• Регистрация
МультиВход

Сирень

                                                                    

- А если она была от Бога художником? Только творческие люди столь чувствительны в этом мире.

- Я же говорил… Можно было сразу определиться, что это обычное пограничное состояние, и отпустить её на все четыре. Всё же совершеннолетний человек. Внимательней надо относиться к людям. Тем более, что многое в этой тончайшей области мы с вами никогда не поймём, - с огорчением произнёс Илья Валентинович.

- Надоела мне эта работа!- с досадой хлопнула дверью Роза Александровна, чего раньше ни при каких обстоятельствах она не смогла бы себе позволить.

 

 

- Да что же вы все от меня хотите?! Сирень я, говорю же, Си-рень! – в голосе девушки слышалось нескрываемое отчаяние.

 

 

- Что будем делать? – доставая из верхнего кармана халата зажигалку, равнодушно спросил Илья Валентинович. Сколько раз пожалел он, что выбрал именно эту специальность. Вслух только никому не скажешь. Спасибо огромное родителям, постарались. Потомственный он теперь, только не врач, а мученик. Ни покоя, ни удовлетворения. Один дикий страх в глазах пациентов, да вечные жалобы домашних на нехватку денег… Надо завязывать. Бизнес при медицине – это ещё куда ни шло. Хирург однокашник запчастями занимается - и молодец, сам живет по-человечески и людям польза. А этим убогим и клоунам только лекарства нужны, да и те не помогают, убивают разве что медленно и верно.

- Но на больную она не похожа. Не понимаю. Говорит, галлюцинаций нет, а это что если не галлюцинации? Надо понаблюдать, - усталым простуженным голосом ответила Роза Александровна, любуясь золотистой при свете ночных фонарей аллеей больницы.

- Не жалко тебе её в ту палату отправлять? Там сам с ума за ночь сойдёшь, - неожиданно посочувствовал девушке Илья Валентинович.

- Д-а-а, если бы люди знали, что здесь происходит, разве бы они смогли спать спокойно? - начала было Роза Александровна, но вечная бессонница сделала её неспособной к долгим беседам.

- Всё. В конце концов мы тоже люди. Спокойной ночи. Все проходят через эту палату. Понаблюдаем, завтра ясно будет, куда переводить.

 

   Около внушительного вида медсестры нельзя было не присмиреть.

- Так как, говоришь, тебя зовут? – приступил опять Илья Валентинович к притихнувшей девушке.

- Сирень! – глядя исподлобья, ответила она и разрыдалась.

- Диагноз почти ясен,- взглянул Илья на свою опытную коллегу и ушёл спать в ординаторскую.

 

- А-а-а-а-а-а-а! - глаза у Сирени расширились так, что больше уже было некуда, но этому никто не придал абсолютно никакого значения. Только свирепо-сосредоточенной бабке с жирной косичкой и в какой-то невообразимой рубахе (такие шили, наверное, еще в пятидесятых годах в наших глубинках) интересно было посмотреть, что у Сирени в сумке.

- Сок! – крикнула она звериным голосом, вытягивая хищническим жестом упаковку Тонуса «Яблоко-ананас», и поставила его на свою тумбочку с уверенностью председателя колхоза.

На соседней кровати, сгорбившись по-стариковски, сидело непонятное существо и било себя в грудь:

- Я плохая! Я плохая! Я некрасивая! Я плохая! У меня всё плохо! Всё плохо!

Про остальных обитателей палаты распространяться было бы излишним, поелику щадить психику читателя - дело не последней степени важности.

- Ааааа! - закричала почти беззвучно Сирень. - Я что, такая? Разве я на самом деле такая? Почему они меня сюда поместили?

У неё начиналась истерика. В палату заглянула дородная медсестра. Бесстрастие в её глазах казалось в эту минуту не менее страшным, чем сумасшествие всех обитателей палаты вместе взятых.

- Пей таблетку. И не вздумай выплёвывать, - сказала Дульсинея и проследила, чтоб дело было доведено до конца.

 

 

- Доброе утро! Как спалось? – спросила Роза у застывших в крепких объятьях и не успевших сориентироваться от неожиданности Ильи Валентиновича и Дульсинеи Тобосской (читай «Тобольской», ибо Евдокия родом была из-под Тобольска).

- На кого Вы работаете, Роза Александровна? Вы, похоже, всегда имеете доступ к скрытой камере, - кисло отозвался Илья, недовольный своим голосом, который вечно подставлял его в критическую минуту. Когда в самых щекотливых случаях все могла бы скрасить и оправдать невинная шутка, голос его совершенно не хотел принимать веселого настроя.

Дульсинея Тобосская выскользнула из ординаторской и скрылась за дверью процедурного кабинета. Её муж, Григорий ненаглядный, отбывал срок очень далеко по ложному обвинению в убийстве, а Евдокия с детьми еле сводила концы с концами. С Ильёй Валентиновичем она играла от одиночества и безысходности.

 

 

- Я не понимаю, почему «Сирень»? Хоть бы весна была…

- Осеннее обострение и ничего больше,- Илья заглянул в карточку и загрузил компьютер.

- У меня сегодня тоже рабочий день, так что посмотрю за ней,- сказала Роза.

Илья Валентинович повернулся лицом к окну. Дежурные из мужского отделения с пустыми вёдрами неспешно перемещались по аллее в сторону кухни в сопровождении альтернативника Бодана («бравого солдата Швейка», как его между собой называли в ординаторской). И тут у доктора заныло сердце. На днях он вынужден был пообещать родственнице, приступившей с ножом к горлу, помочь откосить от армии её любимого Серафима.

- Справку какую-нибудь попроси или положи на лечение что ли, только на тебя надежда, - обрушилась Василиса с такой душераздирающей мольбой в глазах, («ну прямо-таки мать приговоренного к ссылке декабриста» - пронеслось в те минуты в голове у недовольно доктора). «Просить будешь – потом сам не должен отказать. И так до бесконечности», - с ожесточением помышлял Илья.

 

- А откуда у тебя такое интересное имя? – почти ласково спросил Илья Валентинович, не надеясь услышать ничего необычного.

- Как то есть откуда? Я – Сирень Врубеля! Вы не понимаете?

- Нет…, не понимаю. Расскажите подробнее, - Илья вдруг перешёл на «Вы», - мне ведь о Вас ничего неизвестно, кроме того, что Вас нашли в парке на скамейке ночью, пытались помочь добраться домой и потом привезли к нам уже на медицинской машине. Вам, оказывается, негде жить. И Вы не помните своего имени.

- Знаете, я не должна нигде жить, я просто сирень и всё, сирень с маленькой буквы. Я сирень Врубеля. Теперь Вы понимаете меня?

- Да нет же, ещё не понимаю,- Илья Валентинович хотел было уже закруглиться до следующей встречи, но девушка продолжала.

- Я – сирень Врубеля, сирень Беллы Ахмадулиной, как Вам ещё объяснить?

- Значит, Врубеля и Ахмадулиной? - переспросил Илья, - это что же родители твои?

- Ну, пожалуйста, не издевайтесь надо мной,- простонала Сирень. -Или нет! Я требую, выпустите меня сейчас же отсюда! Я пойду до…

- Так где ты живёшь?

- В парках я живу и в садах! – с вызовом почти убедительно ответила девушка.

- Евдокия Георгиевна! Переведите, пожалуйста, девушку в 15-ую палату.

- А когда домой? Отпустят когда? - с ужасом в глазах поднялась Сирень.

- Скоро. Скоро. Если поступил человек, нельзя его сразу выписать. Время нужно, чтоб все бумаги, как положено, оформить. Во всём порядочек должен быть, - невыносимо занудным голосом протянул доктор.

   И, действительно, бумаг ему с коллегами приходилось оформлять столько, что на больных порой некогда было толком взглянуть.

 

   В палате №15 так же не было дверей, публика совершенно отличалась от прежней, но это ещё только более усугубляло положение. Здесь из разговоров с шестью молодыми и не очень молодыми девушками и женщинами Сирень узнала, что все они лежат не по одному месяцу, им многое обещают, но почти ничего и никогда не выполняют, что, полежав в этой больнице один раз, ты будешь возвращаться сюда бесконечно до конца жизни. И – никаких перспектив.

Больше всего Сирени понравилось беседовать с Асей. Она училась в универе, только на другом факультете заочно, сюда её отправляют ненавидящие родители уже несколько лет подряд. В первый раз - якобы за непослушание, а теперь – просто так, уже «по заведённой традиции».

   Ася активно участвовала в разговоре, во всем соглашалась, обещала больше не метать ножей и не думать постоянно о том, что непременно убьёт отчима или мать. В беседе девушка оживала. Но проходил час, и она опять со смурным видом опускалась на кровать и начинала причитать, как же она терпеть не может своих родителей. И не могла, не могла уже остановиться. Если учесть, что из комнаты выходить надолго запрещалось, свихнуться при таком звуковом фоне ничего не стоило.

В один из солнечных дней, когда макушки тополей ещё помахивали последними жёлтыми листьями, Ася была в духе, и Сирень разоткровенничалась невзначай.

- Если бы я знала, что мир так страшен и жесток, что столько в нём лжи, грязи и несправедливости, я бы никогда не захотела родиться, - сказала она. - У нас дома все друг с другом в контрах. Мама ненавидит сестру, сестра ненавидит бабушку, бабушка ненавидит меня. А я их всех люблю, понимаешь? И ненавижу тоже.

 

- На четвёртом этаже ЧП! - закричала дежурная кому-то в трубку.

- Ещё и семи нет, - промелькнуло в голове у Розы Александровны, когда она, поправляя причёску, выходила из кабинета на зов коридорной.

- Роза Александровна! В 15-ой! Сирень!..

- Что ещё такое? Все меры предосторожности приняты, что может случиться…, - успокаивала себя Роза,- не хватало ещё объяснительные писать, и так все на волоске висят.

   В палате все бесновались.

   У подоконника, могучие, как рабочий и колхозница, стояли Илья Валентинович и Дульсинея и смотрели в окно.

В стекле зияла огромная пробоина, именно пробоина, рана, прорубь какая-то, и в металлической решётке, защищавшей окно, зияла пробоина таких же размеров.

- Она подбежала к окну и… А я не спала, я всё видела, всё видела. Я тоже хочу туда! - закричала Ася жалобным нечеловеческим голосом.

Роза Александровна бросилась к окну.

Шёл лёгкий осенний дождь, наверное, последний в эту осень. Трава на газоне была ещё абсолютно зелёной, несмотря на то, что бывали уже и заморозки и даже снежок.

   Под окном, где завхоз давно уже намеревался посадить дубок или берёзку, как живое существо с множеством распустившихся ярко лиловых кистей, появился раскидистый, излучающий весеннее тепло и счастье, куст сирени.

 

- Она писала стихи? – строго, но с интересом спросил опер- уполномоченный, открывая записную книжку Сирени.

- Не знаю. У нас не положено держать при себе острых предметов,- убитым голосом отозвалась Роза Александровна.

 

Последняя запись была сделана ночью:

 

Как любим мы того, кто умер,

Порой, но поздно, свет погас.

Что ж раньше? Так мы души губим.

Люби сегодня и сейчас.

 

Одно приветливое слово

Способно жизнь продлить не раз.

Боюсь, ты опоздаешь снова.

Люби сегодня и сейчас.

 

- Да, ослабела любовь в сердцах человеческих,- подумал молодой, но уже видавший виды работник следственного отдела, - никто никому не нужен.

 

 

                                                                                              

 

                            

 

 

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика