• Регистрация
МультиВход

Серёга

Вот и решилась про Серёгу написать. Это к продолжению разговора про то, что война нас всех изменила. Мне многие пишут, что не могут смириться - зачем всё это было, за что? Стараюсь никого не задеть мудрованием своим, потому что помню, что мой друг Серёга говорил: «Больному, когда у него живот крутит, надо не лекцию читать о гигиене, а желудок спасать».

Человеку пути Божии не под силу разуметь. Знаю точно, что всё во благо. Это как медик поняла. Иногда надо по живому резать - иначе не спасёшь. Был друг у меня, Серёга. Студентами раззнакомились в больнице, работали вместе. Учились людей спасать-лечить, да мир понимать, но дурковали по молодости. Серёга славный был, добрый. Наша Брониславовна, санитарочка старая-престарая, сказала: "Из Серёги хороший врач получится. Он жалеть умеет". К нам в тот день старуху привезли, одинокую, «скорая» её где-то подобрала. На груди, на старой грязной кофте - орденские планки, ветеран, а на ногах кульки полиэтиленовые. Как ввели её в приемный покой, так мы носы и заткнули, повязки марлевые на рыла понатягивали от страшного запаха гангрены. Дежурный врач к ней подошёл, говорит:

- Что болит?

А она стесняется, отвечает:

- Сама не знаю, плохо что-то.

Доктор спрашивает:

- А с ногами что?

Все морщатся, подойти не хотят, а Серёга присел рядом с ней на пол, кульки снял, а там - мама родная, - черви посыпались! У бабушки газовая гангрена в полном ходу, уже и пальцы отмерли. Резать не разрешает. Доктор говорит:

- Пусть уходит тогда, зачем нам статистику портить?

Серёга не дал ей уйти. Упросил заведующего отделением, чтобы бабку в профилакторий устроили, ей пару дней оставалось жить-то. Стал над душой главному и упросил. Говорит:

- Она домой одна придёт, и как ей смерть одной встречать? А тут мы рядом будем, и уколы сделаем, и накормим.

И сам старушку под руки отвёл в палату. До последнего часа её рядом был. За ним я увязалась, потому что во мне такой силы доброты тогда подавно не было, да и сейчас ещё нет. Но Серёгу с тех пор крепко уважала.
Потом институты окончили, Серёга в Донецк уехал, я в Днепре осталась. Всё равно дружили. Он там на «Скорой помощи» работал, у меня уже тут сын был, когда он там женился. Стали семьями дружить. Я, как малый мой заболеет, за советом Серёге звоню, из него толковый врач получился – сбылось предвидение Брониславовны. Когда и он ко мне звонит, если совсем плохо на душе. Жена его, Татьяна, харАктерная в то время была, но со мной сошлась. Не перечила ни в чём, больше слушала, только иногда за Серёгу заступалась, по старой дружбе, когда она его костерила. Он ведь, несмотря на то, что врач был толковый, лишней копейки заработать не мог, совестливый был, а жене всё жить покрасивее хотелось. Детей им Бог не дал, вот Серёга с ней, как с маленьким капризным ребёнком и носился. Потом она погуливать начала, он и тут её прощал. А потом вообще с ним разошлась, надеялась «прынца» встретить. Серёга всем друзьям запретил её судить. Собрал вещи, ушёл в общежитие. А как у Таньки что в быту поломается или депрессия нападёт - звонит Серёге, и он к ней - пулей. Тут война эта началась. Квартира у Тани в Донецке в таком районе оказалась, что всё время под обстрелом. Она ногу подвернула, ходить не может. Вызвонила Серёгу, чтобы ночевать приехал, потому что страшно ей, а в подвал спуститься не может. Он приехал и ночевать остался. Ночью обстрел пошёл, только и успел, что Таню собой закрыть. В него осколок вошёл. Прямо в сердце. Не стало Серёжки. Татьяна с того дня стала человеком. Никто от неё не ожидал, что, похоронив Серёгу, станет санитаркой. И в храм пошла. Теперь звонит, а как встретимся, всё плачет, говорит: «Жизнь жила и человека рядом не видела». Всё думаю: если бы не война, не случилось бы с её сердцем такой перемены. Вот и получается, что спас её Серёга своей смертью от бездушия. Теперь вдвоём о нём молимся, ходим в храм с ним поговорить.

Теперь всё более молчу, потому что разговариваю с ними, с моими родными парнями, с которыми не один год вместе: и детей всех друг у друга перекрестили, и ремонты переделали, и водки выпили достаточно. Разговариваю с ними сердцем. Война нас всех изменила. Мы научились терпеть тех, кого раньше не терпели. Потому что их тоже может не стать в один момент. Тогда мир станет беднее. Да-да, без вредных, смешных и противных - такими многих считали - он станет другим. Бог один зрит наши сердца. На качелях моего детства, в моей душе, ещё качается Серёга, и  Лёшка, и Любочка, мы ещё гоняем за пирожками на пятачок перед больницей в операционных халатах пугать бабок, ещё звенит гитарой Лёшка, но рядом их уже нет. И здесь, в земной жизни, уже не будет.

Жить начинаешь строже. Потому что теперь с Неба на тебя смотрят они. Уже не скажешь:

- "Бог добрый, всё простит, поймёт, - не склонишься к греху. У меня теперь там, рядом с Богом - заслужили, знаю точно - Серёга и Лёшка. Эти могут и по шее запросто, если за дело. Стыдно жить сволочью после их смерти. Подтянуться хочется. Всю свою мелкость чувствуешь, когда их смерть на себя примерять начинаешь. Надо становиться человеком. Потому что потом, как придёт срок, хочу к ним, с ними. Как говорит мой благоверный словами песни: "Чтобы сидеть на облачке, и, свесив ноги вниз, друг друга называть по имени".

Война забрала моих друзей. Забрала она и мою безпечность. Теперь уже не отмахнёшься, как раньше: "Ещё успею и нагрешить, и покаяться". Можно и не успеть. Нельзя пройти сквозь войну и не измениться. Я вот замолчала. Только перед листом бумаги или перед компьютером могу потихоньку, осколок за осколком, вынимать войну из души. А при всех не могу - болит очень. Болит до воя. Это ложь, что война делает людей твёрже. Она размягчает их слезами. Это до войны можно было пройти мимо любой человеческой беды. Теперь нельзя. Теперь, перемерив все беды на себя, нельзя.

Раньше в храме стояла более столбом - достою до конца, а теперь, по ком бы бы панихида ни служилась - плачу. По всякому, чужому и незнакомому. Потому что теперь знаю, как тому, чей близкий ушёл, больно. В храм иду охотней, потому что никак мне более не поговорить ни с Лёшкой, ни с Серёгой, как там - в молитве. Там они совсем рядышком. Вот так мы, люди, удивительно устроены: обретаем духовное в обмен на материальное. А ещё очень войну хочу вытрясти из сердца. В глазах пусть слезами остаётся – о грехах чтобы плакать.   Знакомые говорят:

- Ты улыбаешься, а глаза плачут. И балабонить перестала.

Хочется прошептать им:

- Не обижайтесь за молчание: учусь разговаривать сердцем.

 

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика