить, малышню развлечёт. Если же кто не захочет мыться или раскапризничается, Баська - утешительница. Никому не даст унывать.

Уныние, как вдруг стала понимать, всё-таки большой грех. Раньше, когда к первым исповедям готовилась, всё читала памятки в помощь кающимся, не могла уразуметь: воровство, блуд, зависть - понятно. А вот уныние-то почему грех - разве плохо кому, кроме меня самой, если сижу кислая и всем недовольная, и свет Божий мне не мил... Потихоньку в борьбе с гордыней от исповеди к исповеди стало приходить понимание, что уныние – не то что плохо, а реально страшно.

Потому что мир этот создан Богом для радости.

И закаты, и рассветы, и птичье многоголосье, и шёпот морской, и горы, и ручьи, и тенистые поляны, пахнущие земляникой и грибами - всё для радости и для красоты. Вон сколько цветов, и каждый в своё время глаз радует. И всё сливается в гармонию, пчела ли жужжит над калужницей, пичуга ли свистнет, серёжка ли мясистая с ореха шлёпнется в многоцветие тюльпанов по весне.  Всё звучит радостью. Уныние, и страх, и безнадёжность - всё от лукавого.

 

Эта война сильно мою душу от уныния полечила, сколь ни странно это звучит. Вот, казалось бы, подползает-подкатывает вместе с усталостью и безнадегой тёмных подвалов, когда застанет обстрел там, в поездке. И ропот тут же: за что... И борят тебя сильнее, чем железо. Снаряд ещё неизвестно - прилетит ли в тебя, а уныние уже положило на обе лопатки. И в такой борьбе  - только молитва поможет, да тёплое, порой шутливое, мягкой теплотой греющее слово того, кто духом сильнее. Помню, как смеялись в подвале, среди страхов и горестей, когда сосед всем названия придумывал и звания погребные: кто редиска, кто морковка... Вдруг на войне почувствовала, что весельчаки, духом не унывающие люди - первые твои помощники и друзья. Не злобные насмешники, норовящие словом, как рапирой, кольнуть больнее, а именно весельчаки, которые шуточкой-прибауточкой тоску прочь гонят.

Вот как отец Андрей, батюшка наш, который, когда видит, что приехала к нему с трассы военной совсем заледеневшая - и душой, и телом, не с наставлениями сразу в душу лезет, а за руку, и к печечке. Ещё и приговаривает стихами: «Иди, кися, грейся, хвостиком обвейся. Сядь возле печки, отогрей сердечко». От слов этих - добрых и шутливых - уползает тоска, усталость и уныние. Вдруг уразумела: это тот самый враг человечества, лукавый, внушает всем, что мы, православные, должны быть обязательно угрюмы, со строгими лицами и карами всякими грозящими. А Господь сказал:

- Радуйся!

Вот и батюшка наш всегда твердит:

-Лоб-то разожми, чего насупилась, морщинами украсилась. Разве улыбнуться нечему? Радуйся, потому что радость - оружие сильных.

Вот и радуюсь сегодня с Басей на кухне, видя, что опара всходит хорошо, и картошка для начинки пирожковой уже кипит вкусным паром, и кошка в лучах утреннего солнца примостилась рядом с зацветшей орхидеей на окне, жмётся к горшку розовым боком. Красотища - рассвет, розовая кошка под розовой орхидеей, мирная тишина.

А потом пойдёт-потечёт день размеренно и накатано, зазвенит наша квартира детскими голосами, полотенца начнут кочевать из ящиков с бельём на головы ребятни. Будут те пахнуть шампунем, солнцем, детством и миром. Бася будет помогать мне изо всех сил успокаивать малявочек, когда пойдут купаться их мамы, а я останусь с капризничающей ребятнёй. Кошка будет летать-прыгать за бумажной бабочкой на нитке, катать мячики, смятые мной из шуршащей бумаги, гонять коктейльные трубочки - червяков, а мелкопузики, удивлённо  раскрыв рты, совсем забудут реветь. Расходившись вместе с котами, начну потом катать визжащую от восторга малышню на спине, изображая то лошадку, то котика, приделав для пущей похожести себе под нос лейкопластырем усы из найденной у мужа в закромах пакли. Буду радоваться изо всех сил. Вечером, когда вымытые и приморенные играми детишки начнут зевать, и мамы их, чистые и сытые, наговорившиеся от души, начнут собираться домой, муж, придя с работы и открыв двери, застанет меня с Басей на плече и в паклевых усах, и рассмеётся от души:

-Мадам Куклачёва и её дрессированные коты ...Или, судя по усам, Котовский, - пойму, что день прошёл хорошо, и полезно, и унынию места не было.

Вечером, когда муж будет молиться под лампадкой у икон, и коты, честно выполнив долг по развлечению и отвлечению детей, лягут у его ног, словно вслушиваясь в слова молитв, он, закончив, тихонько погладит их, посмотрит с улыбкой на меня, куняющую носом, и скажет:

-Молодцы. Никому сегодня унывать не давали. Воистину, всякое дыхание да хвалит Господа.

...Стала понимать среди безумной жестокости и бессмысленности войны: спасёмся мы не через утверждение права сильного, не через разговоры о сильной нации, национальной гордости и лозунги, не сильным правителем или армией, а через доброту. Терпимую ко всем и  вся, всем сочувствующую, готовую плакать с плачущими и радоваться с веселящимися. Когда станем готовы отдать другим хоть лучик тепла сердечного, хоть одну улыбку добрую, пожалеем страждущего, накормим любого голодного, приласкаем обиженного. Не надо искать, у кого бы доброте научиться, просто попробуй хоть раз в жизни не захапать чужое, но отдать своё, не осудить, но понять. А уж если настоятельная потребность в учителях земных есть, а гордыня человеческая примеров  людских не приемлет - глянь на мир животных, на всех этих Мурзиков - Тузиков, чья верность и любовь выше нашей подчас.

Знаю не один пример. Ещё со студенческих лет, когда довелось и учиться, и работать одновременно в больнице, помнится мне первым уроком мудрости, любви и доброты санитарочка наша, старушка Брониславовна, и хирургический кот Хунта, постоянный член нашего медицинского коллектива. Да-да, порой доброте не зазорно и у кота поучиться.

О Брониславовне уже писала как-то, а вот о коте самое время рассказать. Только недавно вспоминали с Сан Санычем, другом-хирургом, сидя у него в кабинете, нашего первого Хунту. На мягком диванчике Сан Саныча   в полный рост спал, несмотря на нашу оживлённую беседу, шикарный белоснежный котяра, Хунта Пятый, постоянный жилец отделения, и, более того, самый главный в персональном кабинете Сан Саныча. Во всяком случае, все сотрудники отделения, заглядывая сюда по своим делам, обычно, после привычных:

- Сан Саныч, можно? - сразу же обращались к коту  - О, Хунта, привет.

А молоденькие симпатичные медсестрички норовили сразу же погладить или почесать его за ушком. Сан Саныч только хмыкал:

- Казанова - конкурент.

Но кота холил и лелеял. Традиция держать в  нашем отделении белого кота прижилась тут ещё в годы нашего студенчества, с Хунты Первого, шебутного котёнка, принесённого потихоньку в подсобку санитарок сердобольной Брониславовной, да так и прижившегося.

Хунтой же был назван он тогда нами, молодыми студентами, за лютый нрав и привычку вдруг со спины подкрадываться к зазевавшемуся интерну и взлетать по белому халату при помощи когтей на плечо.

 

Причём ни старший медперсонал, ни санитарок, ни медсестёр в возрасте Хунта не трогал, а охотился только за нами, интернами и молоденькими санитарами, медбратьями и медсестрами, чем страшно радовал начальство. Это частично способствовало тому, что его  негласно утвердили в отделении на должность штатного кота.

Да к тому же в тот день, когда Брониславовна его принесла, все операции прошли без сучка и зазоринки, и хоть приключились две «автодорожки», но в операциях после них удалось спасти всех, так что за Хунтой прочно закрепилась слава приносящего удачу.

Потянулись к нему многие из выздоравливающих больных, с которыми, кстати, кот был корректен и мягок. Даже целый ряд примет закрепился: кто потянулся за Хунтиным пушистым хвостом, если кот придёт к кому из пациентов бурчать на грудь, пусть к самому тяжёлому, тот выживет обязательно. Если в руки не даётся болящему, бежит от него, то надежд на выздоровление мало... Но Хунта, в основном, шёл ко всем больным, только алкоголиков терпеть не мог, чем заметно помогал врачам в пропаганде трезвого образа жизни среди пациентов.

- Прекращай пить, - обычно строго говорил лечащий врач какому-нибудь страдальцу,  - видишь, и на работе, на стройке, с высоты упал, и кот к тебе не идёт, чует: будешь пить - не жилец ты.

Так что на счету Хунты была и парочка завязавших алкоголиков. Только нас, молодых да рьяных, Хунта мог приласкать когтём: видно, держал обиду за то, что мы в первые дни его жизни в отделении подурачились над ним сверх меры. Сшили ему мальсенькие бахилы, нагрудник с красным крестом, а Саня, нынешний Сан Саныч, а тогда ещё интерн и дурной рокер, выкрасил коту зелёнкой белую шерсть на голове и поставил её ирокезом, за что был бит тряпкой Брониславовной и нещадно исцарапан Хунтой.

С тех пор прошла целая вечность, Саня превратился в Сан Саныча, заведующего отделением, Хунту Первого торжественно проводили вместе с Брониславовной на пенсию, а традиция держать в отделении белого кота, назло всем санстанциям и проверкам, осталась.

Живёт здесь уже Хунта Пятый. Это означает, что котам здесь живётся хорошо. Иногда случались такие удивительные чудеса привязанности белоснежных целителей к какому-нибудь вытянутому врачами с того света пациенту, чаще всего к ребёнку, что выписывался Хунта, при молчаливом согласии всего коллектива, вобнимку с заново родившимся. Обычно в таких случаях провожали кота всем отделением, уезжал он на руках счастливого «новорождённого», и Сан Саныч шептал ему на ухо, теребя в последний раз белую шерсть:

- Смотри, котяра, храни мальца...

А через неделю, от силы, место пушистого эскулапа уже занимал следующий Хунта.

И сейчас Хунта Пятый вальяжно спал на диване главврача, а Саня ругался:

- Какое имя испортили, паразиты, - это он о нынешних управителях Украины,  - язык теперь не поворачивается кота Хунтой называть, так и вижу перед собой эти рожи. Разве кот такой позор заслужил, чтобы с этими аспидами ассоциироваться...

Саня даже кулаком по столу пристукнул, от чего кот тревожно повёл ушами во сне. Саня, потянувшись, успокоительно погладил его.

-Знаешь, - это уже ко мне, - нам, наверное, с ним расстаться придётся, хоть и не хочется. Но он мне одного парня реально спас. Не поверишь, - солдатик, без ноги, всё лицо осколками побито, один глаз остался, другого нет. Мы с ним так намучались, пока по частям сложили, еле вытащили, а потом, всё, как всегда - депрессия жестокая у него случилась. Посттравматический синдром. Так этот психотерапевт хвостатый его от суицида спас. Вот не поверишь, как мать, от него не отходил, лежал-ластился. Захожу как-то в палату, парень лежит, всё лицо от слёз мокрое. а котяра его намывает-вылизывает языком. Отогрел парня. А потом и невеста нашлась, из наших, из другого отделения. Все вместе они его на этом свете удержали. И невеста к коту прикипела. И зовёт его Мякишем.

Кот опять шевельнулся, словно прислушиваясь. Саня продолжал:

- И вот, представляешь, этот профессор на «Мякиша» им отзывается. А мне реально с ним будет трудно расставаться, если что, ведь не молодой уже, привязанности часто не меняю...

И Сан Саныч загрустил.

А Мякиш-Хунта, словно понимая, что говорят о нём, тянулся на диване. За долгим разговором с доктором не заметила, как пушистый эскулап покинул кабинет, юркнув в приотворенную кем-то из частых посетителей дверь. Уже потом, часа через два, выйдя из кабинета Сан Саныча и идя по коридору отделения, увидела такую картину: в нише окна, под традиционным больничным фикусом и вне поля зрения дежурной сестры, возле окна, опираясь на костыль, стоял рослый белобрысый парнишка. Светлые волосы его топорщились чуть отросшим ёжиком, как нимб. Одну половину лица, без глаза, он старательно отворачивал от стоящей рядом с ним миловидной толстушечки, теребящей его за рукав и всё звенящей голоском что-то, заботливо поддерживающей его, одноногого, за локоток. Вторая половина его лица, обращённого к ней, сияла. Между ними на подоконнике сидел важный Хунта-Мякиш, парень с девушкой гладили его с двух сторон, руки их периодически встречались на пушистой кошачьей шерсти… Парень тихо улыбался, а девушка звенела, звенела...

Кот сидел и блаженно жмурился, словно посылая мне невидимые сигналы счастья:

- Ну не молодец ли я...

Через пару недель я опять заскочила к Сан Санычу. Уже из коридора услышала в его кабинете раскаты грозного Саниного баса. Шеф был явно не в духе, и медсестричка Таня на мой вопрошающий взгляд шепнула тихо:

- Скучает. Мякиш уехал.

Я не стала испытывать судьбу, в этот день к Сане не пошла.

Но ровно через три дня стояла на пороге его кабинета, а в лозяной корзине, в которой обычно ношу в храм куличи на Пасху, буянил и мяукал белый котёнок. За моей спиной толпились санитарочки и медсёстры, знавшие о том, что мне можно к Сане в любое время, привлечённые сейчас требовательным кошачьим писком. Они улыбались, и когда я вынула из корзинки белоснежного котёнка и усадила его перед грозным хирургом прямо на какие-то документы, разложенные по столу, со словами любимого фильма:

- Принимай агрегат.

Мой доктор, как ребёнок, разулыбался, засиял глазами и замахал сёстрам руками:

- Молока, быстро...

А Мякиш Второй уже обследовал стол, лез к суровому доктору на руки. Слава Богу, всё отделение и мой друг спасены от уныния. Добротой.

Комментарии (1)
Ирине
104.04.2015 10:17
Спасибо Вам огромное за этот добрый рассказ
Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика