• Регистрация
МультиВход

Встречи

О простоте встреч думаю: человек на пути твоём, вроде ты только чуть-чуть с его судьбой соприкоснулся. Оказывается - изменил он тебя. По всей нашей жизни расставляет нам Господь таких людей-маячков.

Давно должна написать об однокласснице своей, Леночке, на долгие годы из моей жизни выпавшей, а потом ненароком появившейся, да так и оставшейся свечечкой в душе. В свечной лавке у нас есть такие свечи, которые люди, купив, жертвуют: мол, зажгите их, если вдруг так случится, что никто на молебен или на раннюю службу не придёт, чтобы горела в храме хоть одна свеча. То есть в самые тёмные дни, когда людей в храме не случится на службе. У нас ведь нынче мало людей на службы ходит...

Была  в моём классе девочка, что говорится, настоящая первая ученица. Леночкой звали. Всем вышла - и красавица первая на всю школу, и умница, училась лучше всех, и при всём этом добрая, не гордячка, смешливая такая. Я по школьным своим годам такой дичок была, нескладёха, молчунья, трудно с детьми сходилась. За Леночкой со своей задней парты наблюдала всегда с немым восторгом. И каждый раз на себя примеряла её поступки - вот бы и мне так уверенно к доске выйти, да задачу по алгебре как орешек щёлкнуть. Чтоб все мальчишки на меня, как на Леночку, затаив дыхание, смотрели.

Подойти к ней ближе, подружиться по-настоящему  я боялась, наверное, от ложной стыдливости. Так и просидела до конца школы на задней парте, спрятавшись от всех, да все тетрадки исписав по полям философскими стишатами.

Окончания десятого класса ждала, как манны небесной: сильно хотелось уже во взрослую жизнь впрыгнуть, подальше от дома, где меня, такую вот колючую и замкнутую, в математике ничего не смыслящую, только знающую одно - сочинения писать на вольные темы -  никто не знает. Отзвенел последний звонок, разлетелись мы, кто куда. Лет двадцать пять ни о ком из одноклассников своих не вспоминала. Только иногда, когда вдруг оглядывалась на прожитые годы, чуть улыбалась мысленно: покрутила-побила меня жизнь, многие страхи преодолеть заставила, интересно, узнали бы мои одноклассники в этой тётке с волчьим прикусом меня прошлую, молчаливую девочку, пишущую стихи на задней парте класса? А Леночка узнала бы?  В последний перед войной год так и полезли мне в голову мысли о ней. Почему, зачем - сама не знала. Ни дружбы у нас с нею не было, ни знакомых общих. Я в то время уже потихонечку начала к Богу поворачиваться, много чего в жизни повидала, поработала и по больницам, и в школе. Уже знала, что, если человек тебе вспоминается часто, надо о нём молиться. Это самое лучшее, что для него и для себя сделать можно. Но помимо молитв, вдруг сын предложил:

- Мам, давай тебе в инете страничку откроем. А то ты у нас совсем компьютерно-отсталая.

Открыла страничку. Первый человек, который на неё зашёл, была Леночка. Я своему счастью даже не поверила. Сколько лет сидела в классе, наблюдала за ней потихоньку, восхищалась, подойти не смела, а тут она мне первая написала.

Ну, телефонами обменялись, голос в трубке всё тот же зазвучал, что двадцать пять лет назад. Я тогда, помню, страничку себе знатную соорудила, фотографий натыкала своих в монастыре на послушании, да с детьми приёмными - смотрите, мол, дорогие одноклассники, какая я хорошая умница-разумница по жизни получилась. Профессии у меня героические, - вот вам.

А Леночка и за этим моим бахвальным пафосом, тщеславием, наверное, рассмотрела, что очень мне друг настоящий нужен. Буднично так сказала:

- Хорошо бы нам встретиться. Только ты не удивляйся, когда меня увидишь. Давай, как будешь в нашем городе, позвони.

Тут и случай не замедлил. Двадцать пять лет не представлялся, а тут сам собой подвернулся. Приехала, созвонились. Подарок приготовила - как же я, такая продвинутая в вере, и без подарка. Образ Богоматери вышила, нравилось мне тогда, что все меня хвалят за умение, вот и взяла его  Леночке в подарок, знай, мол, наших, какие таланты рядом на задней парте просмотрели.

Леночка мне по телефону говорит:

- Только я с мужем приеду, ничего?

Ну, думаю, с мужем так с мужем.

Вышла я к калитке бабушкиного дома, который уж и забыла, жду стою. Кудри начесала, рожу накрасила - хороша, мол, вот какая красота под той школьной скромностью скрывалась.

 

Подъехала машина, мужчина седой за рулём, рядом в окошко Ленка выглядывает. Конечно, не та, что в школе была, косы обстригла и похудела, но глаза так же смеются. Думаю: что же она не выходит, неужели гордится до сих пор. Ну, тогда и я важно пойду. Муж её приглашает сесть в машину. Села - и остолбенела. Ленка мне улыбается, плачет, а повернуться не может. Тихонько  говорит:

- Не пугайся, только я не двигаюсь почти совсем. Инвалид я, Ира. Вот только руки немножко и голова чуть поворачивается.

Обняла её мигом с заднего сидения за шею, и ну плакать навзрыд. Шепчу на ухо:

- Прости меня, Ленка.

А она мне улыбается так тихо, говорит

- За что, глупая...

Приехали к кафе. Решила она, что там мы поговорить сможем. Их там все знают, улыбаются. Да и как не улыбаться, если муж её, Андрей, словно молодой мальчишка влюблённый, коляску инвалидную из багажника вынимает, её тоже на руках выносит из машины, усаживает. О многом мы в тот вечер переговорили. И о жизни, и о вере. Я Ленке всю душу свою вывернула, во всех грехах покаялась. И о том, как мы все, девчонки, ей завидовали потихоньку в школе. И веселила, как могла, потому что она совсем простым и тёплым человечком оказалась при близком общении. А Ленка мне только с улыбкой:

 

- Ой, Ирка, не смеши меня, а то судороги начнутся.

Рассказала я ей, как страничку свою полировала в интернете, чтобы никто не догадался, сколько у меня ран на душе после работы в реанимации и всех прочих жизненных баталий, короче, всё, как есть. А она только тихо:

- Мне вот тоже почему-то всё о тебе думалось. Я ведь, знаешь, только любовью Андрея и Божьей любовью и живу.

Короче, настоящим уроком любви и веры стала для меня та встреча. Леночка ведь давно уже была воцерковлённая. Расстались мы тогда, а у меня с тех пор дня не было, чтобы я её не вспоминала. Дал мне Господь эту встречу накануне войны, для того, наверное, чтобы каждый раз, как мне себя пожалеть захочется, вспоминала Ленкин ежедневный подвиг жизни, чтоб сердцем не черствела. Солдатикам раненым в больницах рассказывала, тем, что без рук и ног остались, как моя подруга живёт, и верит, и любит. А ещё вылечила меня Леночка от ложной стыдливости, которая гордыня суть есть. Рассказала она мне, как она с мужем в Почаевскую Лавру ездила. Для них это итак подвиг немалый, а тут ещё иное произошло.

- Знаешь, - говорила мне Леночка, - муж меня под лестницу храма подвёз на коляске, оставил и пошёл, кого из мужчин поискать - попросить, чтобы меня на руках с коляской в храм поднять, там же лестницы крутые, знаешь. И вот ушёл он, а я в коляске сижу одна. Мимо паломники идут на службу, стали мне на колени деньги класть, видно, подумали, что милостыню прошу. Сначала гордыня моя во мне трепыхнулась, не бедные мы, мол, не нуждаемся. А потом словно вразумил кто:

- Дай людям через милость к тебе, болящей, доброе дело сделать, о душах подумать. И стала смиренно принимать, благодарить. Муж пришёл, а у меня полные колени денег. Все до последней копеечки на свечи потратила, когда меня в храм внесли. Поставили их за здравие тех людей, что мне жертвовали.

Вспоминала каждый раз этот Леночкин рассказ, когда стучалась в души и дома к знакомым и незнакомым с просьбой:

- Помогите, чем можете, моим землякам на Донбассе. Собирала копейки без лишнего стыда, спасибо, Леночка научила. Вот так Господь нас свёл через двадцать пять лет. Не бывает случайных встреч.

Теперь знаю - неважно, рядом с тобой человек или далеко где. Может, и совсем уже в иной жизни. Важно то, чем он тебе запомнился - добром или злом. Добро и сквозь смерть светит. Вернулись в этот раз с Донбасса, а я всё хожу, улыбаюсь, словно согрелась душой и сердцем. Все светлячков наших вспоминаю - деда Федю да подружек его по выживанию в военном лихолетьи, бабу Галю и бабу Нину.

Есть такие далекие хутора в наших донецких степях, куда и в мирное время редко-редко кто заезжал, а уж теперь, по военным дорогам, и вообще никто не ездит.

Тарасовки, Григорьевки, Гришино, - да мало ли их разбросано по широким степным просторам... Одна улочка со стоящими в ряд от силы десятью домами, старые столбы с давно отключенным за долги и за ненадобность электричеством, с одной стороны - посадка вдоль узкоколейки, давно превратившаяся в настоящий лес, потому что ещё в мирные времена давным-давно перестала ходить здесь единственная электричка. А с другой - степь до самого горизонта, да длиннющие огороды, в которые по зимнему времени и заяц наведается, и лиса шмыгнет, да и кабан дикий может в гости завалиться.

Хуторок, в который мы с мужем повадились вот уже как полтора года обязательно заезжать, называется в народе Бабаевкой, а народа того в нем в военное время осталось три человека - старый пасечник дед Федор, восьмидесяти годов от роду, да две его подопечные, маленькая шустрая баба Галя, возраст свой упорно скрывающая, и толстушка баба Нина, вечно прихварывающая и большая любительница всплакнуть, если случатся зрители.

Война вымела из Бабаевки остальных жителей в прошлом году обстрелами, выдавила гусеницами тяжёлых танков, разворотивших в грязь и без того символическую единственную дорогу.

 

Помню, попали мы сюда в первый раз случайно, блуканув по бездорожью в объезд блокпостов полтора года назад. «Волга» наша, что танк, - прёт по бездорожью в летнее время так, что мама, не горюй! Поэтому и шастаем мы везде, где нужно. В тот раз дед Фёдор долго присматривался из-за полузавалившегося забора за нашими маневрами, а потом боком, потихоньку, всё же подошёл с вопросом:

- Что за люди такие по военному времени?

Разговорились. Остались до утра и подружились. Дед вздыхал:

- Да куда же я поеду... У меня тут пчёлы, и вот эти два трутня, - это он в адрес бабулек. У бабы Нины ноги не ходят почти, а баба Галя вредная, кто же её примет... Не, мы тут зимовать будем.

С тех пор мы при возможности стали к ним заезжать, привозили, что могли: мыло, лекарства, провизию. Старики были невредные, им всё в радость.

- А что, мы не бедуем. Крыша над головой есть, мёда пчёлы наносили, да и куры ещё водятся.

Везли им крупы, тушёнку - что Бог послал. Летом они и огород управляли, несмотря на возраст. Один раз только баба Галя попросила:

- Дочка, нам бы одёжку какую, а то помирать начну, а чистого да нового ничего нет.

С одёжкой у меня в тот раз не получилось, запара была такая, что только успевали разжиться в больницах какими-никакими лекарствами, жгутами - и снова в путь.

Помню, тогда в больнице попросила знакомого врача, Сан Саныча, чтобы дал что.

Тот приказал сестре-хозяйке отдать списанные халаты для операционной и штаны белые, шесть комплектов.

Завезли, оставили, дед Федя очень был рад, всё шутил:

- Это хорошо, что с завязками - легче тебя паковать будет, баба Галя, если окочуришься.

А та махала на него руками - отстань, мол, дурак старый.

Правда, халаты пошли в дело, видно, старики помирать раздумали, и в один из летних наших приездов мой муж, Вовка, долго заливисто ржал, когда нас во дворе встретила белая троица:

- Белое братство...Смотри, Ира, реанимация на выезде, - и обнимал стариков.

В этот раз, привезя наконец-то им настоящие новые, тёплые, байковые халаты в цветочках, а деду Феде новую рубаху, кепку и всем тапочки, по две пары, и белье, я успокоилась. А дед Федя опять шутил, косясь на женские панталоны с кружавчиками:

- Так я и вовсе помирать раздумаю, а начну на бабе Гале жениться. А ну, примерь...

За что был в шутку бит полотенцем. И я думала, что дед Федя неисправимый балагур и шут гороховый. А потом ночью, когда оставили нас опять ночевать, не пустив ехать в темноту по морозу, из-за занавесок маленькой спаленки, куда нас определили поближе к печке, слышала я ночной разговор деда Феди с Божьей Матерью. Молился дед Федя по-своему, словно разговаривал:

- Матушка, ты уж управь, чтобы ребята наши, пчёлки, живыми доехали. И мне управь так, чтобы раньше баб я не ушел. Кто же их схоронит тут, глупых... Слабые они. А уж как они пойдут, так и меня сразу за ними, чтобы я там за ними присматривал. И пчёлам дай матку умную, чтобы к людям их увела, весь рой, если я того... И дай глупым правителям ума, а умным - сердца доброго...

Память о той дедовой молитве светит мне теперь во все мои дни, потому что послан он мне в хуторке Бабаевке самим Богом.

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика