• Регистрация
МультиВход

Обычная нецерковная бабушка

Однажды после литургии о. Евлампий сказал проповедь. И как-то не удержался и позволил себе раздраженный тон. Просто взгляд его скользнул по двум незнакомым пожилым женщинам, лица которых батюшке показались неприветливыми.

– Наверное, нецерковные, -- промелькнуло в уме священника.

А спросить себя, почему у него так промелькнуло, или, хотя бы, помолиться, чтоб отогнать непотребный помысел, ему было некогда. Ведь надо было говорить. А говорить надо было о любви. Ведь, собственно, об этом-то его проповедь и начиналась. И, вроде, первая половина и удалась. И даже цитату из зачала евангельского сумел правильно процитировать. И не перепутать факты из жития святого. И упомянуть про случай из церковной жизни. И все о любви, и не какой-нибудь, а христианской. И бабушки церковные стоят и чинно слушают, и кивают понимающе, и лица у них благодушные. И даже те, у которых что-то болит - заметно, не скроешь - тоже кивают. Они, хоть и терпят, но, не желая показать, что терпят, стремятся показать, что слушают. И потому уже не смотрят на проповедника, наверное, чтобы не показаться ему неприветливыми. Про них-то батюшке не надо себя спрашивать, церковные они или нецерковные, потому что они знакомые. А те - незнакомые, и смотрят в упор на священника. Да еще и лица какие-то неприветливые.

И почему о. Евлампию показалось, что они неприветливые? Об этом тоже некогда было спросить себя о. Евлампию. Так же как некогда было спросить, зависит ли любовь как добродетель от того, насколько человек церковен или нецерковен. Но как-то получилось так, что все равно спросил. Но спросил как-то - не про себя. И как-то неплавно проповедь повернула с темы любви на тему церковности. А завершилась и вовсе чем-то не совсем уместным, типа того, что - лучше в церковь ходить, чем сидеть у подъезда на лавочке.

И вот, после отпуста, подошла к о. Евлампию одна из тех женщин и неожиданно спросила, была ли у батюшки любимая бабушка.

-- Конечно, -- ответил батюшка. -- А что?

-- И она никогда не сидела на лавочке у подъезда?

-- Хм, -- усмехнулся о. Евлампий, -- конечно, сидела.

-- А ходила ли она в церковь, вместо того, чтобы сидеть на лавочке?

-- Кхм! - кашлянул священник. -- Честно признаться, не припомню такого.

-- А любила ли она...

-- Кхм, женщина, вы, вообще - о чем?

-- Как - о чем?! А вы - о чем?

Смекнув, кто - о чем, о. Евлампий захотел извиниться. А другая женщина - из тех - подошла и захотела поговорить о том, что просто "их так воспитали". Что они, конечно, "не какие-то там - церковные", а обычные. И что они "тоже умеют" любить. О. Евлампий покраснел и ничего не нашел, что ей ответить. Нет! Он, может, и ответил бы, и даже возразил! Но не ответил, потому что покраснел, и потому, что уже начинал сожалеть о своем раздраженном тоне.

И, вспомнив о покойной бабушке, вдруг захотел навестить ее могилку. Кладбище находилось далеко, и, чтобы добраться до него, нужно было ехать через два города. О. Евлампий сел за руль своего авто, и, по пути, принялся размышлять о том, что же он помнит об одной из многих обычных нецерковных бабушек, и о том, как она умела любить.

-- А любила ли она... -- о чем же хотели спросить те две женщины?

Из маминых рассказов о бабушке, о. Евламиий помнил, что смолоду Елизавета Евграфовна была красавицей. Родилась в деревне в многодетной семье. Рано переехала в город, где выучилась, работала и прожила жизнь. До войны работала учительницей начальных классов, а после войны - на заводе. Судьба подарила ей красавца и умницу мужа и троих детей, двух сыновей и дочь. Судьба дала ей все, о чем может мечтать обычная женщина для своего обычного счастья. Природа наделила ее прекрасной внешностью, смекалистым умом, гордым нравом, превосходным здоровьем и необычайной физической выносливостью.

-- А читала ли она Евангелие? Знала ли, что такое зарытый или не зарытый в землю талант?

Муж Елизаветы на войне пережил контузию и вернулся домой с сильно подорванным здоровьем. Но все равно, как и прежде, жизнь казалась такой же беззаботной. Муж занимал хорошую должность начальника гаража на каком-то большом предприятии. И в те голодные для многих соотечественников Елизаветы послевоенные годы, семья ее поначалу не испытывала нужды, подобно тем знакомым о. Евлампию церковным старушкам, рассказывавшим ему о пережитых ими в те годы невзгодах.

-- А претерпевала ли голод, холод и нищету?

Однако, судьба не только щедро одаривала. Недолго длилось беззаботное семейное счастье Елизаветы Евграфовны. Когда муж зачастил с выпивкой, с ним иногда стали случаться приступы. Тогда он доставал именной пистолет, который, впрочем, не успел выстрелить, потому что выстрелило что-то внутри Евлампиева деда, когда он был в командировке, и произошло это невесть где, в вагоне невесть какого поезда, который направлялся неизвестно куда. И как-то нежданно-негаданно Елизавета Евграфовна овдовела.

И то, к чему привыкалось во время недолгой совместной жизни с хозяйственным мужем в двух комнатках коммуналки в одном из домиков барачного типа, Елизаветой было роздано за бесценок, чтоб легче стало привыкнуть к совсем иной теперь жизни. И оставшись с тремя малолетними детьми, она вынуждена была постоянно искать дополнительный заработок. А находилась, зачастую, самая грубая физическая работа. Приходилось ей в свободное от основной работы время, почти непрестанно, у разных людей, то мыть полы, то стирать и гладить, то помогать с ремонтом и выполнять другие поручения: готовить, ходить по магазинам, стоять в очередях, присматривать за чужими детьми. А свои, порой, оставались и росли без присмотра. Приходилось ютиться с детьми в одной комнатке, потому что вторую занимали квартиранты, где живало иногда и по две семьи разом. И здесь также - готовила и стирала. И при всем при этом, на предприятии она умудрялась выглядеть соответствующе занимаемой уважаемой должности. Как бывшую учительницу, ее приняли в отдел кадров, продвигали даже в профком и привлекали к общественной деятельности. Еще бабушка умудрялась читать. В доме водились книги, и, следуя примеру матери, приучалась тогда к чтению и будущая мама о. Евлампия.

Старшие же братья следовали совсем другим примерам. В те послевоенные годы, когда подрастала будущая мама о. Евлампия, а будущая его бабушка трудилась до изнурения, окрестности рядом с их домом, одним из десятка подобных, окруженных множеством сараек, славились в районе как место сборищ и времяпровождения местной малолетней шпаны. Впрочем, в каждом районе тогда немало было таких "окрестностей". И вообще, на улицах в то время было куда оживленней, чем в нынешнее. Да и что было интересного детворе сидеть в коммуналках, где взрослые с утра начинали ругаться из-за туалета, где после ругались из-за кухни и чуть не дрались за веревки для сушки белья, а к вечеру собирались за импровизированным общим столом, почти ежедневно конструируемом из ящиков, столиков, лавок и стульев из соседних коммуналок, и занимавшим, обычно, большую часть обеих кухонь и общих коридоров, включая лестничную площадку. Где собиралось порой от тридцати до пятидесяти соседей с этажа для очередной посиделки по случаю перемирия, затягивающейся, подчас, до следующего утра, которое нередко опять встречалось ими какой-нибудь взаимной руганью. И детвора разбегалась по улице. Кто-то играл рядом с домом. А иные прятались в рядах сараек, или в зарослях деревьев и кустов, обильно разраставшихся между сараями. Там-то и сбивались в шайки вся местная мелюзга-безотцовщина и прочая беспризорная братия подрастающих пацанов и их великорослые предводители.

Герик и Лерик - будущие дяди о. Евлампия - сначала тоже считались там "мелкими". Эти прозвища дяди Германа и дяди Валеры будут преследовать их даже в тюрьме, где про Лерика, впрочем, скоро забудут. Зато про Герика будут помнить долго.

Но и тогда, еще в детстве, они гораздо раньше других своих сверстников перестали считаться "мелкими". И то было, конечно, заслугой Герика, который быстро смог завоевать авторитет среди пацанов. И хоть он и не позволял другим обижать своего младшего, младшему-таки доставалось от старшего.

Во всех дворах на тех улицах немало водилось кошек. И было забавой для некоторых пацанов отлавливать и мучить несчастных животных. В угоду старшим, забавлялись и "мелкие". А старшие забавлялись тем, что подлавливали "мелких" и науськивали их то друг на дружку - до первой крови - а то и на затесавшегося в те "окрестности" какого-нибудь неместного пьянчужку. А временами, по ночам, через те дворы ураганом проносилась вся местная и неместная шпана со своего рода карательными рейдами. И тогда многие семьи к утру недосчитывались кого-либо из четвероногих питомцев, обнаруживая их после повешенными на заборах, сараях и деревьях. Однако, Герик и Лерик в этом не участвовали. Особенно, после того, как в один из таких замесов угодил мамкин Барсик. Но, конечно же, приходилось участвовать в другом. И однажды братья попались. Лерику повезло, и он сумел ограничиться первой ходкой. Сумел даже пожениться и уехал на север устраивать свою семью под началом строгой, предприимчивой жены. С Гериком же вышло сложней, печальней и суровей. Попавшись, по малолетке, вместе с братом на короткий срок, впервые вышел лишь через шестнадцать лет. Так получилось, что сначала, став свидетелем убийства в камере и, не выдав убийцу, получил прибавку к сроку. После - еще, так как вынужден был совершить побег, чтоб избегнуть смертельной опасности. Потом уже срок нарастал, словно снежный ком. Тюрьма долго не выпускала его из цепких объятий. В тюрьме заразился туберкулезом. Выйдя из заключения, не смог создать семью. А на свободе, поначалу, приходилось заниматься тем, чему научился на зоне - играть и выигрывать в карты. Мама рассказывала о. Евлампию, что у брата был прирожденный математический дар, который, видимо, и пригодился ему в неволе, и благодаря которому он почти всегда выигрывал в карты. Мама говорила, что брат каким-то образом мог высчитывать в уме карты и знал, у кого из игроков какие. Это, вероятно, позволяло ему не только выстраивать в уме комбинации, но и чуть ли не координировать всю игру. Но то, что помогло ему выжить на зоне, бичом обрушивалось на воле. За это и бивали, и резали. И много скорби понесла Елизавета Евграфовна, не раз пытаясь, тщетно, но неутомимо, спасать и защищать от невзгод любимого и непутевого своего первенца. Моталась по тюрьмам, била челом перед начальниками и смотрящими, обивала пороги больниц и диспансеров. Проливала слезы над долго и мучительно умиравшим и отверженным сыном и после орошала ими землю его могилы.

-- А воспитывала ли детей в духе христанских заповедей?

И так же тщетно и неутомимо бабушка помогала старшей своей сестре, всю жизнь прожившей девственницей, вынянчившей и вырастившей младших братьев, сестер, их детей и детей их детей. Но не спасла Елизавета Евграфовна сестру от благодарности детской.

Кто же виноват, что, в результате, одна из нецерковных бабушек смогла с лихвой пожать плоды многозаботливой жизни? Когда внезапно на нее обрушилась болезнь, от которой она надолго потеряла способность без боли стоять, ходить, сидеть и лежать, она месяцами, по суткам, не смыкая глаз от нестерпимой боли, простаивала согнувшись и привалившись к столу, потому что только в этом положении она чувствовала облегчение. А после вдруг ее красивое статное тело и прекрасные черты лица раздались от так называемой слоновой болезни, а звонкий, нежный, женственный и мелодичный голос превратился в мужской и грубый.

Однако, несмотря на это, она продолжала разрываться между любимыми сыном и внуком, без устали ковыляя в диспансеры к одному и в больницы и интернаты к другому. А тщетно сострадая недугам и напастям дочери, всегда искала время съездить к сестре, а то и к сыну среднему, где подрастал еще один внук. И опять везде - готовила и стирала, все с той же тщетностью переживая и за их невзгоды. Перестала же ездить тогда, когда совсем и безвозвратно ослепла. С тех пор уже готовить и стирать она могла лишь дома.

А на лавочке у подъезда она любила поговорить с народом. И народ стекался к ней чуть ли не толпами.

-- Ну! Не бабка, а - дом советов! -- по доброму шутили соседи, почтальоны, участковые врачи и прохожие.

Ведь, пока не ослепла, всегда выписывала и читала газеты. А когда ослепла, то слушала по радио и по телевизору программы новостей и спортивных комментаторов. Особенно, любила - про спорт. И старалась не пропускать ни одной из спортивных трансляций. И потому, в спорах "за наших" могла легко заткнуть рот любому мужику, каким бы басовитым тот не оказывался. Впрочем, не уступала и - по басу. И не раз окружавшим Елизавету Евграфовну домочадцам на недоуменные вопросы сантехников и педиатров доводилось отвечать.

-- Нет, не мужик...

-- Нет, не мужчина...

-- Бабушка - "за наших" развоевалась.

Да, Елизавета Евграфовна болела "за наших". И всю жизнь болела и плакала - за своих. Но...

-- "Блаженны плачущие" - за грехи!

-- Ходила ли в церковь?

-- Исповедовалась ли?

-- Причащалась ли?

-- Читала ли молитвослов и псалтирь?

"Способна ли душа, не ведающая Бога, -- размышлял о. Евлампий, подъезжая к кладбищу, -- так плакать и болеть за других, как смогла переболеть и выплакать свои слезы эта обычная нецерковная бабушка? И даже, когда умирала от тяжкой болезни, пока была в разуме, то плакала не от боли, но от сострадания к чужой боли. И эти слезы не давили, так как не были слезами себялюбия. И, в отличие от себялюбивых слез, такие слезы вспоминаешь с благодарностью."

О. Евлампию, с именем которого на устах умерла Елизавета Евграфовна, эти слезы запомнились как слезы любви, а не скорби.

"И - хоть за своих - она претерпевала их с любовью. Да и полноценна ли любовь как добродетель без этих слез за своих? И не "претерпевший" ли "до конца" - "спасен будет"?" -- спрашивал себя батюшка, подходя к могиле.

О. Евлампий успокоился. Ему больше не хотелось отвечать на вопросы тех женщин. И не потому, что краснел. И не потому, что стыдно. Теперь он был им благодарен. За то, что помогли ему еще раз вспомнить. Вспомнить не только о человеке, который любил его больше жизни, но и о том реальном опыте любви. Опыте не житийном, не прочитанном и не зазубренном перед проповедью. А опыте, который не только его, Евлампия, когда-то привел в церковь, но который он видел, испытал на себе и смог насладиться им, как может насладиться разве церковный, хотя бы раз в жизни испытавший неземное чувство прикосновения к Божественному.

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика