• Регистрация
МультиВход

Ни королей, ни капусты, или Жизнь по кусочкам. Часть третья

             Как выпустить книжку…

Нелёгкое это дело – выпустить книжку, ох, нелёгкое! Это птичку из рук выпустил, она раз – и упорхнула! А с книжкой совсем не так… Сначала надо рукопись сделать, потом мелкие опечатки в ней отловить. Хотя всё равно потом ошибки нахально будут всплывать, глаз «замыливается» и теряет бдительность.

Но вот и этот этап пройден, и теперь книжку надо отдать в добрые руки хорошего макетчика. Мне повезло, и именно такой макетчик Владимир Пигарёв делает мои книжки яркими и весёлыми, за что я неустанно благодарю его.

Но вот макет готов, опечатки отловлены, и пора книжке отправляться в типографию. И вот тут-то встаёт вопрос: а на какие шиши издавать книжку, если у автора, по поговорке, в одном кармане – вошь на аркане, а в другом – блоха на цепи. Хотя, если честно, ни вшей, ни блох тоже нет. Так что надо изыскивать внутренние резервы… Как говорил кот Матроскин: « Чтобы что-то купить, надо сначала что-то продать». Так я и поступила: продала пару старинных чашек, пару статуэток советского времени, горячо любимые почтовые марки, монетки советских лет и много чего ещё. Мне повезло познакомиться с торгующим всем этим антиквариатом человеком, который сочувственно отнёсся к моему стремлению выпустить книжку. А мне очень хотелось, чтобы вышла в ней вторая часть повести «Ни королей, ни капусты…», в которой были большие главы о моём папе, о моей школе № 11, ну, и ещё многое вспомнилось и записалось. Да и рассказы, очерки, сказки и стихи тоже пристроить в книжку удалось. Правда, денег пока хватило на выпуск части тиража, но ведь только сказка скоро сказывается, а дело делается не так быстро, и книжка допечатывается помалу, но к людям она уходит и порой уезжает в другие города и даже за границу. Ну, что ж, лети, моя пташечка - книжка, а я старательно собираю непокорные мысли в кучку и начинаю третью часть повести. И снова не буду сковывать себя рамками потока времени, а буду нырять в этом потоке, куда поведут воспоминания. И хотя прошлую часть я кончила очерком о родной школе №11, сейчас мне хочется перенестись в совсем другой отрезок времени, когда после окончания института я отрабатывала три года на Астраханском рыбокомбинате. Но речь поведу не о замечательном КБ, в котором мне повезло работать рядом с яркими и незаурядными людьми. О них я непременно постараюсь рассказать позже, а сейчас мне вспомнилась командировка на курсы от рыбокомбината в Калининград.

                            Королевское вино

Мне очень повезло: курсы начинались в начале мая 1975 года и длились два месяца. А ведь именно в 1975 году впервые страна стала отмечать День Победы с особым торжеством. И Калининград, бывший когда-то Кенигсбергом, город, который штурмовал во время войны мой папа, город, побывавший в самом пекле Великой Отечественной войны, был достоин самого яркого праздника. Правда, занятия на курсах начались уже после 9 мая, и сам праздник уже отшумел, но город был ещё полон всяких праздничных красот, а полки его магазинов были заполнены многими дефицитными товарами, каких в Астрахани сроду не видывали.

Даже самое первое впечатление от Калининграда было необычным и ошеломляюще ярким. Я приехала туда в дождливый день и, выйдя с вокзала, была поражена и восхищена представшим перед моим взором зрелищем. Это было море раскрытых японских зонтиков – ярких, многоцветных, изящных, покрытых изысканными рисунками. Зонтики были складные, таких теперь полно в каждом приличном магазине, правда, теперь это китайские зонтики весьма сомнительного качества. А тогда у нас в Астрахани такие зонтики были редкостью, дефицитом, их привозили откуда-то редкие счастливцы. У меня с собой был, конечно, зонт, ведь в дождливой Прибалтике без зонта не жизнь. Но это был простенький долговязый однотонный зонт-тросточка, скучный, как астраханская жара. Я раскрыла его и пошла среди яркой толпы зонтов, чувствуя свою зонтичную неполноценность.

Дождём в Прибалтике меня было не удивить, я бывала там не раз, т.к. мамина фронтовая подруга тётя Соня Яблонович была замужем за военным инженером дядей Фимой Ароновым, и их помотало по всей стране, где строились военные аэродромы. Вот так занесло их в литовский город Каунас, где они и осели окончательно, а мы стали ездить на литовский курорт Палангу недалеко от Каунаса. Конечно, жили не в санаториях, а на квартире у частников, но нам с Леночкой Яблонович было в те годы 11-12 лет, море манило нас и в солнце, и в дождь. Да-да, даже под дождиком в Прибалтике летом было приятно гулять, тем более, что нам, детям, было неважно, какие у нас зонтики. Да тогда японские зонты до нас ещё и не доехали. Зато так интересно было гулять по деревянному пирсу и видеть, как балтийские могучие волны крутят воду у берега, обнажая морское дно. А какие грозы бывали там! Громадные молнии ветвились где-то над морем, разбегаясь в разные стороны, гремел гром, но это было совсем не страшно и так красиво! А в сухую погоду мы с Леночкой вели счёт – сколько старых тёток в узких брючках - дудочках пройдёт мимо нас по главной аллее Паланги за час. Насчитали 106! Тогда женские брючки только вошли в моду, в Астрахани их ещё не было, зато в них щеголяли в Паланге приехавшие туда на отдых москвичи и ленинградцы. Нам эти модницы казались ужасно старыми и толстыми, брючки сидели на них, как на корове седло. Но что делать – модно! Сопровождали модных тёток не менее модные дядьки – тоже в брюках-дудочках. А рубашки у них были жутко пёстрые – с пальмами, цветами, зверями, и, непременно, расстёгнутые до пупа. Это модное общество чинно прогуливалось во второй половине дня по аллее до пирса и по самому пирсу. А однажды мы увидели, как толпа остановилась возле одного из дачных домиков. Из окон домика гремел рок-н-ролл, а на террасе отплясывали двое в ультрамодных узёхоньких штанах, и только по причёске - длинному «конскому» хвосту - было ясно, что одна из танцующих – девчонка. Толпа зазевалась и вдруг громко ахнула – это танцор перекинул свою подружку через голову. Но она приземлилась на ноги, и яростный танец продолжился, а мы тихонько пошли со своими мамами дальше, удивляясь этим столичным модникам.

Ну, вот опять я отступаю от плавного повествования – вместо Калининграда меня в Палангу занесло. Всё-всё, возвращаюсь в 1975 год, а о Паланге непременно расскажу в следующих главах. Итак, Калининград, май 1975 года… Я довольно быстро нашла общежитие, где селили приехавших на курсы со всех рыбокомбинатов нашей огромной страны. Перво-наперво, я удивилась нумерации домов на улице, где было общежитие. Вроде бы, улица коротенькая, а номер дома большой. Оказалось, в Калининграде нумеруют не дома, а каждый подъезд дома. Чудеса на западный манер! Впрочем, само общежитие оказалось довольно приличным. Правда, ни душа, ни ванн, туалет – один на все комнаты на этаже, умывальня – тоже. Но чистенько и уютно, комната на троих. Столовой тоже нет, есть только небольшой буфет; ну, и ладно, кругом полно столовок и кафешек, где можно перекусить. Для меня в мои 27 лет всё это не имело значения.

В одной комнате со мной оказалась ещё одна астраханка. Звали её Аля, она была постарше меня лет на пять и работала технологом на одном из рыбокомбинатов под Астраханью. Мы сразу же подружились и тут же решили непременно обзавестись японскими зонтиками. У третьей нашей соседки такой зонт уже был, да и сама она была модной рафинированной дамой. Звали её Софья Павловна, ей было за сорок, муж у неё был военный, жили они в литовском городе Клайпеда. И потому Софья Павловна старалась дать нам понять, какие мы провинциалки по сравнению с ней, причастной к почти западному образу жизни в Литве, где в продуктовых магазинах лежали разные сорта сыров и колбас, а в промтоварных магазинах и на толкучке продавались кучи модного зарубежного тряпья. А у нас-то в Астрахани сыр был редким гостем в магазинах, колбаса вся сразу же с мясокомбината уезжала в Москву, а уж за модными одеяниями надо было ехать в другие города или на загородную толкучку. Я там сроду не была, мода меня интересовала мало, а приличную одежду удавалось привезти из поездок в отпуск.

А тут Калининград, к 30-летию Победы набитый всякими дефицитными товарами – одеждой, обувью, продуктами питания. Правда, почему-то в продаже совсем не было фарфоровых тарелок, пришлось купить пластмассовые с видами каких-то парусников. Само собой, японских зонтиков в магазинах тоже не было. То есть, они были, но в магазинах для моряков, где торговля шла на валюту и на какие-то боны. У нас не было ни того, ни другого, но местные курсанты нам подсказали:

- Да идите на толкучку, там зонтов полно. Только толкучка у нас работает по воскресеньям с раннего утра.

С утра, так с утра! И в первое же воскресенье мы с Алей после завтрака помчались на толкучку. Правда, понятие «с утра» у нас оказалось неправильным, и мы пришли туда часам к девяти. А надо было к шести утра приходить! Так что мы довольно долго бродили в поисках японских зонтов, пока не набрели на них. Стоили они сумасшедше дорого. Мне удалось взять зонт за 27 рублей, это была пятая часть моей зарплаты… Но зонт был красавец – зелёный с розовыми цветами и, конечно, складной. Аля выбрала зонт у другой продавщицы, голубой, тоже очень красивый. Но вредная бабка упёрлась и загнула уж совсем зверскую цену – 32 рубля и ни копейкой меньше. И вот тут Алевтина пустила в ход наше секретное оружие.

- Если отдадите за 27 рублей, мы вам астраханской воблы в придачу дадим. А сама вертит перед бабкиным носом чалку из тройки весьма некрупных воблёшек. У бабки глаза загорелись, видать, в их краях наша вобла бывала нечастой гостьей. На том и поладили… Обзаведясь желанными зонтами, мы прошлись по толкучке уже просто для интереса. И я, с детства знакомая с настоящим янтарём, увидела, как нахальные местные торгаши торгуют пластмассовыми жёлтыми жуками, выдавая их за янтарных. Но тут мой взгляд упал на самодельное колечко. В простенькой латунной оправе сидел камень редкой красоты из отожжённого янтаря. Видно, делал его настоящий мастер, крупный камень был хорошо отполирован, и при взгляде на него казалось, что смотришь в аквариум с водорослями. Устоять я не могла, и хотя кольцо стоило 5 рублей, а это было дороговато, я его купила, тут же надела и много лет не расставалась с ним. Живо оно и сейчас, спустя 42 года, только вот камень стал выпадать из гнезда, и надо нести его в починку. Пока я его положила в коробок – пусть себе отдыхает, трудяга, ведь столько лет честно служило и радовало меня.

Тем временем курсы начались… Мы оказались все в разных группах: Софья Павловна - у бухгалтеров, Алевтина - у технологов, а я – в группе по рыбообрабатывающим машинам. Почему-то во всех группах больше всего часов выделялось на гражданскую оборону, нас даже повели в бомбоубежище, и мы несколько минут посидели там. Впрочем, все мы понимали, что в таком сопливеньком убежище вряд ли можно спастись, да и мир был кругом, стоило ли время на пустяки тратить! Нам ещё и экономику преподавали, вёл её вечно пьяненький преподаватель. Он был не прочь приударить за приезжими девицами. Мы смеялись над этим: одним он рассказывал, что кончал школу танцев, а другим – что кончал совпартшколу. Так что же изучал этот чудак на самом деле?

А курс рыбообрабатывающих машин вёл настоящий профессор, он водил нас на рыбокомбинат и приговаривал, что главное не в машинах, они-то все импортные – японские, немецкие и т.д. Главное, по его словам была классификация размеров рыбы, вот у немцев она есть, у них и машины хорошо работают, а у нас её нету, вот и консервы так себе… Почему её нет, для нас, курсантов, осталось тайной. Зато мы с интересом и удивлением наблюдали, как во время лекции наш профессор периодически подбегал к окну, выглядывал на улицу и отходил от окна, приговаривая: «Ах, какая красота!». Мы все извелись от любопытства, какую же красоту узрел наш лектор в весьма заурядном пейзаже за окном. В конце концов, кто-то спросил его об этом, и оказалось, что профессор не может налюбоваться на две ленты, спускающиеся с задних колёс его автомобиля; по лентам должно стекать статическое электричество с корпуса его авто. Разумеется, ленты были импортные, с надписями на английском языке. Впрочем, это был единственный недостаток профессора, лекции он вёл интересно и даже как-то повёз нас на рыболовецкое судно в порту, а на судне стояли в трюме станки для разделки и закатки рыбы в банки. А потом мы побывали на рыбокомбинате в рыборазделочном цехе, и меня поразило, что на полу в цехе кругом валялись маленькие морские звёзды. Видимо, морская рыба ими кормится. Правда, мне всегда казалось, что такие звёзды должны быть покрупнее, но рыбе лучше знать, кого сожрать…

Были и другие предметы на курсах, но все они не привлекли моего внимания, кроме нормоконтроля чертежей. В дальнейшем мне этот предмет очень пригодился, и я начала внедрять нормоконтроль в КБ рыбокомбината в Астрахани. Но это было уже после приезда с курсов.

А весной и в начале лета 1975 года после занятий все мы, приехавшие с разных концов страны, разбегались по калининградским магазинам, где ко Дню Победы было столько всего, чего не было ни в Астрахани, ни на Дальнем Востоке. Приезжий народ накупал множество всяких дефицитов и нёс все их на почту недалеко от общежития, где укладывал всё в купленные там же посылочные ящики. Ящики заколачивались имеющимся на почте молотком, и бедные сотрудницы почты так устали от раздававшегося целый день грохота, что грозились спрятать молоток. Впрочем, они же понимали нас, приехавших из весьма небогатых краёв, и грозились просто так. Я тоже внесла свою лепту в порчу их нервов, отправив 8 посылок в родную нищую Астрахань. Каюсь, 4 посылки были с книгами, каковые было довольно легко купить, и я наслаждалась их обилием. В остальных посылках были ткани на платья и портьеры, сапоги и домашние тапочки, был даже крошечный черпачок для соли. Правда, насчёт материй на платья наши с мамой вкусы не совпали, и она ругнула меня в письме. Что делать? Маме нравились рисунки на тканях полуразмытые, неопределённые, а я всегда любила чёткие цветочные композиции. Над черпачком мама тоже посмеялась, а потом много лет пользовалась им с удовольствием.

Были у нас и экскурсии по Калининграду. Восстановленный после большой войны город представал перед нами во всей своей красе. Меня поразила удивительная гармония в окраске калининградских домов. Преобладал серый цвет разных оттенков. Вроде бы, серый – это скучно, но под серым дождливым небом это смотрелось удивительно к месту. И сразу же вспоминались астраханские дома, выкрашенные в невообразимо противные цвета – тускло-жёлтые, грязно-оранжевые, скучные бледно-голубые… Под жарким астраханским солнышком всё это быстро выцветало и выглядело так тоскливо. А Калининград и под дождливым небом выглядел нарядно. Тем более, что были восстановлены уже многие старинные дома, а новостройки были вкраплены удивительно тактично, не портя строгий и чистый облик старинного города.

В самом центре города всё ещё стояли развалины крепостного замка. Разбомблённый во время войны, он уже не подлежал восстановлению. Нам экскурсовод рассказывал, что развалины хотели окончательно убрать, а на их месте построить огромный дворец Советов. Но остатки старинных стен оказались так прочны, что при попытке их взорвать повылетали стёкла в соседних домах, а замок устоял. Дворец Советов всё-таки построили, но рядом, а развалины немного расчистили и в подземелье замка устроили музей, т.к. там во время боёв было бомбоубежище, где жил комендант гарнизона генерал Отто Ляш. Нас сводили туда, и мы увидели ряд узеньких комнат, весьма неплохо оборудованных для жизни под землёй.

Возили нас и к нескольким кенигсбергским фортам. Часть их была в хорошем состоянии, и в одном из них даже устроили музей янтаря. Но мы туда не попали – музей был почему-то закрыт. Сами форты были очень красивы: могучие бастионы из красного кирпича были украшены красивыми арочными воротами с башенками по бокам, а стены их были четырёхметровой толщины. В один такой форт, находившийся за городом, нас отвезли, и мы увидели, что сделала война с красавцем-фортом. Совершенно разбитый внутри, он всё же стоял величаво, а охотники до сокровищ искали там Янтарную комнату. Вообще-то, искали её и в других местах города, особенно в разбитом замке, но так и не нашли…

Привелось нам побывать и на развалинах старинного собора. Собор стоял на острове посреди речки Преголе, от него фактически остались одни стены. На одной из стен была прикреплена мемориальная доска, сообщавшая, что в этом соборе похоронен великий немецкий философ Эммануил Кант. Недавно по телевидению показали передачу о Калининграде, и я с радостью увидела, что собор восстановлен, снова взметнулись к небу его прекрасные шпили. А ведь в 1975 году он без крыши стоял. Всё-таки, как хорошо, что нашлись такие мастера, которые сотворили чудо и воссоздали это прекрасное строение.

А ведь недалеко от общежития был ещё один разбитый собор, тоже без крыши, и внутри был рынок и много промтоварных киосков. Жив ли он теперь, восстановлен ли? Тогда, в 1975 году, я бывала там не раз, но совсем не помню, чем там торговали на рыночных рядах. Зато в одном из киосков я увидела однажды бигуди, которые всюду искала моя мама. Они были в виде колечек, мягкие, на них можно было спать всю ночь безболезненно. Правда, цены на бигуди ещё не было, да и продавцы понятия не имели, что это такое. Сдуру я сказала, что это бигуди, а когда пришла в следующий раз, их уже не было – ушлые продавщицы разобрали их для себя. Да, правду говорят, наивность хуже глупости, и из-за моей наивности мама осталась без нужных ей бигуди. И ещё запомнилась картинка, от которой и теперь щемит сердце: возле рынка алкашиха продавала кошачье семейство. На тряпке лежала сиамская кошечка с плешинкой возле уха, она кормила котёночка, а рядом на привязи сидел сиамский кот. Семейство продавали поштучно, и, выйдя с рынка, я увидела, что кота и котёнка уже нет у торговки, а кошечку никто не взял. И так жалко было несчастных зверей. После этого я долго не ходила в ту сторону…

Но хватит о грустном… Лучше про ещё одну экскурсию расскажу. Но это была уже не официальная экскурсия. Однажды Софья Павловна сказала нам, что одна из преподавателей их группы предложила желающим показать город совсем по-другому. Она, её муж и дочь были энтузиастами-краеведами, много интересного узнавали и стремились поделиться своими познаниями с теми, кому это интересно. Конечно, мы с Алей и Софьей Павловной с удовольствием отправились на эту самодеятельную экскурсию, и, честно говоря, она была гораздо интереснее официальной. К сожалению, мне не запомнилось имя этой женщины-педагога, но экскурсовод она была отличный. Она нам, конечно же, рассказала, как много лет искали в Калининграде Янтарную комнату. По её словам, подо всем городом проходит бесконечное количество подземных ходов. Время от времени их своды обваливаются, и на проезжей части посреди города вдруг возникает лаз. Однажды, увидев такой лаз, её муж и дочь побежали домой за фонарями и другим оборудованием, а когда вернулись, лаз был уже закатан в асфальт, рядом стояла милиция, и им посоветовали забыть о том, что они видели. Но, как истинные краеведы, неугомонное семейство побывало и во многих других местах, в том числе и на вилле «Эдит». Наша экскурсовод отвела нас к этой вилле, мы шли к ней через какие-то старинные кладбища, где посреди балтийского песка валялись человеческие позвонки. Сама вилла оказалась большим серым невыразительным зданием. Но интересна была не вилла, а связанная с ней история. Это имение высокопоставленный фашистский офицер подарил своей невесте Эдит, которую очень любил. И не знал он, что под именем Эдит скрывалась советская разведчица, заданием которой было узнать о местонахождении Янтарной комнаты. Ей удалось выкрасть план кенигсбергских подземелий и даже пройти туда, но её жених догадался об истинных целях своей возлюбленной и застрелил Эдит. А план подземелий она так и не успела никому передать…

Между тем, курсы шли своим чередом, у меня и Софьи Павловны они были двухмесячные, а у Алевтины – месячные. И однажды, ближе к концу месяца, Софья Павловна сказала, что хочет угостить нас особенным местным вином.

- Это такое чудесное вино, его английская королева заказывает ящиками!

Мы с Алей с энтузиазмом восприняли предстоящее пиршество, прикупили закусок и стали ждать. Вскоре приходит Софья Павловна и ставит на накрытый стол бутылку с обещанным королевским напитком. Бутылка весьма обычная, из зелёного стекла, на этикетке изображён беленький дворец или замок среди зелени. Кинулись открывать бутылку, а открывалки у нас-то и нет. Пришлось побегать по соседям, нашли открывалку! Быстренько вынули пробку, и Софья Павловна, торжествуя, разлила напиток королевской мечты. Попробовали мы его, а Софья Павловна на нас смотрит в ожидании похвал. Тут я и выступила со своим резюме:

- Не знаю, как часто пьёт это вино английская королева, - говорю, - а у нас в нашем КБ мы такое на каждый праздник пьём и даже чаще!

А дело было в том, что в красивой бутылке было самое заурядное плодово- ягодное вино. У нас в Астрахани мы его между собой плодово-выгодным называли, ведь оно было самое дешёвенькое и стоило один рубль и две копейки. Поэтому весьма небогатые конструктора с радостью покупали это экономное пойло на праздники в немалом количестве. А вот как английская королева так «прокололась»? Или решила к народу поближе быть…

                           Экскурсия в Ригу

Вот люблю я Прибалтику, и всё тут! С детства влюбилась в её серенькое, но такое уютное небо, в высоченные сосны, стволы которых даже в пасмурную погоду точно отсвечивают солнечными бликами. А прошедший дождик почти не оставляет грязных луж, а уходит в прибалтийский песок и поит весёлую зелёненькую травку, среди которой выглядывают крошечные полевые колокольчики, гвоздички и анютины глазки. А воздух какой – пьянящий смолистым духом, от которого с непривычки забаливает голова! И так всё симпатично и приветливо кругом. А на кустах дикой малины висят огромные душистые ягоды, которые в парке можно есть прямо с куста… Конечно, понимаю, что в наше время ничего этого, наверно, уже и нет, всё уже стандартизовано и запродано. Но в памяти живёт тот далёкий образ сказочной страны моего детства и молодости. Всё-таки мне повезло, я и в Литве побывала, и в эстонском Пярну два месяца на практике была. А из Калининграда нас повезли в Ригу на экскурсию на тамошний рыбокомбинат.

Поехали мы поездом. Ночь в поездке, а утром уже повели нас на Рижский рыбокомбинат, где выпускали тогда знаменитые рижские шпроты. Но в тот цех нас не пустили, там чистое производство было, и экскурсантам там не место, тем более, что каждый экскурсант с удовольствием прихватил бы с конвейера коробочку шпрот – тайком, конечно! Так что поводили нас по рыборазделочному цеху, а там на полу кругом те же морские звёзды, что и в Калининграде, да и оборудование то же самое, импортное. Зато потом нас повели в цех, изготавливающий тару и упаковку для продукции. Вот тут уж мы разгулялись на полную катушку… Главный инженер цеха оказался мудрым человеком, повидавшим на своём посту множество экскурсий. Поэтому сначала он пугнул нас; показав машину для резки картона, он сообщил нам, что недавно на ней погиб рабочий, сунувшийся туда не вовремя. Этим он сразу отбил у нас охоту набрать упаковок на сувениры тайком. После этого умница главный инженер провёл нас в свой кабинет и открыл ящик, в котором было полно чуть подбракованных, но удивительно красивых коробочек и этикеток.

- Берите, сколько хотите, только в цехе не мешайте работникам выполнять план.

После чего повели нас в цех, где творились подлинные чудеса. Из-под высоченного потолка спускалась к станку труба диаметром сантиметров тридцать, из тончайшего полиэтилена, вся светившаяся, как в сказке. Подойдя к станку, труба становилась плоской полосой, которую станок рубил на части и сваривал с одной стороны. Готовые пакеты складывались в стопку, а по всему цеху на полу валялись полиэтиленовые малюсенькие шарики, из которых печатались другие изделия. На одном из станков делались расчёски, причём печатались они в форме сразу по две и соединялись только стержнем – литником, который потом обрезали. Одну такую штуку я подобрала с полу на сувениры. А мужчины нашей группы застыли с молитвенными взглядами перед другим станком. На нём работница печатала из полиэтиленовой крошки стаканчики, которые были вдвое меньше столовых стаканов. Но ведь стаканы же! И для чего такие малышки, для лекарств, что ли? Постепенно наши мужчины осмелели, и один попросил работницу:

- Дай стакан, а ?

Получив стаканчик, счастливец отошёл, но тут уж осмелели другие. Выдав ещё пару стаканов, работница разгневалась:

- Чего пристали, мне план делать надо. А в коридоре стоит целый мешок с бракованной продукцией, там стаканчиков навалом.

Мы толпой ринулись в коридор, где стояли мешки с браком, и по локоть запустили руки загребущие, выискивая желанные стаканчики. Конечно, бракованные изделия должны были снова порезать на кусочки и пустить на переработку, но нам уже было не до их плана. Стаканчики нашлись всем. Мне достался стакан с малюсенькой дыркой на боку. Подобрав с полу несколько полиэтиленовых крошек, я нагрела одну из них спичкой и заделала отверстие, получив полноценный стакан. Другие ребята и девчата поступили так же. А одна дама из жадности взяла не стаканчик, а целую большую миску и стала хвастаться перед нами ею. Правда, на дне миски был литник, который дама решила тут же не отрезать, а оторвать. Результат был плачевный – литник оторвался вместе с донышком миски. Так и осталась бедняжка без сувенира. А мы все в обратный путь были снабжены тарой, из которой с удовольствием выпили винца, отмечая удачную экскурсию.

Можно было садиться на поезд и ехать назад, но один из нас, рижанин Вовка Жиц, предложил остаться в Риге ещё на день.

- Всё равно завтра суббота, занятий на курсах мало, а утром в воскресенье мы вернёмся, да ещё и проголосовать успеем.

Ну, да, в воскресенье были какие-то выборы, нас записали в избирательские списки, хотя мы понятия не имели, да и не интересовались, кого и куда выбирают. Всё равно выберут, ведь кандидат-то один…

А наш Вовка Жиц знал Ригу прекрасно, жил там уже давно, хотя был по происхождению истинно одесским евреем и часто говорил:

- Лучшие города в мире – Одесса, Конотоп и Жмеринка.

Бедный Вовка! Если он сейчас жив, то каково ему слышать о том, что творится в несчастной Одессе, да и в Риге, верно, сейчас таким, как он, несладко.

Но тогда, в 1975 году, в начале лета, всё было прекрасно, и мы вняли Вовкиному призыву. Правда, не все… Часть группы помчалась назад в Калининград, а мы, десять смельчаков, остались и отдали себя во власть добровольного нашего экскурсовода. И Вовка повёл нас по старинным улочкам Риги, отвёл нас на небольшую горку, с которой хорошо смотрелся город. К тому же, по словам Вовки, горка имела и другое назначение – на ней собирались по вечерам местные дамы лёгкого поведения. Ну, это уж нам было совсем ни к чему! Потом Вовка взял билеты и повёз нас на экскурсию в концлагерь Саласпилс, находившийся под Ригой. Конечно, это было для нас потрясением, море чужих страданий обрушилось на нас, и мы ходили среди огромного мемориального комплекса с болью в сердце. Говорят, сейчас власти Латвии уверяют, что там был вовсе не концлагерь, а просто трудовой посёлок, что ли. Экскурсии туда больше не возят, а надо бы…

После такого потрясения, мы немножко пришли в себя, любуясь прекрасными лесами по дороге к Риге. А в Риге Вовка отвёз нас к себе домой, в крошечную однокомнатную квартирку, где велел «почистить пёрышки» и приготовиться к совершенно противоположному мероприятию.

- Мы идём в ночное кабаре, - объявил Вовка. – Правда, пустят ли туда наших девчат, ведь туда положено в чулках ходить.

Господи, какие чулки! На улице лето, теплым-тепло, все без чулок, а магазины уже закрыты, и не купить чулки нигде! А ребята наши смеются:

-Может, девчатам ноги йодом вымазать под цвет чулок, а то не пустят.

А девчатам – от 27 до 40 лет – не до смеха: а вдруг и вправду не пустят в это их ночное кабаре. А мы ж в таком никогда не были, да и где у нас такие заведения? Рига – это всё же запад…

Но недаром говорят, что смелость города берёт. Вот и мы решились на штурм ночного кабаре и пошли туда в нашей простенькой дорожной одёжке и без чулок.

Почему-то не запомнилось название сего западноевропейского заведения. Помню только, что поехали мы туда к 12 часам ночи, поднялись на второй этаж и оказались в просторном зале с эстрадой и столиками возле неё. Наш опытный Вовка что-то заказывал, мы скидывались деньгами, но что ели-пили, как-то не запомнилось. Помню только, что в кувшинах подавали фирменный напиток типа помеси кваса с ситро. Нам, капитально уставшим за день, всё казалось внове и не слишком запоминалось. На эстраде что-то пели, кто-то танцевал… Нас тоже приглашали танцевать, но Вовка строго предупредил нас, что нельзя идти танцевать с чужими, они нас примут за тех дам с горки. А наши ребята жутко устали, да и дамы тоже. Зато на отсутствие чулок никто и внимания не обратил! Словом, сидели мы в этом западном оазисе, старательно делали вид, что мы бывалые туристы, а сами мечтали только об одном – скорей бы отсюда удрать и отдохнуть где-нибудь. Наконец наш бывалый Вовка всё понял, и в пять часов утра мы покинули сие ристалище западного духа.

Повёз нас Вовка ночевать куда-то на окраину Риги в гостиницу для приезжих колхозников, где все мы расположились в одной комнате, бросились на кровати и заснули крепчайшим сном.

Но часов в десять утра наш неугомонный коновод явился, разбудил нас, повёл куда-то покормиться наскоро и объявил, что сейчас мы пойдём в Домский собор слушать органный концерт. Кажется, никто, кроме меня, не обрадовался этому. Я органную музыку обожаю и не раз слышала её в церкви в литовской Паланге. А вот остальным орган был, видимо, нужен, как козе баян. Но как же побывать в Риге и орган не послушать? Словом, купили билеты на дневной концерт органной музыки. И вот тут-то выяснилось, что приличные концерты только вечером бывают. А мы попали на концерт органной музыки современных армянских композиторов. Ну, уж это даже для меня было слишком! Музыка была совершенно неинтересная, скучища была отчаянная, и мне приходилось всё время ударами локтя будить своих задрёмывающих соседей.

Высидев эту пытку, мы побродили ещё по красавице-Риге, а потом сели в ночной поезд и покатили в Калининград. Вот тут-то и пригодились нам наши стаканчики, которые не пустовали добрую половину ночи. А приехав в общежитие, мы срочно пошли голосовать за неведомо кого – успели-таки! Правда, буфет стоял пустой, весь дефицит, выброшенный к выборам, уже до нас раскупили. А через некоторое время мы услышали горестные вопли. Рыдала одна дама с нашего курса, из тех, что не остались в Риге, а с утра дисциплинированно проголосовали и посетили буфет. Вроде бы, взрослая женщина, лет сорока, а догадалась положить закупленную в буфете копчёную колбасу в общественный холодильник в коридоре общаги. Унесли колбаску оттуда со свистом! Думать же надо! Уж лучше бы мы эту колбаску все вместе поели… А так – ни себе, ни людям!

   Манго, Куршская коса и много всякой всячины

Вот удивительно! Казалось бы, что такого необыкновенного можно наскрести, вспоминая о всего лишь двухмесячных курсах? Но в памяти отпечаталось так много и необычного, и смешного, и грустного. И могу рассказывать об этом легко и весело, хотя столько лет с тех пор пробежало.

Вот, к примеру, манго… Это теперь их у нас в крупных магазинах полно лежит, правда, за такую цену, что лучше бы не лежали. А в 1975 году их в Калининград завезли ко Дню Победы, видимо, впервые, и никто понятия не имел, что это за фрукт такой. Как-то выхожу из центрального универмага, а на улице возле него тянется длиннющая очередь к киоску, где что-то взвешивают. Помните, как в советские времена было? Если что-то «дают», то надо сначала занять очередь, а уж потом спрашивать, что «дают». Так и тут: все стоят в очереди, и, только подойдя к прилавку, видят необычные фрукты побольше апельсинов, с зелёно-красными боками. И все молоденького парнишку-продавца спрашивают:

- Что это?

А парень почему-то не догадался написать на ценнике название товара и всем спрашивающим отвечает:

- Манго! Манго! Манго!

Взяла я парочку диковинных фруктов, принесла в общежитие. Помыла свой заморский трофей и вонзила в него зубы. Ну и гадость оказалась, вкус сосновой смолы почудился. Тут пришла Софья Павловна.

- Ты чего накупила, они же неспелые, сырые совсем! Пошли в наш буфет, там спелые продают.

И правда, в буфете совсем другие манго лежат – с желто-красными бочками, румяные, симпатичные. И вкус у них совсем другой оказался. Выходит, сколько товару перепортили, не дали дозреть и людей ввели в недоумение.

Хотя бывали в Калининграде и недоумения поудивительнее. Вот, например, возле рынка прохаживаются прекрасно одетые парни и девушки, стрижечки у девушек по последней моде, все в золоте. В руках – заграничные пластиковые пакеты с яркими картинками. У нас таких и в помине не было, да и в Калининграде за них просили 5 рублей. Русский-то пакет 10 копеек стоил, правда, не было в нём заграничного шику. А тут предлагают пакеты с рук по такой громадной цене, да ещё помаду и тушь заграничную рекламируют потихоньку. Что за люди, откуда такие модные? Ба, да у них из модной обуви грязные пятки торчат! Цыгане это оказались, наши, советские, только оделись по западной моде. Всё-таки Прибалтика – почти заграница! Из принципа не купила у них красивый пакет, хотя очень хотелось, конечно…

А учёба подвигалась потихоньку. Закончив курсы, уехала Аля, и на её место вселилась Женечка. Она была мастером по рыбообработке из какого-то прибайкальского посёлка. Лет сорока, рыжеволосая, добрая и весёлая, она удивила меня своим непривычным говором. У нас ведь есть выражение «Пойти по грибы». А у прибайкальских жителей сохранилось это построение фразы и для других случаев, и наша Женечка, мило окая, говорила нам:

-Я пошла по хлеб! Я пошла по конфеты!

Конфеты в Калининграде были тогда в изобилии. А Софья Павловна нас неустанно просвещала, водила и возила на экскурсии. Однажды мы с ней поехали в городок Светлогорск у Балтийского моря, долго гуляли по его таким милым прибалтийским улочкам и вдруг наткнулись на виллу, громадная территория которой была огорожена высоченным забором. Вдоль забора прохаживались дядьки с рациями в руках.

- Что это? Что здесь?

Просвещённая Софья Павловна ответила:

- Да это загородный дом первого секретаря Калининградского обкома партии.

И такая охрана при этом доме, не дай Бог, кто из народа прорвётся к своему слуге! Сразу пропала радость от прогулки, стало как-то противно, и мы поскорее уехали оттуда.

Вот Куршская коса – совсем другое дело! Мы попали туда, когда ехали на экскурсию в морской порт Клайпеды. Насколько я поняла, эта коса принадлежала частично Калининградской области, частично – Литовской ССР. Из Калининграда по ней надо было доехать до залива, переехать его на пароме и тогда оказаться в литовской Клайпеде. Природа на Куршской косе была изумительно красива и чиста. Говорят, сейчас и туда впёрлись новые богачи и понастроили виллы. А в 1975 году мы проезжали всего через один посёлок, где жили работники заповедника. А вокруг воистину заповедная природа – сосны до неба с могучими корнями, ветвящимися по песку, в густой траве поют птицы и скачут белки, нахальные такие, людей не боятся, конфетку просят. Остановились мы на несколько минут, ребята и девчата наши пошли к морю. Я не пошла, я-то Балтийского моря навидалась с детства. А зря не пошла! Возвращаются наши и один из них кусочек янтаря показывает – нашёл прямо на песке! Везучий парень! Мне ни разу не привелось янтарь найти, хотя после бурь на море на берегу всегда лежали кучи морских водорослей, и отдыхающие рылись в них в надежде найти кусочек солнца. Но, видно, местные раньше нас всё просеивали и янтарь забирали. А водоросли были интересные, какие-то пупырчатые, и казалось, что в этих-то пупырышках и сидит янтарь. Но мне так ни разу и не повезло… А парень, нашедший янтарь, был откуда-то с Дальнего Востока, и хорошо, что янтарь именно ему попался.

В Клайпеде нас отвели в порту на корабль, в трюме которого был целый рыбообрабатывающий завод со станками, морозильными камерами и автоклавами. Так что прямо в море делались рыбные консервы и потом уезжали куда-то, наверно, в Москву. По крайней мере, до Астрахани они не доезжали, нам надлежало довольствоваться килькой в томате. Ох, и надоела же она нам! Зато на приличную рыбу хоть на экскурсии поглядели и на прибалтийскую природу налюбовались. Хотя природой можно любоваться бесконечно…

А ближе к окончанию курсов выдали нам задания для курсовых работ, и народ стал бегать подбирать материалы и писать работы. Я ничего этого не делала, спокойно бродила по городу и исследовала калининградские магазины. В ответ на удивление однокурсников я дала слово, что напишу работу ровно за три дня. Так я и сделала – нашла подходящий учебник, выбрала из него нужное и написала нормальную курсовую точно за три дня.

Зато мне удалось побывать в Калининградском зоопарке. Находился он на другом конце города и был совсем небольшим в те годы. Но какие прелестные звери жили там! Уже при входе на территорию зоопарка в круглом вольере на круглой деревянной пирамидальной конструкции резвились три медвежонка. А в глубине парка в вольере в виде могучей скалы без единого кустика гонялись друг за другом два огромных бурых мишки. Я таких громадин никогда не видела, наверно, весил каждый по полтонны. Но носились они по скале шустро и изящно. Дальше в огромном загоне находился слон; у него, видимо, был сексуальный день, и он всем демонстрировал свои немалые достоинства. Но вот слонихи рядом не было… А в крытом бассейне, совсем небольшом – метров 20 на 10 – плавали сразу два бегемота. Один из них был карликовый и смотрелся так трогательно рядом с громадным соседом. И хотя висела надпись, запрещавшая кормить зверей, все посетители рвали траву возле бассейна и кидали в воду, а бегемоты с удовольствием её ели. Грешна, я тоже принесла им травки… В одном маленьком боксе сидела домашняя кошка, и там была шутливая надпись, что она арестована за то, что охотилась на птичек. Пробыла я в зоопарке долго, и, когда уходила, увидела трогательную картинку: медвежатки в вольере при входе укладывались спать, сворачиваясь калачиками друг возле дружки. Подумалось: а если дождь ливанёт, ведь промокнут совсем малыши. А с другой стороны, в природе-то в лесу негде спрятаться от дождя. Бедные мишки!

На прощание нам, курсантам, устроили выпускной бал в местном ресторане «Русский самовар». Собрали с нас денежки, заказали столики. Перед балом я пошла в местную парикмахерскую сделать завивку, хотя на моих длинных волосах делать её трудновато. Парикмахерша сразу же определила:

- Вы не местная!

- Откуда вы узнали?

- Да у нас ни у кого таких густых волос нет, у нас же вода жёсткая.

Но всё же мастеру удалось справиться с моими волосами. А рядом со мной сидела ещё одна наша курсантка, только завивала она не волосы на голове, а свой шиньон, который она сушила под феном, распялив его на руке. Выглядело это ужасно комично. Но дама была с Дальнего Востока, кто их знает, какая там у них вода.

Отправились мы в ресторан, а там надпись, что со своим спиртным нельзя, надо у них заказывать за бешеные деньги. Но хитрые местные курсанты договорились с одной из официанток, что свой выпивон пронесём, а она его перельёт в кувшины под видом напитков типа кваса и ситро. Так и сделали. Правда, дирекция ресторана все эти фокусы знала и поставила следить за нами другую официантку. Вот тут уж пригодился вечно пьяненький преподаватель экономики. Его посадили рядом с этой девицей и он стал ей «заливать», как кончал школу танцев, и делать комплименты, а польщённая официанточка ему всё подливала. А ведь ещё до этого, во время экзамена, наши ребята напоили его досыта, чтобы не «резал» нас. Но всё равно кто-то получил «трояк», и выведя пьянчужку в коридор, ребята вопросили:

- Ты что делаешь? Мы тебя зря, что ли, поили?

Ответ был шикарным:

- Ребята, вы все экономику не знаете, но не могу же я всем «пять» поставить!

Но на выпускном балу наш алкаш старался нас прикрыть вовсю, к концу бала он уже лежал под столом, и возле него хлопотала официанточка, которая имела «виды» на сего шикарного кавалера. А мы пошли продолжить пир, забрав с собой остатки съестного, на квартиру местной курсантки. Расстелив на полу в однокомнатной квартирке простыню, вывалили на неё закусь и успешно догуляли праздник. А потом - выпускной так выпускной! И мы пошли шляться по ночному городу, горланя песню. Почему-то пели «О чём дева плачет, о чём слезы льёт». И никто из местных нас не отругал…

На другой день поехали за город к Балтийскому морю. Был уже конец июня, вода в море приемлемая, и мы, наконец , осчастливили Балтику, погрузившись в её воды. Вышла я из воды вся в красных пятнах. У меня оказалась аллергия на воду Балтики, как у моего папы. Тот в Палангу когда приехал, сразу в воде покрылся такими же пятнами и вскоре уехал. А у меня в детстве никакой аллергии не было, а вот тут выяснилось, что, став взрослой, пошла я в папеньку. Да всё равно! На другой день покинула я благословенные прибалтийские края, увозя в сердце неувядающую любовь к Прибалтике, а в чемодане -  диплом об отличном окончании курсов. В следующий раз я попала в Прибалтику в 1985 году, но это уже совсем другая история…

                             А теперь – Паланга!

Обещала же я рассказать про Палангу, которую так люблю с детства, вот и пора выполнить обещание. Ведь для меня она осталась в памяти одним из самых прекрасных мест на свете. Я часто вижу в телепередачах, как москвичи и питерцы штурмуют курорты на берегах тёплых южных морей. Замёрзли, бедолаги, в своих столицах и торопятся погрузиться в скучные тёплые воды рядом с медузами. Наши астраханцы тоже туда почему-то стремятся, неужели астраханская жара не опротивела? Ну, ладно, Турция, Египет – всё-таки заграница. А в нашем-то Сочи чего не видели – мутную воду у берега, гальку вместо песочка, медуз скользких? Ну, уж нет, мне никогда это не нравилось. Правда, на мою богатырскую пенсию мне вообще никакие путешествия не светят. Ну, разве что, прокатиться на трамвайчике вокруг Городского острова. Да и то не хочется – ведь у новых трамвайчиков нет открытой верхней палубы. А что за удовольствие сидеть в закрытом салоне под кондиционером и взирать на знакомые с детства волжские берега… То ли дело, когда стоишь на открытой палубе, за бортом мерно плещет вольная волжская вода, и её одуряющий запах вливается в усталые городские лёгкие и вселяет радость в душу. Нет теперь таких трамвайчиков, раскупили их под плавучие рестораны. Так что поплыву-ка я по океану времени под парусами памяти. И где-то там впереди маячит моя любимая Паланга.

Впервые мне привелось попасть в Палангу в 1960-м году, когда мамина подруга тётя Соня Аронова, родная сестра дяди Иси Яблоновича, написала нам об этом курортном литовском городке. Живя в Каунасе, второй столице Литвы, Ароновы хорошо познакомились с этим местом и позвали туда нас и Яблоновичей. После нашего жаркого лета побывать в прохладной Прибалтике было заманчиво, и мы отправились туда впятером – мы с мамой, тётя Люба с Леночкой и дядя Ися. Мой папа поехать не мог, ему отпуск не дали, а у дяди Иси, который был преподавателем истории в техникуме, отпуск был двухмесячный. Так что он возглавил наш маленький гарем из двух дам бальзаковского возраста и двух девчонок 11 и 12 лет.

Поехали на поезде с пересадками. До Москвы поезд шёл почти двое суток. К счастью, тоскливые астраханские полупустынные степи проехали ночью; а дальше пошли прекрасные виды природы среднерусской полосы: лесочки с перелесками, лесополосы, за которыми расстилались поля и луга, где вся природа дышит свежестью и особой тихой красотой. Для нас, южан, это было особенно непривычно, и мы с Леночкой, лёжа на верхних полках, смотрели на всю эту красоту, почти не отрываясь. Под Москвой природа и вовсе буйствовала в своём зелёном царстве, где перелески перемежались с дачными посёлками, и даже в окна поезда врывался какой-то особенный лесной дух – влажный, остро пахнущий мокрой листвой. Вот бы пожить в таких местах!

Поезд прибыл на Павелецкий вокзал, и, нагрузившись багажом, мы переехали на метро на Белорусский вокзал. Оттуда шёл поезд в Прибалтику, видимо, до Вильнюса, хотя точно не знаю. До Паланги он не доходил, но проезжал Клайпеду, где и надо было за три минуты сойти с поезда и автотранспортом уже добираться до Паланги. И снова мы с Леночкой, лёжа на верхних полках, любовались прекрасной природой. Но было и много непривычного для нас. Прошло всего 15 лет, как Прибалтика вошла в состав СССР, и там, видимо, ещё существовали частные хозяйства. Поэтому нас поразили виды полей, перегороженных зарослями из ивовых прутьев. Ива ведь приживается легко, стоит в землю ткнуть ивовый прут, и он даст корни. Изгороди литовских полей были сделаны из таких прутьев, воткнутых крест-на-крест, укоренившихся и создающих прочное ограждение с весёлыми зелёными листочками. Спустя 25 лет, побывав в тех краях, я такого уже не увидела. Видимо, всех единоличников загнали в колхозы, и изгороди изжили себя. А тогда мы дивились этому, как и тому, что на поле, промокшем от дождей, кто-то что-то жал серпом. Аккуратные прибалты ни за что не могли дать пропасть добру. Наши- то всё на полях побросали бы!

А какие названия станций были забавные! Особенно нам понравилось название станции – Субачус. После этого многие годы мы собак называли субачусами. Хотя, может, это слово вовсе и не собаку означало… Меня всегда интересует происхождение слов, а так как я ознакомлена с добрым десятком разных языков, то сходство разных языков индо-европейского корня замечаю сразу. И не так давно в одной из книг по языкознанию я вычитала, что ближе всех к индо-европейскому «дедушке» санскриту именно литовский язык. Я до сих пор помню, что тридцать по-литовски – «Тридешем». Похоже на русский, правда?

Но все эти познания удалось получить уже потом, а пока, налюбовавшись из окна поезда на прекрасную прибалтийскую природу, мы прибыли в литовский городок Клайпеда, где сошли с поезда. Стоял там поезд всего три минуты, и за это время надо было успеть выгрузить наш немаленький багаж, в котором была одежда на все случаи жизни (учитывая прохладную прибалтийскую погоду), а также бытовые мелочи, вплоть до дорожного утюжка. Наверно, нас встречали Ароновы – или тётя Соня или дядя Фима, но я уже не помню этого точно. Помню только, что мы сели на автобус до Паланги и в дороге получали комментарии от наших друзей. Проезжая один из пригородных посёлков, мы обратили внимание на красивый кирпичный дом. «Здесь живёт председатель местного колхоза», - пояснили наши провожатые. Дальше, через несколько домов, стоял ещё более могучий домина. «А это дом колхозного сторожа», - сказали нам. И всем сразу стало смешно. И теперь, когда ставшие отдельной страной литовцы рассказывают, как их русские обворовали, я посмеиваюсь. Ах, как же чудесно вы сами у себя воровали, братцы, ещё полвека назад! У всех колхозников домики-то были в два-три этажа! Так что нечего на зеркало пенять, коль рожа крива!

Но вернусь в лето 1960-го года, в благословенный и благостный курортный городок Палангу. Кстати, так и не удалось выяснить, как правильно ставить ударение в названиях литовских городов. Например, Клайпеда звучала то с ударением на первом слоге, то на втором, а Паланга – то на втором, то на последнем. Курортники предпочитали на втором.

Поселились на квартирах в частном секторе. Нам с мамой досталась комната в одноэтажном частном домике, который на лето сдавали хозяева-литовцы. Сами они, как и их соседи, на лето переселялись в кирпичный сарай. Блок из таких сараев стоял в глубине двора, у каждой семьи было своё отделение. А квартиры все сдавали приезжим курортникам. Приезжие были, в основном, из Москвы, Ленинграда, Вильнюса и Каунаса. Так что мы, прибывшие из далёкой Астрахани, были для местных жителей чудом невиданным, этакой экзотикой. Впрочем, с хозяевами отношения наладились быстро. Фамилия хозяина была Прокутинскас. К нему так и следовало обращаться – понас Прокутинскас. «Понас» - это как по-польски «пан», означало это обращение - «господин». Видимо, «товарищами» литовцы так и не стали. Ещё смешнее было обращение к хозяйке, звали её пони Фелиция. «Пони» - это почти «пани», только по-литовски. Конечно, нас это забавляло, но мы виду не показывали, чтобы не обидеть хороших людей. Правда, понас Прокутинскас был вечно мрачноват, но пони Фелиция была очень милой женщиной. Кстати её фамилия была Прокутинскене, где окончание говорило, что она замужняя дама. А у их дочек Стаси и Эммы были фамилии Прокутинскайте, что говорило об их незамужнем статусе. Ещё был сын, тоже Прокутинскас. Дочери где-то учились и были внешне совершенно разными. Старшая, Стася, была такая же невыразительно-белёсая, как её мать, какая-то высушенная, хотя именно это и считалось истинно литовской красотой. Зато младшая, Эмма, была красива по-настоящему – хорошенькая брюнетка, немного пухленькая и живая, темноглазая – в отца. Обращаться к барышням официально следовало «пониале» - это как «панна» по-польски. Всё-таки пребывание в составе польского государства сказалось на Литве, там много польских отголосков и такая же глубоко затаённая ненависть к полякам, как и к русским.

Кстати, именно в 1960 году праздновалось 15-летие Литовской ССР, и по этому поводу в Литву приехали гости. Это были литовцы, уже давно проживавшие в США и Канаде. К их встрече барышни Прокутинскайте нарядились в национальные костюмы, а старые литовцы, давно не бывавшие на родине, так были тронуты и так радовались, что одарили литовскую молодёжь сувенирами. Блондинистую Стасю назвали истинно литовской красавицей, и одна старушка подарила ей один бумажный доллар, каковой был нам показан с гордостью и радостью. А Эммочке другая бабуля подарила тюбик американской помады, и это тоже было огромное событие для семейства. Вот так и сейчас они там радуются западным подачкам…

А наша курортная жизнь пошла своим чередом. Позавтракав с утра в одной из многочисленных столовых творожниками со сметаной, мы шли на пляж. Кстати, молочные продукты в Литве всегда были отличного вкуса и качества. А количество сыров в магазинах нас и вовсе поразило; у нас таких сроду не было, и, уезжая, мы с собой набрали именно литовских сыров. А куда они это всё девают теперь, ведь на Западе их молоко не нужно, а наш рынок для них недоступен?

Пляжи в Паланге были с хорошим песочком, а отличие от галечных сочинских. Перед берегом моря были невысокие песчаные дюны, и через них были проложены деревянные дорожки. А по всему берегу валялись морские водоросли, море их выбрасывало во время ветров, и курортники рылись в них в поисках янтаря, хотя, как я уже говорила, это было напрасное дело, местные с раннего утра уже выгребали всё. Мы тоже иногда рылись там, но это было не в серьёз. Гораздо интереснее было купаться в море, кататься на морских волнах у берега, а потом, переодевшись в кабинках, стоявших по всему пляжу, идти в местный лесок. Там мама, тётя Люба и Леночка укладывались на подстилках и возлежали. А я тем временем обегала всё вокруг их лёжки, собирала прелестные местные цветочки – малюсенькие колокольчики, дикие гвоздички, анютины глазки и что-то ещё. Тогда никому не приходило в голову, что не надо их рвать – жалко! Я даже один раз набрала маслят, и мама их пожарила. Валяться, как бревно, мне было совершенно неинтересно, ведь вокруг такая красота, какую в Астрахани не увидать. Это спустя годы стали у нас сажать сосны, берёзки и голубые ели, хотя я понимаю, каково им, бедолагам, под нашим палящим солнышком. Не то, что под ласковыми солнечными лучами в Прибалтике… Сосновые лесочки в Паланге были совсем негустыми, какими-то прозрачными, сосны отстояли далеко друг от друга, ёлки росли группами, а на небольших бугорках буйно росли малинники с крупной сочной ягодой. Правда, говорили, что бугорки эти не простые; во время войны в дюнах расстреливали людей и хоронили там же. Так что бугорки могли быть местами захоронений. Но об этом мы узнали потом, а со мной тогда случился необыкновенный случай. Я отошла довольно далеко от своих и собирала малину как раз на одном из бугорков. И вдруг мне послышался голос: «Девочка, а девочка!». Голос был какой-то нездешний, глухой, точно из-под земли. Я в страхе оглянулась, но вокруг никого не было, а спрятаться в совершенно прозрачном лесочке было негде. Осознав это, я пулей помчалась прочь с этого странного места. Я не вопила, не плакала, но ужас и недоумение испытала немалые. До сих пор задаюсь вопросом: что это было – голос с того света или что-то внеземное? Однако охоту гулять по местному лесочку это происшествие у меня не отбило. А малину прямо с куста мы ели в парке, и огромные ягоды отправлялись в рот немытыми. А чего их мыть, когда они прибалтийским добрым дождичком мылись каждый день, а в дождевых облаках тогда ещё не носилась никакая химия.

Но красивы в Литве были не только лесочки. Во дворах тех домиков, где мы поселились, тоже было красиво. Там росли деревья и цветы, а дома были увиты вьюнками. Среди цветов особенно меня поразили садовые маки. Тогда их не считали наркотиком, и возле домиков росли огромные маки не только красного цвета, но и белые, жёлтые, лиловые. Поливать их не требовалось, так как почти каждый день шли летние лёгкие дождики. После них даже луж не было, вода уходила в песок, и снова всё было чистенько, и природа блистала красотой и свежестью. А уж если были грозы, то где-то далеко над морем, и их ветвистые молнии смотрелись экзотическим украшением здешней милой природы. Просто в такую погоду не следовало идти на море, а можно было из окна полюбоваться на гневное пиршество балтийских богов.

Кстати, мне повезло, и я уже до приезда в Прибалтику знала местные легенды. Моя мама, бывая по врачебным делам в районах под Астраханью, привозила из сельских магазинов замечательные детские книжки, какие в городе продавались только по блату. Вот так однажды из сельской поездки мама привезла книжку литовских сказок. И хотя картинки там были нецветные, но я узнала оттуда о богатыре Немане, богатырше Неринге, морской богине Юрате. Конечно, потом я узнала, что Неринга и Неман – это литовские реки. А море по-литовски – «юра», поэтому «юрате» означает «морская». Ещё там была сказка о девушке Эгле, которая пошла купаться в море, а в её рубашку заполз уж и потребовал, чтобы она вышла за него замуж и поселилась с ним в море. Конечно, уж оказался заколдованным прекрасным принцем, и чтобы расколдовать любимого, Эгле совершила много подвигов. А когда любимого убили, она превратилась в ель, а её сыновья стали дубами. «Эгле» и означало «ель». Так что я не удивлялась, когда при мне звучали все эти литовские названия.

Правда, недалеко от домика, где мы жили, текла какая-то речка вовсе не с такой пышной историей, и я не запомнила её названия. Но она была довольно бурной, и через неё был перекинут деревянный пешеходный мостик. Почему-то, стоя на этом мостике, мне всегда хотелось кинуть что-нибудь в воду и посмотреть, как вода уносит мой подарок. Но ничего такого под руку не попадало.

А за речкой уже была главная улица Паланги, выходящая прямо на пирс. Странно, но я совершенно не помню названия сего модного гульбища. Зато там на углу был хороший книжный магазин, в котором были книги и на литовском, и на русском языке. И там нам с Леночкой купили две книжки фантаста Александра Беляева. Это были «Звезда КЭЦ» и «Властелин мира». С тех пор я обожаю фантастику. А с книгами Беляева я вновь столкнулась уже взрослым человеком и… То же упоение, тот же восторг перед огромным даром фантазии и сердечной доброты!

А чуть в стороне от места, где мы жили, шла улица, перпендикулярная пути к морю, и на этой улице находились и центральный универмаг, и кинотеатр, и много разных магазинов. Среди них особенно нас поражал конфетный, в котором наши мамы покупали иногда шоколадные конфеты, но чаще покупалось что-то попроще и подешевле. Мы забавлялись их названиями: «Тузикас» и «Тазиукас». Ну, с «Тузикасом»-то всё было ясно, это был Тузик по-литовски. А вот что такое «Тазиукас», осталось для нас тайной, картинка на обложке конфеты была какая-то невнятная. Больше всего нас там впечатлили сливы в шоколаде – у нас в Астрахани такие стали выпускать спустя лет двадцать.

А вот универмаг для нас с Леночкой не представлял ни малейшего интереса, даже в отделе игрушек не было ничего примечательного, а если что и было, то очень дорогое. Зато наши мамы носились по магазину с воплями восторга, покупали там всякие тряпки (это нам с Леночкой тогда так казалось!). Мы досадовали, нам хотелось поскорее на пляж или уж в кино. Я даже написала тогда забавный стишок. Недавно я его нашла среди старых бумаг, вот он:

Мы снова входим в магазин,

Сияют стёкла всех витрин,

К прилавку мамы подбегают,

«Ах, есть рубашки!» - восклицают.

Забыты клятвы, обещанья

Сюда, к прилавку не ходить,

Без этих шёлковых рубашек

Не могут мамы больше жить.

Они порхают, словно птицы,

Среди окошек и витрин,

И в их движении кружится,

Шумит огромный магазин.

Они в экстазе обувь ищут,

По магазину быстро рыщут,

И слюни зависти текут…

Все обещаниям – капут!

Правда, рубашки были не для мам, а для пап – шёлковые «ленинградки» в клеточку. А вот за игрушками мы стояли в очереди только один раз – когда в универмаг привезли губчатых зверей. Сделанные из простой белой губки, они казались нам прекрасными и необыкновенными. Очередь за ними была тоже необыкновенно длинная, и я всё досадовала, что нам зверей не хватит. Особенно мне понравился маленький губчатый медвежонок, так хотелось его купить! Но, когда очередь дошла до нас, всё интересное уже раскупили, и нам с Леночкой купили по губчатому цыплёнку. Это были невыразительные, вырезанные из плоского куска губки птички на губчатой подставке. А медвежонок так и остался неисполнимой мечтой… С тех пор я много раз покупала всяких медвежат, я собираю их, иногда и сама их шью, потом раздариваю это медвежье царство знакомым детям. Но нет среди них того единственного, так и оставшегося детской мечтой…

А в кинотеатре мы смотрели «Большой вальс». В нём звучала музыка Иоганна Штрауса, она была прекрасна, но сам фильм, рассказывавший о Штраусе, вовсе не был биографическим. Что вы хотите от голливудской поделки! Позднее мне привелось ознакомиться с истинной биографией короля вальсов, и она не имела ничего общего с фильмом. Но тогда, в детстве, я была очарована и певицей Милицей Корьюс , игравшей героиню, и чудесной музыкой Штрауса. Уж музыка-то была подлинная! И мне хотелось ещё и ещё смотреть этот фильм…

Но, конечно, никакие фильмы и магазины не могли идти в сравнение с походами на пляж, где нас ждали безбрежный простор морской воды до горизонта, весёлые и неопасные волны у берега, на которых так приятно было кататься, и нежный морской песочек на берегу. Почему-то я совершенно не помню дядю Исю в походах по магазинам, а вот на пляже помню. В те годы в моду вошли ткани из капрона и нейлона, из них шили не только платья и мужские рубашки, но и пляжные одежды. И наш дядя Ися блистал на пляже новенькими капроновыми пляжными плавками. Стройный и крепенький, он верховодил на пляже нашим маленьким гаремом, за что и был прозван Падишахом. Недавно, разговаривая со мной по Скайпу, Леночка вспомнила, что ко дню рождения её папы я даже написала стишок, где дядя Ися титуловался – «Падишах при капроновых трусах». К сожалению, я напрочь не помню этого. Зато помню, что сам себя дядя Ися титуловал ещё и по-другому – «Король Компот Первый»; он очень любил фрукты, особенно яблоки, и мог съесть их пару кило сразу. Он говорил: «Ем яблоко, и мне жалко, что оно кончается, и я уже смотрю на следующее». Леночку он обжал, и я помню, с какой нежностью он обтирал полотенцем дочурку после купания в море. Я даже чуть-чуть завидовала, ведь мой папа, тоже очень любивший меня, был и строже, и суровее. Да и, приехав а Палангу, когда мы там были уже второй раз, папа сразу же заработал крапивницу, едва окунувшись в Балтийское море. Правда, какое-то время он терпел это ради компании друзей.

Как раз во второй нашей поездке к нам присоединились родственники Яблоновичей Сандомирские – дядя Петя, тётя Маня и их дочь Ривочка. Тётя Маня была двоюродной сестрой дяди Иси, а Ривочка приходилась троюродной сестрой Леночке и была младше её всего на 7 дней. Разумеется, такая весёлая компания могла много чего натворить. Мы и творили, в самом прямом смысле: Леночка, Ривочка и я писали пьесу и играли в трёх мушкетёров. Мушкетёром становилась та, кто надевала купальные шаровары моей мамы. Дело в том, что моя мама очень стеснялась своей полноты, и, хотя она была просто аппетитной дамой 54-го размера, она не хотела носить стандартный купальник, а сшила себе сама особенный лиф и шаровары тёмно-синего цвета. Вот на эти-то шаровары мы и покушались всякий раз, играя в мушкетёров. Нечего и говорить, как любимы были нами в 12–13 лет храбрые и справедливые герои Дюма. Почему-то именно их, а не дам из этих романов, мы брали для подражания. И нацепив мамины шаровары и пляжную шляпу с большими полями, мы были готовы сражаться и умереть за дружбу и любовь. А уж пьесу мы писали, конечно же, о любви, но герои были уже нашими современниками. Впрочем, пьеса как-то быстро заглохла… Но наш писательский пыл всё-таки осуществился. Ривочка писала стихи и читала их на школьных мероприятиях. Леночка написала заметки об истории своего рода. Ну, а я, как видите, пишу вот уже третью часть своей забавной и сентиментальной повести… Словом, все при деле оказались.

А на пляже папа и дядя Ися учили дядю Петю плавать. Взрослый мужчина лет сорока до ужаса боялся утонуть, и тогда папа с дядей Исей надули камеру футбольного мяча и дали дяде Пете её в качестве спасательного круга. Дядя Петя держался за отросток для надувания камеры и пытался плыть. И вдруг раздался вопль: «Тону!» Отросток камеры не выдержал веса длиннющего дяди Пети и оторвался, при этом сама футбольная камера рванулась и взлетела вверх, а дядя Петя пошёл на дно в том месте, где ему было ровно по колено воды. Папа и дядя Ися бросились на спасение утопающего, а мы долго не могли прийти в себя от смеха.

Вскоре папа, у которого так и не проходила крапивница, уехал. Но тут к нашей компании присоединился столичный житель – родственник Сандомирских. Прошли годы, и он стал знаменитым профессором Вейном, исследовавшим вопросы сна. А тогда он был просто хорошим столичным невропатологом, и мама отвела меня к нему на консультацию. В то время у меня обнаружился ревматизм головного мозга – хорея. Выражалось это в непроизвольном покашливании и лёгком подёргивании мышц шеи. Годам к 16 всё это бесследно прошло, но тогда моя мама, сама невропатолог, решила показать меня столичному врачу. Ну, и что! Будущее светило изрекло, что мне нельзя бывать на солнце и есть жирное. Это как же на пляже без солнца? А жирное – так в столовых Паланги основными блюдами были шницель из свинины и салат из свежей капусты с уксусом. Надо сказать, литовцы презирают говядину, называют её воловьим мясом. А вот свинина ими горячо любима. И ещё баранина у них была в чести, и во многих частных двориках мы видели пасшихся на травке овец. Вердикт врача был для меня неприемлем, и я маме так прямо и сказала с детской откровенностью: «А что же здесь ещё делать, если не ходить на пляж и не есть шницелюшку?». Жалости к свинкам я тогда ещё не испытывала… А над москвичом мы, астраханцы, потешались, уж больно он старался изобразить из себя нечто изысканное. Даже заходя за нами перед пляжем, он кричал в окно не так, как мы привыкли. У нас ведь в Астрахани как кричат? «Петя-а-а-! Маня-а-а!». А москвич выкликал кратко и повелительно-вопросительно: «Петя!? Маня!?». А мы забавлялись этим.

Кстати, во второй наш приезд в Палангу мы жили уже на другой квартире, в которой снимали две комнаты – по одной на семью. У хозяев была украинская фамилия Руденко, их звали Адам и Ада, их дочку – Рита. Но они были потомственные литовцы. Мы легко сдружились с ними, а Адам даже слегка влюбился в маму и приносил ей цветы, украденные с клумбы в центре города. Вообще в Паланге, при её дождливом и невредном климате, прекрасно росли розы, они были кругом в центре города. И однажды мы совершенно обалдели от удивления: в клумбе роз перед зданием Горсовета разгуливал здоровенный индюк, задумчиво пощипывая цветы. Ну, просто олицетворённый рай, да и только!

А на квартире у Руденков маленький боковой чуланчик снимала молодая дама из Вильнюса. Звали её Раечка Лившицайте, с ней была маленькая прелестная дочка трёх лет, которую звали Астра. И Ада обращаясь к ней, звала её – Астрите. Мама бедняжки Астрите, видимо, решила на курорте гульнуть на всю катушку и вечерами убегала, оставляя девчурку на наше попечение. Мы с Леночкой немножко играли с малышкой, но больше всего ей нравилось играть с моей мамой. Мама делала зверское лицо и, водя руками перед девчуркой, страшным голосом приговаривала:

- Куничка! Лисичка! Беркут!

При последнем слове она хватала малышку за животик. Астрите делала круглые глаза от ужаса и визжала в полном восторге, а потом просила:

- Тётя, сделай мне ещё куничку!

         После чего малышка ложилась спать, так и не дождавшись свою беспутную маму. А мы сидели и читали книжки по вечерам. Никакого намёка на телевидение в Паланге тогда не было, да и радио тоже не помнится. Мы с Леночкой читали, видимо, что-то заданное на лето. А мама читала детектив «Горная весна», это было продолжение детектива «Над Тиссой», который был успешно экранизирован, и мы видели его в кино. Но вот автора не помню напрочь, да и вторая часть детектива производила на маму совершенно волшебное действие – через пару страниц она засыпала над сим шедевром детективного жанра. Видимо, и в самом деле книжка была не фонтан, я прочла обе её части и абсолютно не помню её содержания. Кажется, что-то про пограничников и шпионов… Зато какой снотворный эффект! Мама читала её и после обеда и тут же засыпала. Правда, стоило после литовского обеда соснуть! В литовских столовых готовили на совесть и шницели, и творожники, и салаты из капусты. Вот помидор там не было, но эка невидаль для астраханцев - помидоры! А вот обслуга в столовых нас, приезжих, недолюбливала и к русской речи не очень стремилась, а восклицала по-литовски «Кек?» с гневной интонацией. А на базаре наши мамы робко спрашивали: «Покек?» Оказалось, «кек» - это по-русски «сколько», а «покек» - «почём». В ответ продавцы изрекали: «Пендешем копеекс». Ну, тут перевод и не нужен! И ещё много слов запомнилось из обихода, например, диалог в хлебном магазине: «Ира дуонас?» «Нера, понас!» И это означало: «Есть хлеб?» «Нет,господин!». И ещё запомнилось, что столовая называлась «Валгикла», а парикмахерская – «Кирпикла», обе с ударением на последнем слоге. А «лаба дена», «лабас ритас», «лабас вакарас» означало « добрый день», «доброе утро» и «добрый вечер». Как видите, здорово похоже на русский язык, и я всегда удивлялась тем чванливым нашим соплеменникам, которые, живя в Прибалтике, не удосужились выучить местные языки. Ведь это было бы простым уважением к местным жителям и радовало бы их. Что касается меня, то и в Литве, и в Эстонии, где я была на практике, я стремилась узнать побольше о местном языке. А во времена перестройки мне как-то попалась латышская газета на русском языке, где давались начала латвийского языка, тоже очень близкого к нашему.

         Правда, тогда, в детстве, такие вопросы меня мало трогали, а слова запоминались сами собой, как и всякие забавные сценки. Хотя чего уж забавного было в том, что за билетами в обратную дорогу надо было выстоять очередь в несколько дней, и наши мамы и папы ходили туда то с нами, то без нас и пересчитывались каждый день. Вот ведь наше российское изобретение – без конца пересчитываться в очереди в надежде, что кто-то не придёт или опоздает, и ты окажешься ближе на ещё один шажок к заветному кассовому окошку. Впрочем, некоторые отнюдь не жаждали стоять в очереди, а брали её штурмом. Однажды тётя Люба рассказала о таком «боевике», это был старичок-еврей, который пытался растолкать всех и влезть без очереди, а когда его пристыдили, изрёк: «У вас нет совесть из-под мой нокоць!». Тётя Люба была в полном восторге от такого происшествия, и мы тоже.

           Наконец, билеты добыты с боем, багаж собран… Прощай, благословенный городок! Нас ждёт жаркая Астрахань, работа, школа и радость встречи с родными и близкими. Ранним утром мы грузим в вагон поезда наш заметно потолстевший багаж за три минуты стоянки в Клайпеде, и снова за окном мелькают, прощаясь с нами, чудесные литовские поля и перелески. Прощайте, дорогие! Мы ещё вернёмся сюда не раз. Но это будет уже совсем другая история…

                                     Пора в школу…

           Ну, вот, погуляли по приятным и весёлым страницам памяти, а теперь пора и серьёзным делом заняться. А что может быть для детей серьёзнее, чем школа…

             Вчера было первое сентября 2017 года, пятница. Конечно, были торжественные линейки в школах с первым звонком для первоклашек и первый урок после каникул – День знаний. И вели в школу своих детушек с огромными букетами в руках счастливые и замороченные заботами родители. Конечно, как тут не заморочиться, когда надо к школе столько всего приготовить: и новую школьную форму купить, и учебники за немалые деньги припасти, а уж про всякие дневники, тетради, ручки и пеналы и говорить нечего. Зато первого сентября можно сделать большой выдох облегчения, отвести чадо в школу и сдать с рук на руки не менее замороченным педагогам, которые к концу рабочего дня не будут знать, куда деваться от букетов.

              В этом году школярам повезло – 1-е сентября пришлось на пятницу, и можно ещё погулять пару дней – субботу и воскресенье. Поэтому во дворе сейчас слышны весёлые вопли и визг детворы, яростно катающейся на дворовых качелях и лезущей на дворовый турник на детской площадке. Как хорошо! Погуляйте ещё немножко на свободе, мои милые, а потом ждут вас трудовые будни с ранним подъёмом по утрам и долгим сидением за партой. И надо забыть о весёлых каникулах и сосредоточиться на новых материалах, о которых говорит учитель.

             Ох, трудно! Понимаю вас, мои родненькие, мы ведь тоже всё это проходили. Только не было в нашем детстве такого ажиотажа перед школой, всё было гораздо проще. Не было шикарных тетрадей с модными картинками на обложках, не было ноутбуков и планшетов. Шикарной формы тоже не было, а покупалась в магазинах простая и скромная школьная одёжка. Ну, разве что мама пришьёт красивые беленькие манжеты и воротничок на синее или коричневое школьное платьице и фартучек сошьёт с особенной оборочкой. А учебники покупали прямо в школе перед учёбой за символическую цену – простенькие, без ярких цветных картинок, но зато умные и честные. И, главное, не было парада родительских самолюбий, никто и не думал стоять в очереди ночами, чтобы пристроить ребёнка в какую-то особенно престижную школу далеко от дома, куда чадо отвезут на личном авто с шофёром. Не было всего этого в 50-е и 60-е годы двадцатого века, и мы поступали в школу недалеко от дома, и не было даже мысли, что наша школа чем-то хуже других. А в классах учились все вместе дети из семей с разным достатком, но в том и фокус, что достаток тогда не разнился в сотни раз! И никто из нас не задирал нос по поводу начальственных папы и мамы. А если бы задрал, ему бы этот нос быстренько начистили…

          Да и модных ранцев у нас тоже не было; в те годы никому в голову ещё не приходило, что ношение тяжёлого портфеля в одной руке искривит детскую спинку, и мы ходили в школу с портфелями, в которых свободно возлежали несколько учебников, пенал, тетради, линейки, перочистки. Перочистка нужна была обязательно, ведь писали мы перьевыми ручками, и на перо обязательно налипали волоски с бумаги. А в простеньких тетрадях в линейку и клеточку обязательно были вложены промокашки – куски промокательной бумаги розового, голубого, серого или зелёного цвета, быстренько впитывавшие капнувшие на бумагу чернила. Сами тетради были в тонкой бумажной обложке зелёного, голубого, розового, жёлтого цвета; иногда на обложке был портрет какого-нибудь писателя, а в сталинские времена, говорят, на обложке непременно в верхнем углу был портрет Сталина. На задней стороне обложки в клетчатых тетрадях была таблица умножения, а на тетрадках в линеечку могли быть правила правописания. И в тех, и в других тетрадях было по 12 листов. Стоила тетрадка 1 копейку, а если бумага была лощёная, то 2 копейки. Но в 1960-м году Никита Хрущёв сделал денежную реформу, и 1 копейка стала ровна 0,1 копейки, а тетрадки сразу подорожали в 10 раз – ведь они так и остались стоимостью по 1 копейке!

          А потом вместо портфелей в моду вошло ходить с папкой под мышкой, и класса с третьего я бегала с такой тёмно-коричневой папкой и страшно гордилась своим «взрослым» видом. Хотя, если уж говорить честно, папка была гораздо теснее и неудобнее портфеля, но чего не стерпишь ради моды! Вообще-то я всю жизнь к моде отношусь спокойно, но вот модные сумочки меня всегда привлекали, и, когда была возможность, я каждый год покупала новую сумочку. Теперь, живя на крошечную пенсию, я всё равно с интересом гляжу на сумки в магазинах, но, вот беда, у меня абсолютно испорченный вкус, и, если уж мне понравилась какая-то сумка, она оказывается самой дорогой в магазине. Хотя я подозреваю, что это не вкус у меня неправильный, а пенсия что-то подкачала…

           Ну, вот, вы скажете, что опять я куда-то в сторону понеслась в мыслях, портфели, папки, сумки вспоминаю, а о самой учёбе помалкиваю. Но ведь учёба у меня шла как-то сама по себе, тихо и без особых страданий и стараний. Став во втором классе отличницей, я так и оставалась таковой до окончания восьмилетки. Учёба мне давалась легко, хотя особых талантов у меня не было, как я понимаю. Просто я была левша, и, хотя меня переучивали на правшу, и пишу я правой рукой, но чертежи всю жизнь чертила левой, шью обеими руками и ножницы могу употребить тоже так. Поэтому у меня в равной мере легко шли и математика, и русский язык, а история и литература были мною всегда горячо любимы. Потом так же полюбились рисование и черчение. Физика давалась легко, но не была любима. Интересны были ботаника и зоология, а вот химию и анатомию я почему-то возненавидела. И это к счастью, потому что могла бы я стать потомственным врачом в третьем поколении, но не стала. Какой может быть врач без любви к профессии? Хотя таких и было, и теперь полно… А я честно простояла много лет у чертёжной доски, в чём мне всегда помогала любовь к черчению и хорошее пространственное воображение. Теперь, с годами, я понимаю, что меня всегда больше тянуло в стан гуманитариев, поэтому для меня было праздником делать смешную стенгазету или писать праздничные поздравления друзьям. Но так мало людей я знаю, которые осознают своё призвание ещё в школе. Вот и я просто честно и хорошо училась и не думала ни о каком особенном призвании. Ну, разве что стать кинорежиссёром… Это при моём-то мягком характере и абсолютном неумении командовать людьми… Но ведь в молодости оценивать себя мы ещё не умеем, и я бы, возможно, и попыталась пойти по другому пути. Но жизнь всё расставила по своим местам, и после папиной безвременной гибели мне и в голову не могло прийти уехать учиться в другой город и бросить едва пришедших в себя от горя маму и бабушку. И я пошла в техникум и никогда об этом не пожалела – ведь там я стала самостоятельным человеком, не то, что школяры, держащиеся за мамину юбку до окончания школы.

           А в школе мы не только изучали всякие премудрости, но и учились общественной жизни. И я побывала и санитаркой, и звеньевой. Санитарке полагалась беленькая сумочка с красным крестом, надетая на ремешке через плечо, а в сумочке лежал бинт на случай, если кто поранится. Правда, мне ни разу не пришлось никого лечить.

         А звеньевой я стала, когда нас приняли в пионеры. Ведь пионерский отряд в классе состоял из трёх звеньев – по числу рядов парт в классе. Пионером стать можно было только при хорошей учёбе и отличном поведении. Меня приняли в пионеры во втором классе, а перед этим весь класс давал нам свои рекомендации. И я хорошо помню свой ужас, когда я, только что рекомендованная для вступления в пионеры, на какой-то глупый вопрос одного из мальчишек ответила: «А тебе какое дело – в нос картошка залетела!» Ну, да, так мы часто говорили, поддразнивая друг дружку. Но тут… Ведь меня только что хвалили за образцовое поведение, а я говорю такое! Ну, всё, теперь в пионеры мне не попасть! Но всё обошлось, и была торжественная линейка, на которой нас построили стройными рядами, и мы стояли с красными пионерскими галстуками в руках. Дети из старших классов повязали нам эти галстуки и отдали нам пионерский салют поднятием правой руки. И мы впервые отсалютовали им в ответ. А потом надо было ещё научиться правильно и красиво повязывать галстук. Галстуков у меня было два: один красный простой, другой – алый шёлковый для торжественных случаев. Простой жив и до сих пор, а вот алый постигла другая судьба – мама его порезала и пустила на отделку каких-то платьев. Но это было уже много лет спустя. А тогда мы гордились своим вступлением в пионеры и даже играли в какую-то военно-пионерскую игру. Не помню уже, в чём она заключалась, но каждое пионерское звено имело свой символ, который надо было вышить на погончиках, а погончики пришить на школьную форму и носить до конца игры. У нашего звена символом был самолётик, я его сама вышила на погончиках. Правда, вышитое мало напоминало самолёт, но зато сделано своими руками. Помню даже, как мы, три звеньевых – Эла Игитова, Наташа Софронова и я – собирались на школьной лестнице и совещались, что нам делать, чтобы одержать победу над другими классами. Видимо, победу мы упустили, иначе она запомнилась бы.

         А вот октябрятами мы не побывали, тогда их просто ещё не придумали. Ими стали дети, учившиеся младше нас на 4 класса. А мы уже принимали их в пионеры. Тогда же появились и пионерские значки, на которых были обозначены ступени пионерства. Младшеклассники были пионерами первой ступени, с 5-го по 7-й класс шла вторая ступень, а уж старшеклассники были пионерами 3-ей ступени, а затем вступали в комсомол. На 23 февраля и 8 Марта мы дарили такие значки друг другу. Но, видимо, формализм в любом виде дети воспринимают обострённо, и формальные пионерские сборы и линейки были интересны только поначалу, а уже классе в шестом стало ясно, что всё это – пустая говорильня, и в жизни всё по-другому. Нам стало как-то неохота носить пионерский галстук, его снимали и прятали в папку, чтобы казаться старше. И хотелось, чтобы поскорее исполнилось 14лет, потому что с 14-и принимали в комсомол. Тут тоже надо было заслужить такую честь, но мы, уже учившиеся в восьмом классе, знали цену формальностям и стоически выдерживали все эти сборы и заседания.

           Вступать в комсомол нас повели в райком комсомола Кировского района. Он находился на втором этаже здания на углу улиц Кирова и Советской. При приёме будущим комсомольцам задавали всякие вопросы про политику. Было это как раз во времена правления Никиты Хрущёва, у которого был бзик на выращивании кукурузы, уток и кроликов. Даже в газете «Пионерская правда» без конца писали о сельских пионерах, которые героически выращивали кроликов, растили кукурузу, и непонятно было, когда же они учатся. Да и как-то было не по себе, что мы, городские, ничего не выращиваем, и семилетку выполнят без нас. Тогда как раз Хрущёв придумал вместо ударных трудовых пятилеток семилетку. Так что в приёмной райкома комсомола будущие комсомольцы в панике спрашивали друг друга: «Что такое голубая целина?» А продвинутые счастливцы, оснащённые знаниями, гордо отвечали: «Да это выращивание уток в больших водоёмах». И только одна девочка спрашивала всех совсем о другом. Её интересовало, где же это в наших глазах находятся палочки и колбочки. Вот в учебнике анатомии написано, что они у нас в глазах есть, а она вчера весь вечер смотрела в зеркало на свои глаза, но ни палочек, ни колбочек там не увидела. Взволнованные величием момента ровесники отмахивались: «Надька, отстань!» Спустя много лет я узнала, что Надька состоит в какой-то секте; уж там ей, наверно, глаза открыли, а заодно и карманы выпотрошили.

           Совершенно не помню, какой вопрос задали мне, но всё обошлось благополучно, и можно было больше не носить порядком надоевший пионерский галстук. Всё! Теперь-то уж мы – взрослые люди, скоро окончим восемь классов и будем выбирать дорогу в жизни. И куда она нас приведёт? Ведь Хрущёв старый порядок учёбы нарушил, и мы кончали восьмилетку вместо семилетки, а потом в старших классах вводилась производственная ориентация. Некоторым школам повезло, и там обучение было на заводе «Прогресс», в других обучали на строителей – маляров, штукатуров. А нашей школе досталось обучение на шофёров и воспитателей детских садов. И наш класс, любимый наш 8-й «Б», распался; почти все ушли в техникумы и другие школы. А техникум – это уже совсем другой мир со своей самостоятельной жизнью, и надо было научиться жить в этом новом мире.

 

 

                         А теперь - в техникум!

           Несколько лет назад мне привелось побывать на 75-летнем юбилее моего родного техникума, и, прежде, чем писать о нём, я хочу привести статью из газеты «Волга», которую написала тогда.

                         Старый добрый автодорожный

Недавно я побывала на юбилее: 12 октября справлял свой 75-летний юбилей автомобильно-дорожный колледж. Для человека 75 лет – это время подведения итогов, а для учебного заведения – время расцвета, зрелости и смелого движения вперёд. Молоды после евроремонта его стены, молодые голоса звенят в его коридорах, и сколько надежд и планов на будущее воплощаются в жизнь в старом добром автодорожном техникуме, ставшем в последние годы колледжем.

Так уж случилось, что моя жизнь с детства была связана с этим техникумом: мой отец преподавал тут весьма головоломные предметы – «Статику сооружений» и «Мосты». И в детстве я ходила вместе с папой на праздничные ноябрьские и майские демонстрации, а в актовом зале на новогодней ёлке Дед Мороз мне за рассказанный стишок выдавал кулёк с обязательными мандаринами, арахисом и конфетами. Тогда, как и теперь, техникум находился на улице Тургенева в солидном краснокирпичном здании, стены которого многое повидали. Теперь это здание блещет новизной и красотой после евроремонта, да и сам колледж уже расположен в двух зданиях, связанных переходами, стены которых покрыты зеркалами. Аудитории оборудованы ныне множеством современной техники, кругом чистота, порядок и сплошная компьютеризация. А какой замечательный музей создали энтузиасты – сотрудники колледжа Галина Ефимовна Савельева, заведующая музеем Светлана Анатольевна Житкова и множество их помощников под руководством Аллы Михайловны Гурылевой. На стенах его и на стендах уместилась вся история автомобильно-дорожного колледжа, этапы его становления; не забыты его преподаватели – участники Великой Отечественной войны, его выпускники, прославившие свой техникум ударным трудом. Два года назад я передала сюда папины военные награды и фотографии военных и мирных дней, вместившие всю его рано оборвавшуюся жизнь. Побывав в музее в день юбилея колледжа, я смотрела на знакомые мне с детства лица папиных друзей – педагогов техникума. Как хорошо, что их знают и помнят поныне, ведь человек жив, пока жива память о нём.

А потом я пошла и села в рядах для гостей в актовом зале, том самом, где бывала в детстве на ёлках. К юбилею зал был подвергнут евроремонту, сцена увита гирляндами из шаров, а под потолком висели надутые гелием 75 воздушных шариков, с которых свисали на лентах таблички с годами от 1932 до 2007. Как раз надо мной висел зелёный шарик с табличкой «1967». Боже мой, да ведь это же мой выпуск! Ведь ровно 40 лет назад я окончила свой родной автодорожный техникум. Поступила я туда в 1963 году благодаря неуёмной тяге Н.С. Хрущёва к реформам: ведь это он ввёл в школах одиннадцатилетку и профильное обучение в старших классах. В нашей школе №11 это было обучение на шофёров и воспитателей детсадов. Большинство из моих одноклассников не имело призвания ни к тому, ни к другому, и наш 8-й «Б» почти в полном составе покинул родную школу. Для меня не было вопроса, куда поступать. Конечно же, в автодорожный! Моего папы уже не было тогда на свете, и мне надо было иметь в руках специальность. Итак, сдав на «отлично» экзамены, я влилась в дружную семью учащихся ААДТ. И начались порой весёлые, порой суровые учебные будни, и повели нас тернистой тропой знаний наши замечательные педагоги.

На первом курсе изучали, как в школе, общеобразовательные предметы, но были уже и спецдисциплины: геология, детали машин, черчение.

Физику вела у нас Лидия Александровна Морозова. Молодая, миниатюрная, хорошенькая, она умудрялась держать в руках группу буйных юных головушек и успешно «вбивать» в них основы сложнейшей науки. И до сих пор Лидия Александровна совершает всё тот же подвиг, хотя я думаю, что и физика, и дети с тех давних пор стали намного сложнее. Так что дай Бог ей сил и терпения!

Математику читал нам Илья Данилович Вилявин. Полный, добродушный, остроумный, он с лёгкостью завоёвывал наше внимание и преподносил нам свой сложный предмет весело. Но настоящим звёздным часом стало для Ильи Даниловича участие в роли общественного обвинителя в судебном процессе. Дело в том, что учащийся нашего техникума, живший на квартире у старушки, убил свою хозяйку из-за денег. Состоялся суд, подробности которого Илья Данилович рассказывал на занятиях, отложив мел и указку, чему мы были по неразумению своему очень рады: ведь интереснее слушать детектив, чем теоремы доказывать. Впрочем, суд скоро кончился, убийцу осудили, Раскольников из этого поганца не вышел, да и денег у несчастной бабули не было. Зато мы обогатились множеством не только математических, но и юридических познаний.

Химию преподавал нам добрейший Пётр Гаврилович Федин. Хотя химия никогда не была для меня любимым предметом, я вспоминаю с удовольствием занятия под его руководством. Пётр Гаврилович относился к нам, своим учащимся, с такой теплотой и сердечностью, что мы с удвоенным усердием проводили в его лаборатории всякие химические опыты. Слава Богу, даже ничего не взорвали!

А вот литературу в техникуме мы изучали только русскую под руководством Анастасии Никитичны Марушкиной, задававшей нам то изложения, то сочинения. Зарубежную литературу нам по программе было не положено изучать, и я до сих пор благодарна тем деятелям народного образования, которые это придумали. Мне самой, без всяких нравоучений и толкований, раскрылся мир Сервантеса и Шекспира, Золя и Гёте. Нет худа без добра…

Но самым любимым предметом было для меня черчение. Нашу группу поделили на две подгруппы, одну из которых вёл опытный педагог Чиликов, а нашу – молодой педагог Владимир Ильич Коняхин. Благодаря ему в нашей подгруппе царила свободная творческая атмосфера. Мы чертили всякие сложные детали, а на подоконнике вовсю пел транзисторный приёмник, принесённый кем-то из ребят. Во времена моей юности такой приёмник был особым шиком, а его обладатель был очень крутым парнем. Так что мы все чувствовали себя крутыми и непринуждёнными. Мы чертили, а Владимир Ильич, подойдя к кому-то из ребят, спрашивал весело: «А чего это ты, Саша, циркуль «козья ножка» принёс вместо настоящего?» «Так ведь он дешевше!» - отвечает Саша, и тут же получает от нас прозвище «дешевший циркуль». А другого парня Владимир Ильич спрашивал: «Что это у тебя за пятна на чертеже?» «Да бабка щи пролила!» И вот уже хохочет вся подгруппа, и трудная деталь чертится легко!

А на геологии мы узнавали, из чего делается цемент, как добывают известь, что такое битум. Наш педагог Марья Салимовна Бикчентаева показывала нам камни разных пород со звучными названиями: базальт, диорит, габбро, ведь из них-то и делали щебень для автодорог. Летом она повела нас на практику, и мы ручным буром брали пробы грунта там, где теперь Третий микрорайон. А тогда там были пустыри, и мы изучали почвы оттуда; принеся грунт в лабораторию, мы просеивали его сквозь сита, взбалтывали в воде, словом, выясняли состав почв: сколько в них глины, песка, воды. Много воды утекло с тех пор…

А на следующих курсах уже шли сплошь спецдисциплины: геодезия, сопромат, стройматериалы, мосты и много чего другого, в том числе и история КПСС.

Электротехнику вёл Борис Васильевич Анисимов, у нас он проходил под прозвищем «Фарада». Несмотря на его напускную суровость, мы любили его, хотя, ох, и мучил он нас всякими катодами и пентодами!

«Дорожные машины» преподавала Ирина Ивановна Макарова. И хотя тогда ещё не было такой замечательной дорожной техники, как теперь, но и на нашу долю хватало всяческих бульдозеров, скреперов и грейдеров. И мы с Ириной Ивановной ходили изучать на натуре автокран, который стоял среди прочей техники во дворе, где потом построили дом быта «Кристалл». А ещё она возила нас на завод, который ремонтировал такую технику, и был этот завод там, где теперь спорткомплекс «Спартак». Там, открыв панель какой-то машины, она показывала нам, как сцепляются друг с другом шестерёнки и произносила при этом загадочные слова: «реверс», «сцепление», а мы слушали её, обалдев от обилия знаний.

Ну, а геодезию изучали под мудрым руководством Владимира Ивановича Гусева, и он же летом вывел нас на геодезическую практику. Мы мотались по степи с теодолитом, нивелиром и геодезической рейкой в руках. Приборы мы ставили на треногу и по рейке считывали показатели высоты местности, учась прокладывать дорожную трассу. Теперь как раз на этом месте кладбище на улице Рождественского, а тогда, сорок лет назад, там во всю ширь расстилалась наша родная степь с полынью и чертополохом. Зато поближе к речке росли несколько тутовых деревьев, и мы тут же «оприходовали» их спелый тутник. Собрав урожай, двинулись дальше: ведь надо было замерить воображаемую трассу в полтора километра, сделав ход туда и обратно. Замерили, и – о ужас! Начальная точка трассы каким-то образом подросла у нас в высоту аж на 3 метра! Схватились за головы и сели подгонять результаты. И тут к нам подбегает явный зэк из находящегося неподалёку тюремного изолятора. «Ребята! Вы не меня встречаете? Я сегодня освобождаюсь!» Не мудрено, что он нас за зэков принял: в вылинявшей от солнца одёжке, обветренные, загорелые, мы вполне могли сойти за его собратьев. Но наш староста Витька Табалыкин, весёлый, хулиганистый парень, встав во весь свой могучий рост, ответил: «Не тебя! Иди отсюда!» Оценив Витькину мощь, зэк быстренько исчез. Теперь в музее колледжа висит на стенде портрет Виктора Табалыкина; он стал крупным дорожно - строительным начальником и покинул этот мир в пятьдесят с чем-то лет… А тогда, прогнав непрошенного гостя, мы успешно подогнали всю цифирь и нормально отчитались за практику.

Зато «Историю КПСС» мы изучали, не покидая стен техникума. Слушали мы блестящие лекции Исая Моисеевича Яблоновича; даже такой скучный предмет он умудрялся сделать ярким, праздничным: рассказывал нам факты не из учебников, напевал песенки старых лет, увлекая в недавнее прошлое нашей страны. А однажды, придя в кабинет истории, мы увидели, что со стены исчез портрет Н.С. Хрущёва, а Исай Моисеевич сказал нам: «Откройте учебники и вычеркните из них такие-то страницы». И мы поняли, что жизнь снова преподнесла нам перемену.

Много ещё было учебных дней, сложных учебных предметов и ярких преподавателей. Простите, что пишу не обо всех, но помню, почитаю и люблю вас всех, дорогие мои наставники и мои давние однокурсники.

Какая странная штука память! Сколько событий и лиц выплывает из её глубины всего лишь при виде зелёного воздушного шарика!

А на сцене актового зала тем временем идёт торжество, директор колледжа Александр Геннадьевич Круглов принимает поздравления от высокого начальства, от своих коллег – директоров аналогичных колледжей из других городов и директоров астраханских учебных заведений. Поздравляют и награждают педагогов и сотрудников колледжа, поют и танцуют его учащиеся и гости из Калмыкии. Закончился праздник неожиданным фейерверком.

А по окончании праздника молодые девчата, учащиеся колледжа, расхватали свисающие с потолка шарики. Я догнала группу девчат, уносивших в числе других и мой зелёный шар, и попросила их подарить его мне, выпускнице 1967 года. Они с лёгкостью отдали его мне и пошли дальше, юные и весёлые, как и я много лет назад. Ну, что ж, счастливого пути вам,   молодые!

                                                                 Опубликовано в «Волге» в ноябре 2007 г.

Со времён того юбилея прошло уже 10 лет, сменилось многое в нашей жизни, прошумели над нашими головами кризисы и отголоски войн, ушло из жизни много любимых людей… А вот перечитала свой давний очерк и вернулась на десять лет назад, а потом и на пятьдесят…

Тогда, в 2007 году, я посетила техникум, чтобы передать в его музей папины документы. Среди них были его бумаги, фотографии и военные награды. Ведавшие музеем библиотекари так обрадовались, что даже устроили что-то вроде утренника, где перед учащимися второго курса о папе рассказывали я, тётя Наташа Лаврова, уже жившая у меня, и папин ученик Владимир Кондратьев, с которым я работала после техникума в Астрахангражданпроекте. Всё прошло с большой теплотой, дети читали нам стихи о войне и танцевали вальс. А потом папины документы отсканировали, и мне вручили альбом с такими копиями папиных фотографий. Библиотекари даже стали делать научные работы по папиным документам, говоря: «Вот раньше всё о героях требовали писать, а тут простой человек, и такой интересный!» А к юбилею техникума мы с тётей Наташей получили приглашение на праздник. Тётя Наташа не пошла – трудно высидеть несколько часов вне дома в 87 лет. А я побывала там и написала потом об этом в «Волгу», в которой к 450-летию Астрахани шла рубрика «Моя Астрахань». Вот под этой рубрикой и вышел мой материал. А перед этим библиотекари из техникума мне пожаловались, что хотели пригласить корреспондента из «Волги» с целью написания юбилейной статьи, но в ответ узнали, что такая статья будет платной и стоить будет тысяч десять. «Не волнуйтесь, статья будет, и абсолютно бесплатно, вот увидите!» - сказала я им. Так оно и вышло: в рассказ о техникуме я удачно вплела и рассказ о юбилейных торжествах. «Волге» ничего не оставалось, как проглотить эту мою хитрость, а мой любимый техникум получил желанную юбилейную статью в свой музей.

А теперь перелечу-ка я мыслью на 50 лет назад, в лето 1967 года. Тогда, после окончания восьмилетки, я робко пришла подавать документы в автодорожный техникум. Сначала мне сказали, что отличники сдают только один экзамен – математику, но потом извинились за ошибку. Оказалось, что такой закон существует только для вузов, а в техникуме надо сдавать и русский язык в виде изложения, и физику. Слава богу, химию сдавать не требовалось!

И вот сижу я не в классе, а в аудитории среди совершенно незнакомых мне ребят и девчат и пишу изложение. А потом сдаю и другие экзамены, к которым пришлось готовиться в летние, когда-то вольные денёчки. Правда, повторяла я школьные материалы, сидя в шезлонге во дворике на Тамбовской улице. Однажды мама оторвала меня от занятий и позвала посмотреть на настоящее чудо, которое показывали по нашему простенькому нецветному телевизору. На экране мы увидели совсем молодого парня, который пел чудесным оперным голосом-баритоном арии из итальянских и азербайджанских опер, итальянские и испанские песни. Он не только пел, но и играл в костюмах своих героев, а голос звучал мощно и завораживающе, наполняя душу восторгом и радостью. Так мы впервые увидели по ТВ Муслима Магомаева. И это воспоминание прочно связалось с подготовкой к техникумовским экзаменам.

Ну, а экзамены я сдала отлично без особых переживаний. После сдачи экзаменов вновь поступивших учащихся тут же отправили в колхоз на уборку помидор. А меня с моей больной спиной пожалели и оставили при техникуме, где было полно не менее трудоёмкой работы – убирать аудитории после ремонта. Так что самостоятельная техникумовская жизнь началась с трудовой закалки. А уж в сентябре приступили к занятиям.

Так как я не влилась летом в «колхозный» коллектив, то довольно долго чувствовала себя немного чужой в группе, уже объединённой летними воспоминаниями. Да и потом мне трудновато было подстроиться под общий тон группы, состоявшей, в основном, из сельских ребят и девчат. Городских было мало, да и детей из интеллигентских семей почти не было. Поэтому мне приходилось тщательно скрывать свой более развитой интеллект, к тому же я чувствовала себя старше остальных: папина гибель навсегда вырвала меня из детства. А в окружавших меня ребятах детства было ещё полно, и, чтобы казаться взрослыми, наши мальчишки каждую перемену бежали курить возле туалета, а девчонки старательно ругались матом. Так что с тех пор я могу выслушать бестрепетно любые подобные «художества», а, при необходимости, могу и сама послать далеко и надолго.

Но всё это было всего лишь наносным фоном, а, в основном, ребята и девчата были в группе хорошие, добрые и весёлые. Учились, кто как мог, но к экзаменам за первый курс дошли почти все. Только двоих отчислили – двух Олегов. Один из них просто лентяйничал весь год и покинул техникум без сожаления. А второго забрала мама со скандалом.   Он вёл себя как-то странно, хамил и дрался без повода, и сначала это объясняли тем, что папа у него – калмык, и горячая калмыцкая кровь придаёт парню этакую необузданность. А потом пришла его мама, и оказалось, что у мальчишки развивается шизофрения. Так что передали его маме с рук на руки, и в группе стало гораздо лучше, спокойнее.

Я уже писала в очерке о наших педагогах и об учёбе, но вспоминается так много забавных подробностей, что хочется рассказать кое-что и поподробнее. Вот, например, мы на первом курсе стали проходить сопромат – сопротивление материалов, то есть. Вела его педагог, не имевшая об этом предмете ни малейшего понятия; объясняла всё путано, непонятно, и казалось, что сам предмет – это такой ужас! И только, учась в институте, я ознакомилась с сей наукой по-настоящему и не нашла в ней особых трудностей. Хотя говорят: сдал сопромат – можно жениться, таким он трудным считается. Нет, мои дорогие, всё зависит от педагога. В институте у нас был прекрасный лектор, до сих пор помню его имя – Арнольд Сергеевич Ерохин. А как звали техникумовскую преподавательницу, забыла, помню только фамилию, но приводить не стану. Зачем позорить человека, взявшегося не за своё дело?

А геология? Тоже наука сложная и не всегда понятная. Наша Марья Салимовна, конечно, предмет знала, но порой не могла донести до нас эти познания, и мы абсолютно терялись, когда она клала перед нами куски каких-то камней и велела делать их описание. А как делать такое описание, когда тебе впервые в жизни привелось видеть этот камень, и даже названия его ты не знаешь… Поэтому писали мы, что на ум придёт, «от балды», а Марья Салимовна не заморочивалась проверкой наших работ и ставила нам зачёт. А летом она водила нас брать пробы грунтов почему-то на бывших свалках. Но мы были молоды и не брезгливы, и потому спокойно потом работали с этими грунтами в лаборатории, определяя их состав. Такая работа называлась камеральной обработкой. «Камеральная» ведь означает «комнатная», но наша геологиня вряд ли изучала латынь и поэтому этого толкования не знала. Строгим педагогом она не была, нас особенно не морочила, хотя и знаний больших мы у неё не получили.

Зато наш преподаватель электротехники Борис Васильевич Анисимов, по прозвищу Фарада, спрашивал с нас строго. И в моём воображении все эти диоды, триоды и пентоды слились с образом этого с виду сурового, но доброго, рыжего и озорного педагога. Он был фронтовик и на войне лишился пары пальцев на одной руке. Но с мелом и тряпкой управлялся ловко, рисовал на доске в аудитории всякие головоломные электрические схемы и объяснял их работу. Каюсь, мне так и не удалось по-настоящему постичь смысл всех этих электрических условностей, когда ток течёт в одну сторону, но по схемам считается, что совсем в противоположную. И хотя я потом много лет работала в НИИ, связанном с электроникой, и даже делала электромонтажные схемы, но суть сих таинств электроники так и осталась для меня немного загадочной. А вот наш добрый Борис Васильевич, по кличке Фарада, остался в памяти. Он умел найти подход к нам, подросткам 15-16 лет, вступая в какой-то тайный сговор с юными хулиганами, ничего не смыслящими в его умном предмете. Особенно он выделял одного мальчишку со смешной фамилией Менялкин. Вадик Менялкин и сам был тогда смешной – рыжий, круглоголовый, весело-веснушчатый. А Фарада, вызывая его к доске, всякий раз путал его фамилию, нарочно, конечно. И Менялкин у него становился то Находкиным, то Наседкиным, а один раз стал даже Дворянкиным. Вадик подхватывал эту игру и всякий раз спокойно выходил отвечать к доске. Знаниями предмета он не блистал, как и большинство из нас. До сих пор удивляюсь, как я смогла сдать такой кошмар на «отлично»!

Были и другие предметы, вводившие меня в полное недоумение, например, «Сметы». Вела их педагог, которая и сама в них мало смыслила, и нам мало что могла толком объяснить. Но строго с нас не спрашивала, и мы как-то проползли этот курс. Правда, потом в дипломном проекте надо было делать сметную часть, но это уж мы где-то «слизали».

Мы даже «Взрывное дело» изучали. Вёл его педагог, чья фамилия вылетела из памяти; да и сам он был примечателен только несколькими большими родинками на лице и оригинальной манерой подачи материала. Он читал нам курс, сидя за столом и не отрываясь от конспекта, и лишь иногда подходил к доске и рисовал схемы закладки взрывчатки при строительстве дорог и тоннелей. Наверно, он взялся читать совсем не свой предмет, поэтому и не знал ничего, кроме написанного в конспекте. Но, как ни странно, кое-какие познания он нам дал, и даже теперь, видя по ТВ какие-то взрывные работы в карьерах, я понимаю, как это сделано.

А ещё мы изучали строительное дело. Вёл курс завуч по фамилии Макулов, а вот имя и отчество его совсем забылось. Наверно, это оттого, что он всегда казался строгим и суховатым. Зато в его кабинете стояли макеты домиков, такие симпатичные, из брёвнышек и из нарисованных кирпичей. Однажды Макулов дал нам на дом задание – сделать макет врубки. Врубка – это соединение двух брёвен, когда в одном делается выступ, а в другом паз, чтобы не было смещения. Конечно, сама я такое сделать и не смогла бы, мне сделал врубку папин друг, сам учившийся в нашем техникуме когда-то. Покрасив врубку голубой краской, я сдала её педагогу. Странно, но больше ничего из его курса не запомнилось. Но в конце курса Макулов повёл нас в кабинет, приспособленный под кинозал, и показал нам малоинтересный фильм о строительстве домов. И, когда мы уже окончательно заскучали, вдруг начался итальянский мультфильм. О, вот это был восторг! Куколки – парень, девушка и собачка – катаются в гондоле по каналам в Венеции под замечательные итальянские народные мелодии. Собачка опускает лапку в воду, в лапку тотчас же вцепляется рак, которого она старается встряхнуть, и он вцепляется в штаны юноши. Успешно отбив атаку рака, они идут в ресторан, где едят итальянские длиннющие спагетти. Собачка заглатывает такую макаронину, но она в неё не вмещается целиком – слишком длинная… Всё это сделано и снято с удивительно тёплым юмором. Ай-да Макулов! Вот удивил, так удивил! А таким строгим нам казался…

Про практику по геодезии я уже в очерке когда-то писала, но хочется вернуться к этой незабываемой поре. Вёл и теорию, и практику умный и знающий педагог Владимир Иванович Гусев. Фронтовик, плотный, крепенький, краснолицый, он был, видимо, поклонником спиртного, но предмет знал отлично и преподавал талантливо. А летом, когда мы вышли на практику в степь с теодолитами, нивелирами и геодезическими рейками, он давал нам задание и уезжал, а мы мотались по степи и прокладывали воображаемую трассу как раз там, где теперь кладбище на Рождественской. Ехать туда надо было каждый день на крошечном рейсовом ПАЗике, набитом до предела из-за редкого его появления. Залезть в него с громоздкими геодезическими приборами и продержаться полчаса, вися на подножке, было ещё тем аттракционом. Но нам было по 17 лет, и всё это преодолевалось легко тогда.

Недалеко от места нашей практики находился тюремный изолятор, и однажды мы наблюдали возникший там переполох. Из ворот лагеря выбежал солдат, которого тащила за собой бегущая на поводке собака. Вскоре из ворот выбежал другой солдат с собакой, и его собака потащила его совсем в другую сторону. Мы смотрели на всё это с интересом и недоумением, наш педагог, которого мы между собой прозвали Гусь, что-то сильно опаздывал. Наконец, он появился и рассказал, что их автобус остановили и долго обыскивали. А анекдотический конец этой истории я узнала вечером. Моя мама, работавшая невропатологом в поликлинике МВД, в этот день ездила как раз в этот лагерь делать медосмотр персонала и видела весь тамошний переполох. Сбежал заключённый, его-то и искали с собаками. Нашли зэка в кинотеатре «Родина» - он отправился посмотреть новый кинофильм. Вот дурак!

А со мной на это практике приключилась не слишком приятная история – мне вонзилась в ногу валявшаяся в степи ржавая проволока диаметром не меньше 5 мм. С истинно юным легкомыслием я выдернула её и продолжила работу на одном из приборов. Уехать домой мне и в голову не пришло, да и как можно было уехать и подвести группу, не доделав работу. Но, когда я приехала домой, мои мама и бабушка схватились за головы и срочно поволокли меня делать противостолбнячную сыворотку. Тогда-то и выяснилось, что у меня на эту сыворотку аллергия жуткая, и мне сунули в рот таблетку димедрола от аллергии. А этот препарат не только аллергию лечит, но и вызывает огромное желание заснуть. И вот в таком полусонном состоянии я делала отчёт по практике и даже рисовала акварелью зелёную степь и нашу трассу на ней. Как видите, выжить удалось, но с тех пор у меня аллергия на множество самых неожиданных веществ.

Была у нас и ещё одна практика. После второго курса нас должны были послать на строительство какой-то дороги под Астраханью, но в тот год было высокое половодье, дороги затопило, и нас отправили строить кирпичный гараж для машин нашего техникума. Гараж нужен был при полигоне, где нас обучали вождению машин. Нашему выпуску не повезло: как раз тогда прекратили обучать дорожников вождению автомобилей, а вместо этого ввели обучение вождению бульдозеров и грейдеров. Мне достался бульдозер – гусеничный трактор с ножом-отвалом впереди. Заводился он каким-то мудрёным способом с помощью верёвки, которой дёргали шкив привода мотора. Мне ни разу не удалось проделать такой фокус, поэтому заводил мотор руководитель практики. Зато управлять было трактором очень легко, рычаги вместо руля давали бульдозеру команды ехать вперёд-назад или вправо влево. И всё! Правда, обучались мы вождению зимой, и я умудрилась поскользнуться, слезая с трактора, и крепко ударила ногу. Синяк был долго…

А летом мы именно там строили кирпичное здание гаража, и с тех пор я умею делать кирпичную кладку. Мастер натягивал нам бечёвку, чтобы кладка была ровной, и мы по ней укладывали тяжеленные кирпичи, потом прокладывали слой цементного раствора, и по нему клали следующий ряд кирпичей с перевязкой швов. Работнички мы были ещё те, и однажды, когда одна из наших девчат прислонилась к невысокой пока переборке, стенка рухнула - мало положили цемента у её основания. Слава Богу, никто не пострадал… Тогда, в шестидесятые годы, гараж этот строился в почти голой степи. А теперь там улица Моздокская, которая вся застроена гаражами и автомагазинами, и, иногда проезжая по ней, я вижу в глубине квартала наш гараж. Жив!

А после третьего курса у нас была практика в дорожно-эксплуатационном участке, где мы должны были дублировать мастеров участка. Мастер по фамилии Родкин отвозил меня на мотороллере на место проведения дорожных работ. Да-а-а, езда на мотороллере оказалось явно не моим хобби, натерпелась я страху, когда маленький юркий мотороллер делал всякие повороты и прочие фигуры вождения. Мне привелось наблюдать за рабочими, которые обновляли булыжную мостовую на улице Бакинской, ведь это был 1966 год, и в городе было ещё полно булыжных мостовых на неглавных улицах. Побывала я и на дорожных работах на Старой Кучергановке. Потом пришлось присматривать за рабочими, укладывавшими асфальт в конце улицы Яблочкова. Я сидела на лавочке у автобусной остановки, а за моей спиной колосился высоченный камыш. По игре судьбы, именно на этом засохшем болоте через пару лет выстроили дом, в котором я живу уже почти пятьдесят лет. Болото сильно уплотнили, вбивая в него сваи, так что у нас в доме подвал абсолютно сухой. Но это будет потом, а тогда я просто наблюдала за рабочими. Конечно, никаких указаний я им дать не могла, да меня никто и не спрашивал. Дорожные рабочие отлично знали своё дело и без меня.

Потом в помещении дорожного участка мы писали отчёт по практике, а один молодой инженер раздавал нам сфотографированные в очень маленьком масштабе шпаргалки сочинений, которые могли пригодиться при поступлении в институт. В один из дней, 29 октября, мы вспомнили вдруг, что это день рождения Комсомола, и шутливо стали поздравлять друг друга. И вдруг услышали возглас:

-Дети, вы помните! Как замечательно!

Оказалось, что в дорожный участок зашли в этот день с какой-то просьбой старые комсомольцы двадцатых годов, и мы случайно их порадовали. Они абсолютно искренне обрадовались нашему поздравлению, и нам стало даже стыдно, что мы шутили… А мастер Родкин заявил старичкам, что его в Комсомол приняли насильно.

-Как это насильно? – удивились старички.

-А вот так – посадили в нашем селе в сарай и несколько дней не выпускали, пока не согласился вступить.

Старички возмутились, праздник был слегка подпорчен. Но наш мастер был честным человеком, врать бы не стал. Да и педагогом он был хорошим и добрым к нам, своим ученикам, курировал нашу практику на совесть.

А вообще, куратором нашей группы все годы был преподаватель физкультуры Павел Иванович Чаплыгин. Я от физкультуры была освобождена из-за больной спины, но общаться с руководством приходилось всё равно. Бывал у нас и классный час, и всякие мероприятия, собрания группы. А на общих собраниях всего техникума мне приходилось торчать в президиуме, и всё из-за того, что как выбрали меня комсоргом, так и пробыла я им все годы учёбы. Хотя, если честно, организатор я никакой, у меня вообще нет таких способностей. Единственный мой «подвиг» на этом поприще – организация группового похода в кино на фильм «Гамлет» с Иннокентием Смоктуновским в главной роли и с потрясающей музыкой Дмитрия Шостаковича. Билеты нам достались на первом ряду, и это удваивало впечатление от потрясающего фильма. Не удивительно поэтому, что, когда нам однажды дали заполнить какие-то анкеты с опросом о любимых книгах, фильмах и т.д., все дружно назвали «Гамлета» и музыку Шостаковича. Так что хоть какая-то польза от моего комсомольского «руководства» всё-таки была.

Ещё у нас был в техникуме конкурс самодеятельности, наша группа готовилась что-то петь и танцевать, а я должна была аккомпанировать на аккордеоне, игре на котором обучилась самоучкой. Аккордеон был красивый, трофейный, его привёз с войны папа. И вот этого-то красавца кто-то из наших мальчишек грохнул на лестнице в техникуме перед очередной репетицией. И хотя наш куратор Чаплыгин починил его на скорую руку, аккордеон обиделся, и играть на нём стало невозможно. По счастью, во время конкурса всем аккомпанировал приглашённый профессиональный музыкант, и мы избегли позора. А парень из нашей группы Петя Труханов, маленький, но удивительно голосистый парнишка, имел бешеный успех.

Можно ещё много чего вспомнить и рассказать о нашем родном автодорожном техникуме. Но вот в памяти всплывает его раздевалка. Наверно, теперь там такой нет, всё чинно и благопристойно… А в середине шестидесятых раздевалка находилась в низеньком подвале, где в маленьком окошке одна-единственная раздевальщица принимала и выдавала пальто и куртки. Никакая очередь не соблюдалась, молодые и сильные парни лезли нахрапом, расталкивая друг друга. Девчат раздевальщица быстренько впускала внутрь, иначе можно было простоять долго, ожидая, пока кто-нибудь из однокурсников возьмёт у тебя номерок и с боем добудет пальто себе и тебе. Навести порядок в раздевалке техникумовское начальство и не пыталось…

Зато наш директор Рябенко был мастер наводить порядок в совсем другой области: он запретил проводить молодёжные вечера танцев. Вечера во время моей учёбы были всего пару-тройку раз, а так как в то время в моду вошли чарльстон , а потом твист и шейк, то директор испугался за нашу нравственность – ведь это же танцы с гнилого Запада! Под предлогом плохого состояния зала вечера запретили. У нас даже выпускного вечера не было, просто раздали дипломы – и всё! Недаром у нашего директора было прозвище ДВС. Вообще-то, ДВС – это двигатели внутреннего сгорания, и именно этот предмет преподавал директор. Но учащиеся, да и большинство педагогов расшифровывали это прозвище совсем по-другому – Дурак Высшей Степени, и это было вполне справедливо…

На преддипломной практике я была в Астрахангражданпроекте, где когда-то работал папа. Практику вели его ученики, дипломным проектом у меня был мост через ерик Казачий. Какие-то расчёты я делала сама, какие-то чертежи мне давали из архива. Помню только, что в конце расчётов вместо плюса у меня вышел минус. Я бестрепетно исправила его на плюс и спокойно защитила дипломный проект на «отлично». Каюсь в этом прегрешении спустя годы, я ведь знала, что мост по моему проекту никто строить не будет. Мост построили на том месте очень не скоро…

А я при получении диплома получила предложение ехать учиться в Саратовский автодорожный институт, в котором учился когда-то мой папа. От направления я отказалась. Как я могла оставить одних маму с бабушкой после совсем ещё недавней папиной гибели! Да и ехать «за море киселя хлебать» - совсем не для меня. Так что я предпочла получить направление на работу в Астрахангражданпроект на должность младшего техника. Оклад технику полагался потрясающий – 55 рублей! Это было равно двум с половиной стипендиям, и на эти деньги юному технику предстояло войти во взрослую самостоятельную жизнь…

А учиться я поступила заочно в Волгоградский институт инженеров городского хозяйства, в просторечии – Горхоз, на строительное отделение. Но об это я расскажу потом. Скажу только, что многочисленные лестницы и внутренние переходы престарелого здания института мне и теперь снятся в фантастических переплетениях с нашей не менее фантастической явью. И я бегу, бегу, бегу по его лестницам, стараясь не опоздать на лекцию, которую нам читает сама Жизнь…

                                                                                     24.03.2018г.       Вера Саградова

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика