• Регистрация
МультиВход

Ни королей, ни капусты, или Жизнь по кусочкам

Странное название для автобиографической повести, не правда ли? А всё дело в том, что у очень любимого мною писателя О`Генри есть сборник новелл под названием «Короли и капуста», где в предисловии автор обещает, что будет говорить обо всём, но не будет там речи ни о королях, ни о капусте.

Вот и у меня то же самое: короли мне никогда в жизни живьём не встречались, а что касается капусты… Ну, щей-то с капустой я за свою достаточно длинную жизнь нахлебалась – и домашних, и столовских. А вот «капусту» или «зелень», а попросту доллары мне приходилось держать в руках пару-тройку раз в жизни, когда приезжавшие в гости друзья и родичи, прибывшие из столиц, мне дарили долларов двадцать, а то и пятьдесят. Но моё общение с валютой было сверхмимолётным: я тут же меняла её в банке на наши деревянные, но такие привычные рубли… Так что и о «капусте» мне вспомнить нечего. Зато у не менее мною любимого писателя Валентина Катаева я подсмотрела замечательный принцип написания воспоминаний. Он так и назвал свою автобиографию – «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона». Честно говоря, уже не помню, по какому поводу там трубил в свой рог Оберон; а вот «разбитая жизнь» означала, что автор не связывал себя обязательством вспоминать свою жизнь в хронологическом порядке, а вспоминал отдельные её эпизоды, перескакивая из одного времени в другое, как память подскажет. Очень мне нравится такой способ написания воспоминаний, так что, в подражание великим, не буду и я следовать всяким правилам, а провозглашаю принцип: «Пишу, как могу, вспоминаю, что хочу!» Хотя вовсе не отрекаюсь от бегущего потока времени, просто иногда меня будет заносить совсем «не в ту степь» - вперёд по жизни, вбок или в далёкое прошлое… Ну и пусть! Так ведь интереснее, когда жизнь вокруг кипит и несёт тебя в своём потоке, куда ей вздумается, а ты плывёшь, порой захлёбываясь в её волнах, и гадаешь: куда тебя закинет на сей раз бурный этот поток? Словом, прощения просим, если что не так… А теперь – смело вперёд!

 

                                                 С самого начала…

 

       Наверное, это странно, но я помню своё рождение… Нет, не так: я помню ощущения, испытанные тогда. Первые пять-шесть лет жизни мне часто снился жутко неприятный сон, в котором мне надо было почему-то пролезть в какой-то узкий лаз. Я лезу в него, лезу с трудом, у меня немеет всё тело, меня охватывает ужас, но надо пролезть по лазу до конца… И вырвавшись наконец из него, я испытываю огромное облегчение. Потом этот сон как-то забылся, и лишь на старости лет я поняла, что это было воспоминание о рождении. Возможно, такие сны-воспоминания снятся в детстве многим, но никто не задумывается, что они означают.

Вообще, в детстве снятся порой такие загадочные сны… Мне, например, когда мне было всё те же лет пять-шесть, приснилось однажды, что в наш домик на Тамбовской улице зашла наша управдом, и на ней почему-то был надет китайский костюм – лиловая шёлковая курточка с разрезами по бокам и того же цвета брючки. Она была татаркой, и костюм этот очень шёл к её восточной внешности. Но вот почему мне приснилось, что на щеке у неё висит сосиска? Да не коротенькая, какие мы едим теперь, а та, советская, длинная, в натуральной шкурке… М-да, странные сны снились ребёнку… К тому же всегда цветные. Говорят, всем снятся чёрно-белые сны, и только художественные натуры и психи видят цветные. Мне кажется, тут что-то не так: ведь сон – это в какой-то мере отражение окружающей жизни, пусть порой и самое неожиданное, но всё же, если жизнь цветная, то и сны такие же. Просто многие люди не запоминают цвета своих снов, помня только их сюжет, да и то не всегда. Мне повезло: всю жизнь я вижу только цветные сны. Хотя в этом нет ничего странного, ведь я левша, и хотя меня старательно переучивали в детстве, и пишу я правой рукой, но вот черчу только левой, а шить могу, держа иголку и в правой, и в левой руке – как удобнее. Словом, все центры в мозгу у меня, наверно, перепутаны.Ну, да ладно, сойдёт и так, ведь умудрилась же прожить довольно много лет… А переучивать таких, как я, всё равно – пустые хлопоты, рано или поздно левша чего-нибудь да отчубучит!

Правда-правда, ведь даже родилась я не таким ребёнком, какого ожидали. Я и вообще не должна была родиться, первым у моих родителей должен был быть мальчик. И хотя пол ребёнка тогда заранее не умели определять, мои папа и мама, прошедшие всю войну и вернувшиеся с неё живыми, конечно же, ждали сына. Но по игре судьбы, ему не суждено было родиться. К маме, работавшей тогда невропатологом во ФТИ, привели на приём больную девочку; и пока мама, стоя, осматривала её, взволнованный родитель отодвинул мамин стул. Мама упала, её отвезли в больницу, случился выкидыш. Это теперь пятимесячных крошек выхаживают, а тогда, в 1946 году, об этом и речи не было, и мой брат умер, не родившись. А в конце 1947 года родилась я, и мне часто думается, что мне высшие силы передали душу того мальчика. Всю жизнь я довольно равнодушна к модным тряпкам, всяческим помадам, туши и многим предметам женского кокетства; я всегда с недоумением пожимала плечами, когда в наш отдел на работе кто-то приносил журнал мод, и толпа наших девчат с восторженным воплем накидывалась на него. И что они там нашли? Вот если бы это был альбом со старинной живописью… Словом, в этом плане я – абсолютное недоразумение…

Так вот я и родилась, урвав себе это право по случаю. В ожидании моего появления на свет, мама и папа предприняли путешествие по Волге на пароходе. Мама рассказывала, что путешествующая публика с удивлением шепталась у них за спиной: «Вроде бы, брат с сестрой, а едут в одноместной каюте…» Ну да, мои родители были здорово похожи друг на друга, только ничего странного и удивительного в этом не было: они ведь были довольно близкими родственниками. Опять же по игре судьбы, папин отец был родным дядей маминой мамы, а обе мои бабушки – троюродные сёстры. Представляете, какой гибрид кипит у меня в крови? А так как мои родители оба были темноглазыми и темноволосыми (впрочем, папа рано облысел), то и я должна была родиться такой же. Поэтому, гуляя по палубе теплохода и видя, как рядом резвится маленькая девчушка с кудрявыми светленькими волосиками и голубыми глазами, мои будущие родители вздыхали: «Такой у нас никогда не будет!» А в ноябре 1947 года родилась у них я – со светлыми волосами, кудрявенькая, с серо-голубыми глазами, с бровями дугой. Это всё сказались гены маминого отца, дедушки Васи, которого я никогда в жизни не видела - его война взяла…

А про пароход мне мама много смешного рассказывала. Они с папой подобрались оба насмешливые, остроумные, наблюдательные. И как тут было не позубоскалить, когда на пароходе этом ехала замечательная пара – старый азербайджанец с молоденькой женой, капризы которой он рабски исполнял. Молодушку звали Лола, и она по всей палубе гуляла с купленной ей супругом курицей, которую водила привязанной за ножку. А ещё ехала на этом пароходе знаменитая исполнительница русских романсов Тамара Церетели. По вечерам, когда путешествующая публика собиралась в салоне на верхней палубе, певицу упрашивали спеть парочку романсов, благо, и пианино в салоне было, как рояль в кустах. Но знаменитость, видимо, не привыкла петь задаром, так что инструмент простаивал впустую. Зато мой хулиганистый папа подговорил ещё одного парня, и они ходили вдвоём по палубе и, проходя мимо окна жадной певицы, хором пели сочинённый папой куплет: «Наплевать мы захотели на Тамару Церетели!» Так что по части зубоскальства я в папу!

Да и рифмую легко тоже, видимо в него, хотя папа сроду не писал стихов и, наверно, жутко удивился бы, узнав, что его дочка в рифмоплёты подалась… А свои первые рифмованные слова я изрекла лет трёх от роду. Папа носил меня в тот миг на руках, и мне попалась на глаза стоявшая на стареньком пианино статуэтка совы. Впрочем, это была не совсем статуэтка, это был ночник; тельце совы было из какого-то белого поделочного камня, внутри она была пустая, в неё вставлялась лампа, сквозь подставку из серого камня был пропущен провод, и когда ночник включали, сова светилась мягким, загадочным светом. Она и теперь жива, эта сова, стоит тихонечко на столе позади компьютера, только вот лампы в ней уже давно нет. А тогда была, и при свете её папа, видимо, пытался меня укачать; но заставить меня спать бывало всегда сверхтяжким занятием. Я отвлекалась от этой задачи, разглядывая всё вокруг, и вдруг, глядя на сову, произнесла: «Совушка-сплюшка – зелёное ушко!» Ну, понятно, что есть порода сов – сплюшка, я видимо, это слышала дома, а вот почему зелёное ушко? Сова была вся беленькая… Наверно, следует это списать на поэтические вольности, свойственные всем поэтам…

Ну вот, меня уже занесло далеко вперёд по хронологической тропе, а ведь надо бы и о начале жизни поговорить… Мама мне рассказывала, что, когда детишек приносили в роддоме молодым мамам для кормления, она, разглядывая свою крошку-дочку, думала, что деток в роддоме причёсывают. Санитарки посмеялись над такой наивностью взрослой 26-летней женщины, но уж очень ровными волнами были у меня уложены волосики! Мама посчитала, что и первое слово я произнесла там же, в роддоме: насосавшись маминого молока, серьёзно взглянула на неё и изрекла: «Бю!» В русском языке такого слова, само собой, нет, но уж тут, видимо, сказалась моя будущая страсть к изучению иностранных языков. Правда, ни в одном из десятка знакомых мне языков я такого слова не встречала, но, возможно, где-то в дебрях чужих лесов, в каком-нибудь племени Мумба-Тумба-Юмба оно и есть… Так что придётся и дальше приналечь на языки…

Но я снова отвлеклась… В те далёкие сороковые годы прошлого века женщинам не позволялось засиживаться в декретном отпуске; месяц посидишь с дитём и вылетай на работу, а в обед беги кормить ребятёнка. К счастью, мамина больница ФТИ была в двух кварталах от нашего домика на Тамбовской, и мама летела домой, как на крыльях. Она говорила, что бежала домой, предвкушая, какое удовольствие её ждёт: подержать в руках тёпленькое тельце крошечной дочки, покормить её. А потом бегом назад на работу. И папа, и бабушка в эти часы были на работе, и со мной сидела няня. Это была молодая сельская девчонка, звали её Наташа. Тогда, после войны, очень многие девчата работали нянями. Чему могла научить такая няня, Бог знает… Но с моей расстались быстро, как только обнаружили у неё вшей. И вот тут мои родные позвали на помощь «тяжёлую артиллерию» - мамину няню Симу, которая работала в нашем семействе в двадцатые годы. О, это была необыкновенно оригинальная личность! Начать с того, что она была внебрачной дочкой какого-то богатого купца (уж не Беззубикова ли?), который сошёлся с простой резалкой с промыслов. Девочка родилась у них прехорошенькая, но на руках у неё несколько пальчиков были недоразвиты. Мать сдала девочку в приют, оттуда её, было, взяли в приёмыши, но из-за пальчиков вернули назад. В дальнейшем этот дефект никак не мешал няне Симе в жизни, она и шила, и вязала, и прекрасно готовила. Но вечная обида на неудачное начало жизни и какая-то невозможная гордыня, доставшаяся ей, наверно, от богатого отца, жили в ней и создали очень странный характер, полный противоречий. В молодости она, судя по всему, была красива, у неё была дочь, да умерла от гриппа – «испанки», косившей людей в девятнадцатом году. Меня потрясли её слова о том, что она молила Господа, чтобы он забрал её дочь Таечку на небо. «Младенцы все сразу становятся ангелами», - железно аргументировала она свою тогдашнюю молитву. Её муж Степан был парторгом какого-то предприятия, а она так и осталась безграмотной, и, по-моему, даже гордилась этим. Она умела только написать свою фамилию, да и то вместо Лапаевой подписывалась «Лапава». Муж терпеливо сносил её горделивый нрав, а она, когда он тяжко заболел, водила его, умирающего, парализованного, на кладбище и показывала ему место, где его похоронит. Да уж, характерец! Одевалась она тоже весьма оригинально. Была она довольно полной, но статной; полные ноги, как могучие столбы, поддерживали её крепко сбитую фигуру. Бюстгальтеров няня Сима не носила, вместо них она шила себе лифчики, которые буквально распластывали её огромные груди, плотно прижимая их к телу. Панталоны она тоже шила себе сама – на верёвочках вместо резинок, с оборочками, как у уездной барышни девятнадцатого века. И каждый год (а толстела она с годами всё больше) она заново перешивала себе смертное бельё, хотя до смерти ей было далековато в пятьдесят лет… Вот эту-то няню Симу и пригласили нянчить меня, и она была у нас домработницей много лет, состояла в профсоюзе домработниц и ушла от нас со скандалом, сочтя, что ей оказывают недостаточно почтения.

Но это я опять забегаю вперёд. А тогда, когда я была крошкой, помощь няни была неоценима. Мама перестала бегать домой, на кормление меня приносила к ней на работу няня Сима. Однажды, когда мне было три месяца, няня принесла меня к маме и заявила: «Давай, Нина, тридцать рублей, я Веруньку окрестила!» И, очень довольная собой, моя крёстная добавила: «Поп пятьдесят рублей просил, а я сказала, что родители – коммунисты, так он согласился окрестить за тридцать!» Разумеется, мои родители коммунистами сроду не были, так что и воцерковление моё произошло тоже неординарно. А я потом много лет недоумевала, как легко эта, вроде бы, глубоко верующая женщина могла солгать в храме; а ведь такая святоша была… Хотя кто их поймёт, этих показных святош!

Да, кстати, раз уж речь зашла о моём имени… Я ведь полная тёзка папиной матери, та тоже звалась Вера Ивановна Саградова. Вообще-то, мама хотела назвать меня Ларочкой или Ирочкой, но … Тогда ведь наука ещё не открыла, что пол ребёнка зависит от отца, а не от матери, и моя мама считала себя немножко виноватой, что родила дочку, а не сына. Поэтому право назвать меня она предоставила супругу, а папа, взглянув на меня, показанную ему в окошке роддома, нашёл во мне огромное сходство со своей матерью. Вот так я и стала Верой. Но, видимо, мама-то была провидицей… Спустя много лет я встретилась однажды с девушкой, с которой когда-то работала в соседних отделах на рыбокомбинате. «Здравствуй, Лариса!» - сказала она мне. «Я не Лариса, я – Вера!» - удивлённо ответила я. «А я всё время была уверена, что тебя зовут Лариса», - удивилась, в свою очередь, моя знакомая. Так что не всё так просто в этом мире… Лариса в переводе с греческого – чайка, а моё имя по-гречески лучше и не произносить – такое это хулиганство в нашем русском языке получается! Ведь недаром все христианские имена, в основном, греческие и древнееврейские, а Вера, Надежда, Любовь – чисто русские. А уж фамилия моя и вовсе переводится с испанского языка – «святая», да и отчество тоже звучит ого-го! Иоанн в переводе с древнееврейского, кажется, означает «божья благодать». Так что, если сложить мои фамилию, имя и отчество, получится: «Святая Вера – дочь Божьей благодати». Вот и приходится всю жизнь соответствовать такому громкому наименованию! Впрочем, над таким переводом я задумалась лишь на старости лет, а до этого мне и в голову не вступало думать на эту тему.

                            

                       Наш домик и наш дворик

 

Но это меня опять занесло – на этот раз в дебри филологии и философии… Вернусь-ка я лучше к заре своей жизни. Надо сказать, что протекала эта заря под присмотром няни Симы в отдельном дворике, огороженном деревянным забором. Раньше на месте дворика был соседний домик, такой же маленький, одноэтажный, как наш. Почему-то его снесли во время войны, и все его клопы дружно попёрли к нам, в наш домик. Вернувшись с войны, мои будущие мама и бабушка вступили в непримиримую борьбу с ними. Клопов травили дустом, выкидывали вместе с подушками и матрасами, а металлические кровати ( других тогда и не было!) прожигали паяльной лампой, взятой бабушкой в госпитале. Мою будущую прабабку, бабу Розу, отдраили в корыте, избавив заодно и от вшей, где-то приобретённых ею в войну. Словом, борьба по всем фронтам завершилась полным разгромом противника, и я сроду не видала клопов до взрослого возраста.

Познакомиться с этими настырными насекомыми мне привелось, когда я однажды заночевала у подруги, и она уложила меня спать в комнате своей уехавшей в отпуск мамы. Вот тут-то клопы и устроили мне горячую встречу. Провозгласив клич «Кто на новенькую?», они ринулись на меня, выстроившись стройной цепью на одеяле. Зажжённый мною свет немного охладил их раж… До утра я сидела, не выключая свет, сжавшись в комок на кровати, и повторяла: «Мамочка-а-а!» Разбудить подругу мне было неудобно, и я только недоумевала, как это она может спать при таком нашествии. Хотя, возможно, свои жители клопам надоели: всё-таки хочется иногда попробовать и новое блюдо! А я, приехав домой, бросилась скорей под душ и срочно выстирала с себя всю одежду. И потом ещё долго мне казалось, что меня кто-то куснул, но это уже были просто нервы…

Вот и опять я «не в ту степь» понеслась, предупреждала же, что я – человек несерьёзный, и дожидаться от меня порядка – дохлое дело… Но всё же продолжу рассказ о нашем домике и дворике. Почему-то мой папа, выросший простым уличным пацаном, кончивший перед институтом «ремеслуху», решил, что уж дочку-то свою он оградит от вредного влияния улицы. И с чего это его вдруг на аристократизм потянуло? Одним словом, он сумел получить разрешение отгородить отдельный дворик. Вообще-то, двор около нашего дома был с другой стороны дома, а сам наш домик находился почти в конце улицы Тамбовской. Вслед за ним были ворота в тот большой общий двор, следом стоял ещё один одноэтажный крошка-домик, а дальше до самого перекрёстка Тамбовской с улицей Туйбахтина (ныне улица имени Мусы Джалиля) тянулся большой двухэтажный доходный дом. Во дворе был ещё один такой, но поменьше. Наш домик выходил на общий двор застеклённой верандой, стёкла которой на ночь прикрывались фанерными щитами, а незакрытая часть была забелена меловой побелкой во избежание любопытных соседских взоров. Взоры эти бывали не только любопытными, но и приметливыми: увидев, что мама и папа оставляют на веранде велосипеды, какой-то смельчак, не испугавшись жившей в доме собаки, залез ночью на веранду и стибрил столь ценные в послевоенное время средства передвижения. Собака принадлежала маминому дяде, жившему с семьёй в том же домике, и была так же трусовата, как и её хозяин; и хотя её для порядка отругали, новые велосипеды покупать не стали: зачем, если их всё равно сопрут? Ведь во дворе того времени кто только ни жил: и парочка воров, и проститутки, и кагэбэшники…

Лучше от них подальше, решил мой папа и огородил забором полученный крошечный участок земли, на котором от разрушенного дома оставалось неимоверное количество битого кирпича и осколки посуды и оконных стёкол. Почему-то мой папа, бывший коренным горожанином, возлюбил сельское хозяйство и решил выращивать садик и огород во дворе. Хотя я смутно помню, что у нас был за городом участок, который находился где-то за Паробичевым бугром; я помню даже своё пешее путешествие туда с папой. Наверно, мне было года три, я жутко устала, и любой бугорок на дороге мне казался целой горой, а папа протягивал мне палец, и я, держась за него, подтягивалась, чтобы преодолеть очередное препятствие. А вот что росло на том участке, не помню…Да и создав участок возле дома, папа, видимо, вернул государству тот участок. А на новоиспечённый дворик папа навозил земли, подняв его не меньше, чем на полметра. Разбив на нём грядки, он стал сажать там, конечно же, помидоры, огурцы, клубнику и прочие демьянки-баклажаны; высадил он и деревья: пару яблонь, вишни, груши, абрикосы, а возле дома сделал беседку, оградив её плетями плодового винограда. Сбоку от домика был создан загон с сарайчиком, где поселили кур. Первые послевоенные годы были голодными, так что папа и кабанчика попытался завести; звали его Борькой, и когда пришла пора его прирезать, для моего жалостливого папы это стало трагедией. Конечно, резал не он, но горевал долго и больше никогда не заводил свиней. Разумеется, ничего этого я помнить не могу и знаю это со слов мамы. Она же рассказывала, как на цыплят напали блохи, и папа попытался спасти цыплят, натерев дустом. Дуст проник через тоненькую кожицу, и цыплята стали помирать. Вернувшаяся с работы мама застала печальную и в тоже время комичную картину: возле электрического камина лежат погибающие цыплята, а рядом подвыпивший папа сидит и проливает слёзы. Вот такой сельхоздеятель вышел из моего папы-горожанина. Конечно, потом с помощью няни Симы, которая была в молодости сельской жительницей, мои родные научились и за курами ухаживать, и овощи-фрукты выращивать. Правда, фруктовые деревья погибли лет через семь, как только их корни дошли до солончака. Выжили только яблони, да и то весь их урожай с удовольствием сжирали гусеницы, и нам лишь однажды привелось попробовать выжившие три яблока, но это были три богатыря сорта Яндык. А вот виноград рос прекрасно, он был из кисло-сладких сортов, и с тех пор я всегда ищу в покупном винограде тот вкус далёкого детства и очень радуюсь, когда изредка встречаю его. Впрочем, в годы, когда в Волге вода стояла высоко, солончаки поднимались и в нашем дворе, и виноград тогда давал всего пару кистей, ягоды в которых были горько-солёными. Да и клубника у нас как-то не прижилась.

В свою очередь, мама тоже занялась растениеводством, стала высаживать цветы, разбив для них маленькие клумбы вдоль дорожки к крыльцу домика. С одной стороны дорожки росли розы; это были простенькие, совершенно несортовые вишнёвые и розовые розочки, но они исправно цвели и не требовали ничего, кроме полива. С другой стороны дорожки росло всё подряд: петуньи, канны, циннии, мята, а по вечерам распускались белые, сумасшедше пахнущие цветы душистого табака. Честно скажу, к петуньям я всю жизнь равнодушна, а запах мяты вообще с трудом переношу. Вот разве что мальвы мне нравились… Да ещё вьюнки, оплетавшие беседку возле дома в свободном от винограда месте; на их плетях каждое утро распускались синие и розовые граммофончики, и так интересно было срывать созревшие коробочки с их семенами и готовить из них игрушечный обед…

Не забыв происшествие с велосипедами, папа завёл новую собаку. К тому времени бабушкины братья получили квартиры и выехали от нас вместе с чадами и собакой. И как только умещались они в этом домишке раньше – три семьи? Дом ведь был на три окошка на улицу и столько же - со двора. Да и комнат было всего три плюс кухня и холодные веранды. Но теперь ещё был двор, и для охраны всего этого царства папа однажды привёл молодую немецкую овчарку, которую почему-то продали, когда ей был уже год. Вообще-то я читала, что щенок выбирает себе хозяина, когда ему, щенку то есть, не исполнилось ещё четыре месяца. Но наша собака была личностью незаурядной, она легко привыкла к новому дому, папа стал у неё непререкаемым авторитетом, а мы все – её новой стаей. Папа с мамой назвали её Зельдой. Я была тогда ещё крошкой и не участвовала в процессе наименования; потом, спустя годы, я спрашивала маму, откуда такое не собачье имя? Оказалось, что они с папой посмотрели какой-то немецкий фильм, где героиню звали Зельда Марш; правда, названия фильма мама не запомнила, видно, фильм был не ах, как хорош… Зато собака оказалась, что надо! Она легко поддавалась дрессировке и вообще была умницей и красавицей. Окрас у неё был рыже-жёлтый с чёрными подпалинами, была она некрупной, даже изящной. На длинной её морде светились умом желто-зелёные глаза. Впрочем, слабости у неё были… Она была не прочь погонять по двору кур и даже перепрыгивала к ним через загородку. Чужих она в дом не впускала, а однажды, когда о её присутствии забыли, она проползла под стульями и тяпнула пришедшую к бабушке соседку. Пришлось соседку задобрить: бабушка подарила ей отрез на платье. Охранником Зельда была хорошим, но даже её присутствие не всегда спасало от воровства. Дело в том, что с двух сторон наш дворик был огорожен забором, а двумя другими его границами были задние стенки сараев, принадлежавших соседям с большого двора. Сараи состояли из множества мелких клетушек, где хранились дрова и всякий хлам. Один из сараев был довольно высоким – метра четыре в высоту, и на его крыше расположилась голубятня, которую содержал инвалид – немой Фатых. Как он объяснялся с голубями, ведь он и не свистел им… Но по мановению его длинного шеста они белым облачком взмывали в небо. Второй сарай был пониже, и вот на нём-то была голубятня, принадлежавшая Кольке Шагину. Колька был профессиональный вор, нигде не работал, а детей у него было семеро. В армию его в своё время взяли, и оттуда он привёз жену-красавицу Нину. Нина работала крановщицей и умудрилась родить Кольке семерых детей, из них – два раза по двойне. Так что, сидя на своей голубятне, Колька с высоты присматривался, где что плохо лежит, а ночью выходил на «работу», приспособив себе в помощники дворовых пацанов. Однажды он «осчастливил» и наш дворик.( а говорят, что воры у своих не воруют; воруют, да ещё как! ).Папа решил украсить беседку возле дома полосатым тентом, а мама положила на старый стол в беседке новую клеёнку, привязав её по углам к ножкам стола, чтобы не топорщилась. Уже на следующее утро ни тента, ни клеенки на месте не было; они были срезаны, а на скамейке папа заметил следы детских ног. Искать пропажу не стали, Зельду винить тоже было не за что, ведь на ночь её брали внутрь веранды… Просто с тех пор охота украшать двор чем-то новеньким у моих садоводов отпала.

Но всё это было, когда я уже была постарше, а самые ранние воспоминания, связанные с двором и домом, не так уж и велики. Почему-то запомнилось, как мы с бабушкой сидим на полу веранды, и бабушка в дырку от сучка, которых было полно в полу веранды, старательно проталкивает кукольные глазки. Видимо, они были от какой-то куклы, но я не помню, что сталось с самой куклой. А бабушка говорит мне: «Пусть мышки поиграют!» и, что интересно, я не испытываю в тот миг никаких сожалений о погибшей кукле… Ещё помню, что во дворе возле ворот на свободном от грядок месте пышно разрастались кохи. Почему-то теперь я их в Астрахани почти не встречаю, а в пору моего детства их было полно. Наверно, я была тогда совсем малышкой, потому что мне кохи казались огромными, и я часто играла, сидя под ними на детской скамеечке недалеко от ворот. Ворота выходили на улицу и были высотой метра четыре, не меньше. Была и калитка, но ею почти не пользовались, и она стояла заколоченная. А ворота запирались не на замок, они блокировались толстенным брусом, навешивавшимся поперёк них. Попробуй-ка, сдвинь такой! Да особо и не требовалось сдвигать: ворота отпирались только, когда привозили дрова на зиму. Собственно говоря, это были ещё не дрова, а здоровенные брёвна, которые надо ещё было распилить на чурбаки, а потом эти чурбаки порубить. Пилить дрова папа приглашал к себе на пару кого-нибудь из знакомых мужиков; помню, приходил такой тихий старичок-простачок – дядя Захар, и они с папой пилили дрова, после чего, как я понимаю, старичок честно получал свою «поллитру». А уж на поленья папа колол дрова сам.


Продолжение следует...

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика