• Регистрация
МультиВход

Ни королей, ни капусты, или Жизнь по кусочкам. А теперь не так подробно…

И в самом деле, не получится рассказать так подробно о детстве моего папы, как о мамином детстве. Бабушка Вера как-то мало говорила об этом, а дедушка Артём и вовсе ничего мне не рассказывал. На дореволюционной фотографии стоят два мальчика вместе с няней, значит, няня была и у папы.

Старший мальчик черноволосый и весь такой решительный, а младший – русоволосый, такой наивный и чуть-чуть обиженный. И дальше так пошло по жизни: черноволосый дядя Зоря лицом вышел весь в отца, а характером оказался в мать – такой же много рассуждающий, поучающий, не брезгующий и подслушать чужие секреты. А его младший брат, мой папа, лицом пошёл в мать, а характером вышел в отца – такой же домашний, добрый , честный и наивный. Кстати, Ваней его никто сроду не звал; и домашние, и друзья всегда звали моего папу Вавой. А в нашей семье папа и мама называли друг друга почему-то барашками. Когда я спросила маму, почему так, она рассмеялась: «Да ведь у армян выпуклые большие глаза, как у барашков!» Так и повелось в нашем доме, что когда папа вдруг проштрафится, бывало, он подходил к маме и тоном, похожим на блеянье, говорил: «Ну, барашенька, ну, прости!». И как не простить такого ягнёнка? А что касается папиного раннего детства, то из редких рассказов бабы Веры видно было, что в семье растёт будущий дорожник. Лошади и машины приводили маленького Ваву в восторг, и увидев лошадку, он кричал: «Сясяка!», а при виде тогдашних дореволюционных авто, вопил: «Эк, масина!» Так что автодорожный институт едва дождался своего будущего студента.

А до тех пор мой будущий папа учился в школе, окончил семилетку в 1929 году, а потом поступил в ФЗУ № 2 учиться на строителя. Ребятам из семей служащих-интеллигентов не было иной дороги в институт, кроме обязательной предварительной учёбы в ремеслухе, ведь ФЗУ расшифровывалось, как фабрично-заводское училище. Видимо, в тридцатые годы от этого отказались, и моя мама сразу после школы пошла в институт. А в 1929 году было не так. Да к тому же, насколько мне приходилось слышать, была ещё и какая-то история, какое-то судебное дело, по которому деда признали вредителем и сослали в Красноводск. Слава Богу, что не расстреляли! Расстрелами власти увлеклись позже, в тридцатые годы, а в начале двадцатых годов хватило и ссылки, хотя трудно представить себе, что уж там такое навредил мой тишайший дед, работавший экспертом по кожсырью. Бабушка Вера отправилась в ссылку вслед за супругом, взяв с собой детей. Перед этим она постаралась запрятать подальше семейные драгоценности. А прятать было что: бывая на Нижегородской Макарьевской ярмарке по служебным делам, дед привозил любимой жёнушке всякие серёжки, колечки, браслетки; это ведь было до революции 1917 года, и дед был тогда достаточно состоятельным человеком. После революции баба Вера весьма успешно умудрялась укрывать эти дедовы подарки от конфискации, хотя часть их и была продана в голодные годы. А уезжая за мужем в ссылку, она зашивала их в подушки. Вот тут-то и случился «прокол»: одну подушку бабушка продала, а потом спустя много времени вспомнила, что в ней была зашита бриллиантовая браслетка.

Представляете? Ели эта подушка не сгорела в огне войн и репрессий, то кто-то и сейчас спит на таком сокровище и ничего не ведает. Вот у меня самой недавно моя верная подушка, на которой я спала с детских лет, стала как-то жёстче с годами. Я распорола её, конечно же, в тайной надежде найти сокровище! Но нашла там совсем другое, хотя не менее любопытное: кроме свалявшихся пуха и перьев, в подушку был зашит точно такой же наперник, какой был на ней. Этот второй наперник был свёрнут в несколько слоёв, и на нём красовалась огромная ржавая английская булавка! Вот это клад! Одна моя подруга, увлекающаяся всякой мистикой, тут же сказала мне: «Это тебе сделали! Кто-то на тебя наводил порчу!» Естественно, я только посмеялась в ответ – ну, кто стал бы наводить порчу на меня в далёком детстве? Просто при промышленном выпуске подушек, возможно, часть перьев банально спёрли, а для весу сунули наперник с булавкой. А что бриллиантов не нашла, жалко! А так хотелось чего-нибудь на халяву! Впрочем, бриллианты у нас в семье всё-таки были, их передала маме и мне с годами баба Вера, поделив сохранившееся достояние между семьями своих сыновей. Тёма быстро промотал доставшееся. А у нас с мамой кольца долго были, мы их носили и любовались ими, говоря друг дружке, шутя, что это нам на чёрный день. А сами смеялись: ну, какой может быть чёрный день в наше спокойное послевоенное время? А потом в первые дни 1992 года, не успев понять случившуюся со страной беду, умерла после неудачной операции мама, и я осталась одна, барахтаясь, по мере сил, в потоке инфляции, когда работа есть – зарплаты нет! И тогда меня спасли старинные кольца с Макарьевской ярмарки; я носила их на базар и продавала сидевшему там скупщику, получая за них порою сущие гроши, но на эти гроши выжила и я, и некоторые мои друзья вместе со мной. Так что я и теперь благословляю и благодарю бережливую бабу Веру. Сама я такой способностью не обладаю; не обладала ею и бабушка Нюся, которая в трудные годы относила семейные драгоценности в Торгсин и на них покупала еду всему своему семейству. Торгсин – это были такие магазины, название которых расшифровывалось, как «Торговля с иностранцами», хотя я сильно сомневаюсь, что сданное туда золото шло именно за границу и именно с благими целями… А от бабушки Нюси мне досталось одно единственное колечко – тоненькая золотая проволочка с бриллиантиком в оправке. Я много носила его в юности и очень любила его, ведь это колечко дедушка Вася подарил своей молодой жене, купив его на базаре за рубль у продававшего его мальчишки. Дед знал толк в камнях, бриллиантик был очень хорош, и сколько раз, тоскуя от скуки на лекции в техникуме, я ловила радугу на его гранях. Но и с ним, и с обручальными кольцами дедушки и бабушек мне пришлось расстаться, чтобы выжить в девяностые годы. Спасибо, мои родные предки, за дважды подаренную жизнь!

Вот и опять я далеко забежала вперёд, растекаясь мыслию по древу… Хотя какое уж тут древо, скорее надо сказать – разбегаясь пальцами по пластиковой клавиатуре компьютера! Но всё равно неплохо звучит, правда? А во времена юности моего папы никаких компьютеров даже в самом пылком воображении ещё не было, и учащиеся ремесленного училища не на компьютерах резвились, а с лопатой и мастерком в руках ковали светлое будущее страны. Поэтому на практику их посылали строить дома; до сих пор жив дом № 2 на улице Советской, который строил на практике мой папа. А его родители, наверно, не могли нарадоваться тому, что не надо детям покупать одежду и обувь: ведь в ремеслухе одежду выдавали казённую, да и харчи тоже. А после ремесленного училища папа закончил ещё и рабфак. В свете современного увлечения иностранными словами это звучит не очень цензурно, но в те годы это означало всего лишь «рабочий факультет», и на нём рабочая молодёжь получала законченное среднее образование. А мой папа как раз и был рабочей молодёжью и потому, одолев заочную учёбу на рабфаке, успешно окончил его в 1932 году. Честно говоря, не знаю, где и как в это время учился дядя Зоря, бывший старше брата на три года, но поступать в Саратовский автодорожный институт они поехали вместе.

Как жилось мальчишке конца двадцатых годов, чем увлекались ребята того времени? Никогда не слышала от папы ничего об этом. Вот от мамы, которая была младше папы на шесть лет, слышала о том, что в те годы ребята называли друг дружку «лащи». Ну, это как сейчас «пацаны». Есть и фотография, где мой будущий папа – подросток лет четырнадцати, в руках папироса, парень изо всех сил пыжится казаться взрослым. А на другой несколько юношей снялись на улице, на них длиннющие пальто – видимо, такая была мода. Среди них и папа, и дядя Зоря, все парни в кепках. Шляпы тогда носить считалось буржуазным пережитком, молодёжь обходилась кепками, залихватски заломив их на затылок. А чем жили, что читали, о чём мечтали? Не знаю, но судя по характеру моего папы, вряд ли он пылал показным патриотизмом. Слышала от мамы, что во времена студенчества папа даже отсидел несколько месяцев в тюрьме. Несколько студентов обедали в студенческой столовой, один из них рассказал анекдот. И вскоре их всех сгребли и посадили. Но раз посадили так ненадолго, значит, анекдот был пустячный. Или следователь был умный…

Так или иначе, но институт мой будущий папа окончил в 1938 году и поехал по направлению работать в Минск. А вот его брат Назарет долго метался, меняя учебные заведения. Из автодорожного института он перешёл в физкультурный, который тоже не окончил. Пофизкультурничав несколько лет, он поступил в юридический институт, который ему удалось окончить уже после войны. Там он и жену себе нашёл, тоже юриста. Но об этом речь впереди. А пока, как говорится в сказках «Тысяча и одной ночи», здесь мы расстанемся с ними…


Продолжение следует...

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика