• Регистрация
МультиВход

Иерейские будни и бредни незадачливого о. Евлампия (Опопея). "Семинарские" похождения


1. Ранним морозным февральским утром московская электричка остановилась на станции Сергиев Посад. Из распахнувшихся дверей одного из вагонов, вслед за огромной, полностью упакованной сумкой, на заледенелую площадку перрона вывалился бородатый мужчина средних лет.

Но это был не пьяный бомж, выкинутый из поезда суровыми контролерами, а - наш старый знакомый о. Евлампий, тогда еще семинарист-заочник, приехавший на очередную экзаменационную сессию в Московскую Духовную Семинарию, расположенную в древних монастырских стенах Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. Подскользнувшись на заиндевелой ступеньке вагона, он упал, но тотчас же поднялся и, отряхнувшись, быстро зашагал вдоль перрона по направлению, противоположному вокзалу. Бессонная ночь, проведенная в дороге, уже оставалась в прошлом, а впереди ожидала вожделенная Лавра.
    По пути, содрогаясь от холода, незадачливый пассажир размышлял о хлопотах предстоящего дня, конечной целью которых должно было стать устройство его на постой на грядущие несколько дней. И о. Евлампия буквально разрывало от необходимости принятия какого-то из двух решений, одно из которых повелевало незамедлительно отправиться в монастырь поклониться святыням, а другое - предпринять еще кое-что. Виной всему являлась неподъемная сумка, присутствие которой на богослужении не обещало ничего утешительного, да и опыт предыдущих поездок рисовал в его воображении неприглядную картину того, как он клюет носом на литургии в переполненном людьми небольшом храме, а люди постоянно спотыкаются о его злополучную сумку.
    И, подумав, решил-таки направиться по одному из намеченных адресов, обещавшему наиболее гарантированный успех, чтобы, устроившись там  окончательно, оставить сумку и налегке появиться на службе.
    А по намеченному адресу должна была проживать некая матушка Олимпиада, как называлась она в кругу предшествовавших о. Евлампию по семинарской учебе батюшек-соотечественников, одним из которых являлся его духовник, кстати и сообщивший ему примерные координаты расположения ее дома. Уже много лет эта матушка принимала на постой паломников и священнослужителей-семинаристов, предоставляя им комнаты своего двухэтажного дома.
    Но, прибыв на означенную улицу, о. Евлампий озадачен был тем, какой из трех, подходящих под описание, домов мог принадлежать вышеупомянутой матушке. Случившийся в столь ранний час на дороге прохожий убедительно указал ему на один из них. И батюшка незамедлительно постучался в ворота. И пронзительным лаем собаки всколыхнулась тишина окружавшего дом двора. Предприняв две неудачные попытки достучаться до хозяев дома, двора и собаки, о. Евлампий подождал с десяток минут, и повторив попытку, отчетливо ощутил, что надежда добиться ответа окончательно его оставила, а вместо нее накатила сильная волна холода, вмиг оковавшая тело. Поняв, что продолжать это дело бессмысленно, он решился отправиться в монастырь. Сделав же шаг, подскользнулся и, не удержав равновесия, рухнул навзничь, увлекаемый тяжестью сумки. Простонав от внезапной боли, поднялся, но, в довершение всего, вдруг с горечью ощутил, что из позвякивающей каким-то ее содержимым сумки, сочится что-то жидкое. И, моментально сняв сумку с плеча, расстегнул молнию и сокрушенно вздохнул, обнаружив в стремительно намокавшей и тут же леденевшей сумке то, в чем боялся себя убедить. Из вдребезги разбитого термоса вытек весь чай и беспощадно разливался по тщательно уложенным вещам, включая одежду, священнические облачения и, главное, большую пачку семинарских библиотечных конспектов! Скинув намокшие варежки, красными нечувствующими руками, он выгреб из сумки липкие от сладкого стекла, и, не в силах опять застегнуть сумку, вскинул ее на плечи, и быстро, насколько позволяли одервеневшие ноги, направился в сторону Лавры.
    - Ох! Надо было сразу идти на службу! - смущенно сетовал по дороге незадачливый батюшка.
    Подойдя к воротам Лавры, расположенным в крепостной стене монастыря, он увидел, что те, которые были справа, поодаль от главных, оказались полуоткрытыми, и, юркнув в них, очутился в небольшом как бы коридоре в форме арки, в котором размещалась будка охранников. О. Евлампий знал, что по обе стороны этого коридора располагались туалеты, и уверенной поступью прошагал в тот, который был слева, предназначенный, как помнилось ему еще из предыдущих поездок, для мужчин. Переодевшись в подрясник и скуфейку, вернулся опять в коридор, где чуть не столкнулся с подкараулившим его охранником. Однако, весьма удивленно посмотрев на батюшку, тот ничего не сказал, и, развернувшись, возвратился в будку. А батюшка целеустремленно направился дальше.
    Оказалось, что за прошедшие после предыдущей сессии полгода таблички с указателями мужского и женского туалетов в этом коридоре поменялись местами, а о. Евлампию тогда как-то не пришлось еще было в этом убедиться.
    После службы отправился в семинарию, где, зарегистрировавшись, попытался было пристроиться в семинарскую гостиницу, но этого ему не позволили, пояснив, что, дескать, прибыл он не издалека, а места в гостинице предназначены лишь для студентов из подальше.
    Затем, сделав еще одну неудачную попытку познакомиться с матушкой Олимпиадой, и посетив еще пару избушек в окрестностях Лавры, одна из которых напрочь переполнена была паломниками, и другая цыганами, о. Евлампий исчерпал тем самым весь запас возможных адресов. И решил вернуться в монастырь, чтобы там кого-нибудь пораспросить.
    В монастыре ему указали на проходную в монашеский корпус, где на информационной доске обычно присутствовали объявления неких благочестивых прихожан, которые, по благословению местных духовников, в качестве послушания, охотно и недорого обеспечивали проживание как раз паломникам-священнослужителям. Из двух предоставлявшихся адресов, о. Евлампий выбрал тот, что располагался на широком проспекте около Лавры, простиравшемся вдоль всего центра города. И, в надежде, что дом где-то неподалеку, он отправился пешком. Но путь оказался неблизким, так как идти по назначенному проспекту приходилось от 150-тых до 10-тых домов. Погода на улице успела разгуляться, выглянуло солнце, и день разогревался. Разогревался же и наш батюшка, так что и куртку пришлось расстегнуть. И, если бы не сумка, то прогулка могла б оказаться приятной, но усталость и неопределенность мешали сосредоточиться. А поскольку деньги тогда у него не водились, то и не только ходить пешком ему доводилось нередко, но ходить еще и в обуви из комиссионки. И потому как обувь эта стаптывалась не им, то, стало быть, и мучился он постоянно в те годы мозолями. И так доковылял до 20-тых домов. И все обошлось бы неплохо, если б там оказались 10-тые, но, почему-то, 10-тых  не оказалось, а оказались лишь первые. Нет! Может, они и существовали! Но из всех опрошенных им там прохожих и продавцов,  никто ничего об этом не знал. А для того, чтоб болтаться вокруг да около, уже не обреталось сил. "Да и стоила ль овчинка выделки?"- помышлял разочарованный батюшка, присев передохнуть на скамейку.
    Только передохнуть ему не позволили, причиной чему, видимо, оказался выдавший священника подрясник. Тем не менее, подошедший не был пьяненьким, что обыкновенно случалось в том в городе, откуда приехал наш батюшка.  В данном же городе пьяненькие обычно не приставали. А приставшим оказался некий "духовный воин", из тех, что усердно боролись с ИНН и паспортами. И так как с собственным паспортом тот уже благополучно расправился, то об этом и захотел теперь - добросовестно и с подробностями - поведать о. Евлампию. Да и похож был подошедший скорее на инвалида, нежели на воина. Так что на вопрос, как он обходится без пенсии, рассказал, что кормится у некоего крутого, но православнейшего бизнесмена, а, стало быть, и работает у него без документов дворником.
    - А как же поступать не имеющим таких покровителей? - поинтересовался о. Евлампий.
    - А -  Бог поможет! - ответствовал духовный воин. - Бог поможет!
    Но продолжать подобный разговор батюшке не хотелось.
    А инвалид - подкинул ему адресок.
    - Бабушка старенькая, болящая, но - праведница! Девица!
    Однако обнадеженному о. Евлампию, к сожалению, некогда было тотчас же заняться поисками девицы, а необходимо было явиться на лекцию в семинарию.
    После же лекции разговорился с охранником, который посоветовал посетить некую Серафиму Ивановну, коей, кстати, и оказывалась вышеупомянутая девица. И для удобства передвижения переодевшись в мирское платье, о. Евлампий, вскинув сумку, отправился на новые поиски.
    Но, подумав, решил поначалу еще раз постучаться к матушке Олимпиаде - все-таки благословение духовника. И на этот раз хозяйка дома, двора и собаки впустила настойчивого гостя. Но это была не матушка Олимпиада. Матушка же Олимпиада являлась хозяйкой следующего дома. А хозяйка дома с собакой, разговорившись с батюшкой, почему-то вдруг принялась "настойчиво не советовать" о. Евлампию стучаться к матушке-соседке, потому что для него там "просто места не найдется", так как все места там заняли "бесноватые", а стучаться она посоветовала непременно к Серафиме Ивановне, ибо Серафима Ивановна, будучи строгой  блюстительницей благочестия, священнику всегда найдет место. После чего, усадив батюшку на стул, стала рассказывать о своем духовном отце, некоем известном архимандрите, чинно отпетом в тот день в стенах Лавры и торжественно похороненном на каком-то хорошем кладбище. (Тут батюшка припомнил, что, действительно, утром, после службы, он обратил внимание на распевавшую Трисвятое процессию, исходящую из монастыря). Помянув же почившего чайком и пообещав гостеприимной хозяйке посетить праведную девицу, о. Евлампий вышел.
    На улице вовсю вечерело. В частном секторе было уже темно, а освещаемая прожекторами Лавра тепло приманивала взгляд. И немного отдохнувшему о. Евлампию вдруг захотелось к Троице, к мощам преподобного - стоять и слушать акафист. Да и поужинать - на правах семинариста - он также вполне мог успеть. Но необходимо было идти и решать затяжную проблему. И молитвенно испросив благословения, о. Евлампий пошел. Но по пути заглянул-таки к соседке.
    Матушки Олимпиады дома не оказалось.
    - Матушка на службе. Вы можете подождать, - лаконично позволили батюшке.
    Но батюшка покамест направился дальше и постучался к проживавшей неподалеку Серафиме Ивановне.
    В старинном домике Серафимы Ивановны постучавшемуся священнику дверь открыла женщина, но то не была Серафима Ивановна, потому что Серафима Ивановна давно уже болела и дверей сама не открывала. Открывшая дверь женщина, проводив пришедшего до другой какой-то двери, оставила гостя и ушла в третью, откуда вскоре вышел пожилой бордатый мужчина и пригласил его в комнату Серафимы Ивановны. Но не сразу захотела Серафима Ивановна поприветствовать будущего постояльца, потому что занята была вниманием, устремленным на более важное. И о. Евлампий конечно догадывался, что более важным, чем чье-то присутствие, для Серафимы Ивановны являлась молитва. Молитву же читала не она, а читали два стоявших там священника, хотя, может быть, о. Евлампий и ошибался, предположив, что они священники. А важная молитва была молитвой о спасении России, тотчас же по прочтении которой чтецы, похожие на батюшек, удалились в свою комнату.
    Серафима же Ивановна сидела в кресле, больные ноги ее перемотаны были чем-то шерстяным. И, осмотрев строгим взглядом пришедшего, она уважительно его поприветствовала. Однако, не будучи многословной, и не желая задерживать гостя, попросила мужчину с бородой позвать каких-то ребят, которые вскоре и прибыли откуда-то с улицы. Этим двум улыбчивым юношам, почему-то, и было поручено проводить нового постояльца в какую-то комнату где-то в подвале. По дороге познакомились и даже разговорились, для чего пришлось постоять на каком-то дворе, располагавшемся на пути в назначенную комнату. И с таким воодушевлением юноши рассказывали гостю о замечательной бабушке, приучившей их к молитве и Евангелию - цитатами из которого, кстати, они отвечали почти на все задаваемые им батюшкой вопросы - что о. Евлампий не мог не изумиться столь поразительнейшим дарованиям Серафимы Ивановны и ее восторженных воспитанников. И даже постыдился перед самим собой за свое, по сравнению с ними, невежество. Дойдя же до места и спросив напоследок, любит ли батюшка Бога и паству, довольные ребята с ним распрощались.
    В подвальной комнатке горел свет. Кроме о. Евлампия там поселилось еще двое мужчин: молодой и в годах. На церковных они походили не очень, но батюшку встретили вежливо. Молодой оказался каким-то кочующим менеджером, временно работавшим где-то в городе, а пожилой - казаком. То, на чем полеживал казак, было похоже не то на застланную лавку, не то на какой-то тюфяк, а другой постоялец сидел на нормальной кровати. Вторая нормальная кровать стояла в углу у оконца, и больше кроватей, а так же иной какой мебели, кроме разве одной табуретки, в комнатке не было. Такая обстановка конечно же не могла устраивать батюшку, но, так как деваться было некуда, потому что и ночь приближалась, да и силы его пооставили, то до утра он решил оставаться там. На кровати лежал матрац с заправленной грязной простынью и совсем неприглядного вида подушка. А одеялом был заткнут оконный проем, откуда к тому же сифонило. Пол рядом с кроватью для нового постояльца оказался изрядно прогнившим и был безобразно продавлен.
    О. Евлампий водрузил сумку на кровать, и, присев на край матраца, огляделся. Казак читал газету. Одет он был в теплую тельняшку и в потрепанные с лампасами штаны. Все остальное его имущество покоилось вместо подушки под хозяйским затылком. А имущество соседа сосредоточилось под кроватью. Молодой человек был занят беседой с гостем, другим молодым человеком, так же находящемся в комнатке.
  - Да-а, - разочарованно посетовал батюшка, - не очень то тут уютно.
 - Точно! - поддакнул казак. И затем удивленно спросил.
 - А почему вас сюда-то пристроили? Ведь для священников же комнаты наверху!
 - Да сам ничего не могу понять, - устало ответил священник.
 И стал потихоньку укладываться. Выпросил у соседей для себя табуретку, приставил ее к стене напротив кровати, а посередине поставил сумку. Затем, усевшись на табурет, разулся и положил на кровать ноги.
 - А что ж вы не ложитесь? - спросил озадаченный поведением священника сосед помоложе.
  - Да боюсь подхватить насекомых...
  - И правильно! - снова поддакнул казак опасениям батюшки. - Тут до вас старушка какая-то ночевала.
  - А я не боюсь насекомых! - с достоинством заявил молодой сосед. - У меня есть хорошая мазь, и я везде ее с собой вожу. Никакая зараза не пристанет!
 - Да полно - не пристанет! Еще как пристанет! - не поверил соседу казак.
 Молодой же человек убежденно стоял на своем. И даже предложил драгоценную мазь священнику.
  - Ниттифор! - вдруг вмешался доселе помалкивавший гость. - Ниттифор, - отличное средство от вшей!
    И это было последнее, что услышал тем вечером, засыпая, о. Евлампий из продолжавшейся еще какое-то время беседы.
  Ночью он несколько раз просыпался. То от мышиного скрежета в подполье, то от постоянно сковывавшей, из-за неудобного положения, боли в спине и ногах, но, в основном, от холода. В полночь проснулся от света, мучительно давящего на глаза, открыв которые, оказался невольным свидетелем того, как молодой постоялец, сидя нагишом на кровати, с лихорадочным усердием натирал свое тело мазью.
    Ни свет ни заря, поспешил было о. Евлампий поскорей унести ноги, купно со всем своим скарбом, подальше от святого угла праведной девицы. Но, едва принявшись, был настигнут улыбчивыми юношами.
  - Бабушка хочет, чтоб Вы пришли... Бабушка просит у Вас прощения... Бабушка не знала, что Вы священник...
    Но убедив молодцев в том, что питает искреннейшее уважение к их замечательной бабушке и глубоко переживает из-за невозможности лично поблагодарить за драгоценнейшее ее беспокойство, несостоявшийся квартирант добавил, что очень спешит, и попросил передать ей поклон.
    Однако, надо было идти на службу, потом на завтрак в Лаврскую столовую, затем на лекции... К тому же - экзамен! Но мучительные впечатления от тревожной ночи и минувшего дня, вконец опостылевшая сумка и полнейшая неопределенность его положения настойчиво разрушали весь ритм заранее запланированного. И в горестных размышлениях над тягостными обстоятельствами, добрел он до Олимпиадиного дома.
    -  Матушка скоро выйдет, - приветливо прозвучало в ушах о. Евлампия, усевшегося на лавку перед большим кухонным деревянным столом. И, в ожидании выхода матушки, он умиротворенно грелся, наблюдая за хлопотливыми постояльцами, с усердием завершавшими приготовления к ранней трапезе.
    Матушка Олимпиада появилась откуда-то сверху, со второго этажа, из какой-то своей комнатки, в которой обыкновенно коротала недолгий досуг. А поскольку досуг был недолгим, то и комнатка не являлась большой. Зато из этой небольшой комнатки было превосходно слышно все и обо всем, что ни происходило бы в доме. Дверь в комнатку матушки помещалась в крохотном коридорчике, втиснувшемся в маленкую лестничную площадку, соединявшую между собой два коридора побольше, в которых находились двери в комнаты постояльцев. Комната справа от матушкиной располагалась вдоль одного из коридоров и далее распространялась почти по всей той стороне этажа. В этой-то большой комнате и размещала обычно матушка своих "бесноватых" гостей, то есть многочисленные группы людей, страждавших какими-то странными, непонятными для них самих и окружающих недугами, и регулярно приезжавших в Сергиев Посад из разных концов России на отчитку, то есть специальный молебен, совершаемый в одной из городских церквей, или иногда в монастырских храмах, благословленными для проведения подобного чина священниками. В другой стороне второго этажа располагались комнаты для духовенства. Внизу же размещались паломники, а также и постоянные квартиранты.
    На первый взгляд матушка Олимпиада казалась доброй, открытой и предсказуемой. Но наблюдалась в ней и чинная строгость. Эта высокая дородная женщина располагала к себе окружающих своей непринужденной общительностью и привлекательной склонностью непременно со всем соглашаться. Но при этом замечалась и некоторая нетерпимость, то есть в том смысле, что соглашалась она заранее, сразу, и как бы на всякий случай, но часто - прежде, чем собеседник договорит. А при этом еще и выказывала необычайную осведомленность, касавшуюся вопросов, случавшихся в разговорах, особенно же касательно личностей, упоминаемых в стенах ее дома.
  - Отца Нафанаила? Вашего духовника? Знаю, конечно же знаю! - ответствовала матушка на обстоятельное приветствие почтительного о. Евлампия. - И даже прекрасно помню!
    За завтраком хозяйка дома расспрашивала гостя о храме и городе, в которых он служит. Поделилась и впечатлениями от воспоминаний, кстати, связанных с упоминаемым городом. А на просьбу батюшки о постое, тотчас же убедительнейше ответила, что духовному чаду о. Нафанаила она несомненно поможет. Однако, подумав, заметила, что комната для священнослужителей у нее "застоялась" одна, и только по той лишь причине, по которой она не совсем уж подходит и батюшке, ибо платить батюшке одному за двухместную комнату будет дороговато, и потому желательно было бы где-нибудь ему подыскать себе компаньона. За сумкой же его матушка присмотреть согласилась сама. А незадачливый постоялец, прихватив документы и деньги, а также необходимое для занятий, переоблачился и отправился на поиски компаньона.
    В семинарии - на лекциях и после, во время обеда, и даже на экзамене - о. Евлампий так увлекся подыскиванием соседа, что не только не смог подобающим образом подготовить ответ по билету, но и как следует насладиться оценкой, неожиданно и с лихвой скомпенсировавшей пережитые накануне невзгоды.
    И поиски ознаменовались успехом! Компаньоном оказался о. Спиридон, иеромонах, прибывший в тот день в семинарию, и как раз из "немного поближе", чем то вышеупомянутое "подальше", столь необходимое для счастья проживания в гостинице. Находилось же это "не совсем издалека" в некоем монастыре одного из Российских губернских городов.
    О. Спиридон был сдержан, немногословен, спокоен и прост. И по внешнему виду напоминал о. Евлампию его духовника. Настоятель монастыря, где подвизался о. Спиридон, доверял ему самые ответственные послушания, в том числе эконома и казначея, возлагая тем самым на него сложнейшие и нелегкие обязанности заботиться о должном употреблении монастырского имущества, о подобающем обеспечении братии, насельников, трудников и работников, и о всем многопопечительнейшем обустройстве жизни и процветания родной обители.
  В облике, действиях и словах этого монаха и священника всецело царили любовь и молитва. И когда было необходимо, то он становился в те дни для о. Евлампия задушевнейшим собеседником и необыкновенным расскзчиком. И казалось, что единственно необходимым и обычным делом для этого человека, являлось делать и говорить лишь доброе и полезное для других. И хоть учеба ему давалась нелегко, в молитве он был неутомим. Иногда он простыми словами отвечал о. Евлампию на его духовные вопросы, рассказывая об Иисусовой и о некоем старце, своем духовнике. По утрам они вместе неуклонно ходили на раннюю Литургию, а вечерами, после ужина, бывали на молебне у преподобного.
    Этой-то встречей и этим знакомством и были вознаграждены в те дни для незадачливого о. Евлампия все его вышеперечисленные "семинарские" похождения.

    2.

  На следующей сессии, случившейся через полгода, О. Евлампий вновь был обрадован встречей с о. Спиридоном.
    После необычайно дождливого сентября "бабье лето" в тот год припозднилось, и по доброму солнечная значительная часть октября еще только вступала тогда в ту самую шикарную пору золотой осени с ее стремительным желто-красным огнем листопадов и упоительно-теплым бархотным букетом запахов, сотканным из последнего жара солнца, душистых испарений земли и первых еще, по ночам так уверенно набиравших силу, но и легко отдававших пока свои позиции днями, холодных студеных ветров.
    На этот раз о. Евлампий приготовился, и, по прибытии на станцию Сергиев Посад, куда смелее, чем в предыдущий, прямиком направился в Лавру. Отстояв службу, приложившись к мощам преподобного, быстро добежал до семинарии и, зарегестрировавшись, уверенно продолжил путь, который, хоть и не был близким, а сумка все так же тяжела, но, в конечном итоге, обещал и нечто определенное.
    Идти нужно было пешком, минуя прогоны за прогонами городских и загородных улиц частного сектора, и дальше по полю и перелескам, вплоть до самих дачных поселков, воцарившихся на живописных километрах окрестных равнин и оврагов пригорода. И даже быстрым шагом эта дорога отнимала у путника не менее часа времени. За этими-то полями и перелесками, отделявшими шум города от дачной укромной жизни, в непроницаемой тиши непроглядных ночей и взбудораженных солнцем утр суждено будет о. Евлампию провести несколько незабываемо-приятных, пронизанных последним буйством осени, октябрьских дней.
  Но пока батюшке перспектива подобного времяпровождения вовсе не представлялась безмятежной. Шутка ли? Каждый день, утром и вечером, преодолевать такое расстояние! А если дождь? А сопутствующие ему слякоть и грязь?
   "Да еще эти кролики... Ведь они же просили присмотреть за кроликами! Ой! Управлюсь ли с ними?" - размышлял незадачливый путник, напряженно уже рефлексируя, не опрометчивым ли было его  быстрое согласие на столь поначалу показавшееся заманчивым предложение пожить бесплатно в Подмосковье, на даче, на природе...
    Сердобольные прихожане, многодетная семья, бывшие москвичи, услышав о треволнениях о. Евлампия из-за жилья во время сессий, самозабвенно предложили ему пожить на их даче в окрестностях Сергиева Посада, единственном, может быть, их пристанище, не утраченном от былой когда-то  московской жизни. Отбыв там положенный летний срок, они окончательно перебирались в город, доверяя на время кроликов с их клетками и кое-где еще торчавшую из грядок капусту на попечение сиятельного гостя.
    По прибытии на место, о. Евлампий был ласково встречен многопопечительными прихожанами, оказавшимися вместе в тот день по случаю выходного. И первым из встретившихся на пороге предстал перед ним Кириллка, самый младшенький член семьи. О. Евлампий тут же припомнил конфуз, произошедший три года назад, при первом знакомстве с этим крохотным созданием, когда, только что рукоположенный во священники, он впервые вышел из алтаря с Евхаристической чашей причащать прихожан. Тогда, в числе первых причастников, и подведен был к нему едва научившийся ходить Кириллка.
    - Кирилл? - взволнованным, тревожно-напряженным голосом спросил его тогда молодой священник. - Тебя звать - Кирилл?
    Мальчонка смущенно помалкивал.
    - Кирилл? - начиная слегка раздражаться, повторил о. Евлампий свой вопрос, обращенный уже не к ребенку, а к державшему плат диакону. - Кирилл? Кирилл?
    Остроумный же дьякон, не вытерпев раздраженного тона новичка, невольно, но спокойным, едва слышным голосом, шутканул, разрядив тем самым ситуацию.
    - Не зна-а-ю, отец, - курил ли он, или не курил.
    Так и познакомился тогда о. Евлампий с Кириллкой.
    Теперь же ему было пять, он даже исповедовался, и батюшка уже считался его духовником.
  - Здравствуй, Кириллка! - радушно поприветствовал малыша пришедший. - Как поживаешь? И где остальные?
    Кириллка же насупился и конфузливо произнес, едва лишь батюшка успел к нему приблизиться.
    - Я маму не слюсался.
    И тотчас на крылечко высыпала вся ватага - двое постарше ребят и совсем уж большая девочка. За ними выплыла мать семейства - дородная симпатичная женщина лет сорока пяти. А из-за хозяйки выглядывал худощавый хозяин, так же заинтересовавшийся происшедшим.
    - Батюшка! Ба-а-тюшка! Вот и вы-ы... Благослови-и-те! - зычным голосом, широко улыбаясь, уверенно возглавила приветственную часть хозяйка.
    И члены многопопечительнейшего семейства поочереди стали брать у батюшки благословение, раскрывая, кто как может, перед гостем наилучшие побуждения. Благословился же и хозяин, и даже поцеловав руку священнослужителя, сразу, однако, и растворился в каком-то собственном, располагавшемся где-то в крохотном уголке дачи, восвояси.
    Потом Вера Ивановна, как звали хозяйку, показывала о. Евлампию свои владения: бревенчатый двухъярусный дом, обитый вагонкой, пристроенный к дому гараж, солидных размеров баню, внутри которой размещался колодец, и, наконец, открытую ветрам и солнцу, распластанную вокруг дома и бани, огороженную железным забором, пространную территорию с тропинками, грядками, туалетом и клетками с кроликами.
    В доме о. Евлампию были показаны две большие комнаты, сверху и снизу, а внизу еще кухонька да печка. Потом уигравшиеся дети, пока мама разогревала обед, учили батюшку пользоваться печкой и кормить кроликов. Неучаствовавший же во всех этих мероприятиях и копошащийся с машиной хозяин время от времени выходил из гаража и, наблюдая издалека, покуривал свои сигареты. А дети - то пытались с ним заигрывать, то снова возвращались к батюшке. И наконец созревший обед, приютив за кухонным столом всех, кроме хозяина, положил-таки начало самому главному на тот день мероприятию. А именно - задушевной беседе заботливой хозяйки с разомлевшим от еды священником на темы, разумеется, духовные. Духовные же темы, как водится, сходились на подробном перечислении житейских проблем, и, затем, обстоятельном их обсуждении. И только на сон грядущий, покормив самолично кроликов, в сопровождении Веры Ивановны, о. Евлампий поставил последнюю точку в разговоре, пообещав, что "Господь все управит". А Вера Ивановна тут же, то ли из благодарности, то ли на всякий случай, призналась.
    - А у нас убежал кролик! И, возможно, он прячется где-то под баней.
    И, в свою очередь, возблагодарил ее и о. Евлампий.
    - А-а-а... А я-то все думал, что же за игру такую придумали ваши дети, полдня не вылезавшие из под бани!
    Перед сном, растопив печку на первом этаже и соорудив ширму в одном из углов комнаты, где находилась кровать, гостеприимные хозяева уложили о. Евлампия на эту кровать, а сами расположились по остальным углам. Хозяин же отправился ночевать на второй этаж.
    - В это время года там по ночам уже холодно. Но... он привык, - объяснила Вера Ивановна, и это стало последним, что в тот день смог услышать засыпающий батюшка.
      А следующее утро было воскресным, и еще с вечера все, кроме Кириллки, сговорились поехать на службу. Правда, Александр, пятидесятилетний глава семейства и водитель старенькой четверки, после того, как отвезет семью в Лавру, сразу собирался вернуться. И планировалось, что к этому времени Кириллка уже проснется, и вместе они отправятся по грибы.
    А в Лавре о. Евлампий не удержался и истратил почти все свои деньги на книги, при этом рассудительно оправдываясь.
    - А что? Питание для семинаристов бесплатное, трехразовое, ночлег мне обеспечен. А того, что осталось, хватит на билеты домой.
    По возвращении на дачу, семейство уже настраивалось, как только все отобедают, вскоре отбыть домой, в город. Но за обедом разговор вдруг зашел про Деулино.
    - Вы, батюшка, там не бывали? - поинтересовалась общительная Вера Ивановна.
    О. Евлампий отрицательно помотал головой, и доброхотная хозяйка воодушевленно продекламировала.
    - А ведь именно там, батюшка, похоронен о. Борис! Тот самый игумен, старец, помните, что служил когда-то в нашей епархии?
    - Помню.
    О. Евлампий припомнил один эпизод. Как-то, на заре воцерковления, подошел он к духовнику.
  - Измучился, батюшка, неведением, правильно ли я крещен. И мама ничего толком сказать не хочет, говорит, что не помнит.
    - Ну, откуда же и я могу это знать, Евлампушка? - ответствовал тогда духовник. - Хотя... разве к о. Борису попробовать съездить... Он, говорят, определяет такие вещи.
    И Евлампий загорелся желанием непременно съездить. Но... маменька вдруг - неожиданно припомнила... Как только услышала, что - куда-то ехать... Тут же и вспомнила. Ну, и духовник, стало быть, не благословил.
  - А где это Деулино? - спросил Веру Ивановну о. Евлампий.
  - Да километрах в двух от Сергиева Посада... Кстати, - Вера Ивановна посмотрела на мужа, - пять минут - и мы там!
    Александр равнодушно-многозначительно повел бровями.
    - А что? - не унималась Вера Ивановна. - Батюшка! Если только пожелаете! Мы свозим вас туда, и времени это займет немного.
  На этом и сговорились. Детей решили оставить, младших на попечение старшим. И отправились.
    - А ведь это то самое место, где было заключено знаменитое Деулинское перемирие, - продолжала, по дороге, рассказывать Вера Ивановна.
    - В 1618 году, между русскими и поляками, - пояснил доселе молчавший Александр, - тогда поляки, окружившие Москву, совсем, бедолаги, оголодали.
  А в селе Деулино, на погосте Храма Нерукотворного Спаса, возвышается сень. Уже в те годы эта сень была построена над могилкой о. Бориса. Внутри сени, слева от могилки, канонный столик с Распятием. И там тогда о. Евлампий сподобился послужить Литию. О - старце. И, скорей, на Молебен была похожа эта Лития, ибо, помянув за упокой старца, молодой священник не удержался и стал вспоминать - живых. Про себя. Беззвучно. Но сердце горело надеждой, что непременно поможет старец, помолится сам в тех Обителях, где пребывает он чистой душой. Помолится за грешного иерея, за всех, кто так дорог его сердцу, и кого лихорадочно пытался вспомнить: за бедную маму, за матушку Игнатию, за Веру Ивановну и Александра с семейством и за добрейшей души Галину Тимофеевну, не оставлявшую и не оставляющую его и матушку Игнатию своими теплыми заботами. И, молясь за о. Бориса, он просил его молитв и за всех, кого не мог уже вспомнить. И утешенным и умиротворенным возвратился тогда о. Евлампий на дачу.
    Уезжая, на прощание Вера Ивановна разрешила.
  - Если вдруг найдете себе компаньона, какого-нибудь батюшку, то, пожалуйста, не стесняйтесь, живите... Тут картошка, грибы в холодильнике - Кириллка насобирал. Капуста, кстати, на грядке. Всего вам хорошего! И удачи на экзаменах!
    И, проводив семейство, остался о. Евлампий один-одинешенек.
  А ночью у кого-то случилась беда. Горела чья-то дача, и разбудившие батюшку треск огня и зарево извергались из темноты с такой силой, что, казалось, вот-вот, совсем рядом... еще минута, и накроет, и наступит конец всему. Он выбежал на улицу из прогретой печуркой комнаты, и... Холод, пронзительный ночной осенний холод мгновенно сковал его душу и тело, а обволакивающий, глубоко пронизывающий все существо запах гари настолько парализовал волю, что, едва сделав несколько шагов в туман ночи, росы и зловещего света, он рассредоточенно замер. И лишь какое-то время спустя, собравшись с силами, он лихорадочно принялся всматриваться и вслушиваться в растревоженные бушующей стихией тишину и пустоту. И только убедившись, что горит далеко, а помощь заняла свои позиции, мерцая мигалками, взрываясь моторами и разряжаясь потоками вод, окоченевший о. Евлампий, стуча зубами и содрогаясь телом, вернулся в дом. И до утра уже не смог сомкнуть глаз, невольно продолжая прислушиваться, и не в силах отогнать тревожных дум.
    А под утро начался дождь - холодный, моросящий, осенний. И навязчиво преследовал, пока о. Евлампий в темноте, пробираясь по полевой жиже, силился успеть на Братский молебен. И роились в голове беспокойные мысли.
  "И - что? Каждый день теперь так пробираться? Зачем? Зачем согласился? И как мне потом обратно тащить свою сумку... и книги? Представить страшно! Да еще этот пожар... Беспокойся теперь, трясись день и ночь за все это имущество!"
    И даже после молебна и Литургии на душе не стало спокойней.
    "Все! Пойду на вокзал, пока деньги целы... Хоть - билеты куплю... Но сначала - позвонить..."
    И он направился к Телеграфу. Он захотел заказать телефонный разговор с Верой Ивановной.
    "Позвоню... А там - как выйдет... Откажусь, может быть. Не хочу больше туда возвращаться!"
    Но от мыслей его отвлекла приставшая по дороге женщина. Она так не похожа была на всех других, постоянно просящих и пристающих вдоль стен Лавры, а походила, скорей, на учительницу. Опрятно одетая, с красивым лицом и неприкаянным взглядом, она казалась выброшенной на эту мостовую, на эти улицы, из какой-то нормальной, размеренной жизни. Она заплакала и все просила помочь ей похоронить внезапно умершую мать. Она непрестанно повторяла сумму, которой ей не хватало на оплату похоронных услуг.
    И о. Евлампий не стал звонить Вере Ивановне. Он позвонил Галине Тимофеевне.
    - О. Евла-а-мпий! Как же я рада вас слышать , - ответил радушный голос с другого конца провода. - Благословите! Как у вас дела? Как - матушка?
    - Бог благословит! Здравствуйте, Галина Тимофеевна! Матушка Игнатия, должно быть, опять в Москве. Так что это мне впору справляться у вас о ее здоровье...
    - Да? Не знаю. Она мне давно не звонила. Ну, хорошо... А вы где?
    - Я - в Лавре, на сессии... Я звоню вам с Телеграфа, из Сергиева Посада.
  - Ох! Как хорошо! Так давайте я приеду... Вы надолго там?
    - Не знаю, пока, - о. Евлампий осекся, - быть может, на несколько дней... Галина Тимофеевна! Простите за беспокойство... Тут... помощь нужна одному человеку...
    - О. Евлампий! Если я приеду через три часа, мы сможем увидеться? Я так давно вас не видела! Тогда и поговорим.
    - Конечно, если вас это не затруднит?
  - Хорошо! Тогда ждите меня у Успенского Собора через три часа. Вам будет удобно?
    - Хорошо! Хорошо, Галина Тимофеевна! Спасибо!
    На душе отлегло. И с чувством выполненного долга, о. Евлампий вышел на улицу.
  Но женщины и след простыл. И в следующий раз он увидит ее дня через три, и - сумма все будет та же, но... тогда уже для него наступит совсем другая жизнь! И даже через полгода - заглянем вперед, чтобы более не возвращаться к этой теме - он не раз еще встретит ее на той же мостовой, такой же выброшенной, но и такой же опрятно одетой учительницей, с красивым лицом и неприкаянным взором, но, все-таки, так и не похоронившей несчастную свою мать.
    Однако, пора было и честь знать... Да и три часа нужно было на что-то убить. И незадачливый доброхот решил отправиться в семинарию. Там он всецело придал себя поискам компаньона. Но, хотя и немало явилось в тот день желающих подыскать себе подходящее прибежище, никто-таки из опрошенных о. Евлампием священнослужителей-семинаристов не нашел его предложение достаточно подходящим.
  - Да ты шутишь, отец... В такую рань - в такую даль!
    И о. Евлампий окончательно приуныл.
    Тем не менее, пришло время поторапливаться на встречу. И, ознакомившись, для порядка, с расписанием лекций и экзаменов, он снова направился в Лавру.
    Галина Тимофеевна по-прежнему, как и в прошлые годы, прохаживалась по излюбленной старинными знакомыми для встреч аллее около Успенского Собора, расположенного в центре Лавры. Как всегда, она подготовилась, и в руках у нее, помимо дамской сумки, покачивались пакеты с гостинцами. Галина Тимофеевна была приятной наружности, общительной, интеллигентной темноволосой женщиной лет сорока пяти. Ее открытое, с добродушным выражением, красивое лицо всегда сияло тепло-карими, всегда по доброму смеющимися, глазами и умным, лучистым, располагающим к себе взглядом. В ее манерах присутствовала суетливость, присущая натурам многозаботливым и обходительным. Когда-то с о. Евлампием ее познакомила матушка Игнатия, и с тех пор Галина Тимофеевна стала для молодого священника добросердечным попечителем, по-матерински его опекая, и, время от времени, снабжая посылками с необходимым: одеждой, продуктами и медикаментами для больной матери.
    Встречались же они только в Лавре, на сессиях, не чаще двух раз в году, и в этот раз, как и прежде, они были рады побеседовать друг с другом за чашкой кофе и тарелкой супа в уютной небольшой трапезной для посетителей монастыря, укромно примостившейся у главных врат обители. Затем, приняв от попечительной знакомой гостинцы, состоящие, как правило, из очередной обновки, хорошего чая, сладостей и кое-каких деликатесов, благодарный подопечный проводил ее до вокзала.
    На вокзале же, в тот час, случилось то, что и послужило нам началом кульминации всей нашей истории.
    Проводив Галину Тимофеевну и находясь еще под впечатлением от только что произошедшей встречи, о. Евлампий собирался было опять дойти до семинарии, чтоб окончательно забыться от содрогавших его с утра смятений и совершенно отдаться неумолимой власти неотвратимого учебного процесса. Как вдруг - увидел... о. Спиридона! И все смятения вмиг испарились.
    Он стоял на перроне - умиротворенный и невозмутимый - и спокойно глядел  вдоль путей. Издалека его недвижная худая черная фигура казалась черточкой, сливавшейся с пунктиром шпал. И только длинная борода и полы подрясника податливо всколыхивались, подчиняясь легким порывам ветра. Да, это, конечно же, был он, отец Спиридон. Он приехал, и теперь, без всяких сомнений, все пойдет по-другому.
    - Здравствуйте, отче! - подойдя, поприветствовал его о. Евлампий.
    О. Спиридон повернулся и, ответив на братское целование, произнес.
    - Приветствую, старче Евлампие! Опять, значит, вместе?
    - Опять, стало быть! - о. Евлампий ощущал себя на седьмом небе от счастья.
    Ему нетерпелось поскорее - рассказать, пригласить, убедить.
    - Вы как - устроились уже на постой? - он напрягся и с нетерпением посмотрел на собрата.
    И, помолчав, о. Спиридон задумчиво и нерешительно ответствовал.
    - Нет, знаешь... Я... мне - человека сначала надо встретить.
    - А-а! А я было хотел вам предложить... хорошее место.
    - У матушки Олимпиады?
  - Да нет, немного подальше... Но зато отдельный дом, и совершенно бесплатно.
    - Отдельный дом? - о. Спиридон заинтересованно посмотрел на приятеля.
    - Да! Дача в пригороде... Но, в общем, не так уж и далеко. Пешком да быстрым шагом - не более часа.
    - Слушай, отец! - иеромонах многозначительно улыбнулся и как-то даже пояснел. - Отдельный дом, говоришь? И - бесплатно?
    - Да! Все так!
    - Ну-у! - о. Спиридон уже радостно заулыбался. - Отец Евлампий! Ты предлагаешь мне разом двух зайцев убить. Понимаешь... у меня сестра, монахиня... вот-вот уж должна приехать. Ее отпустили на несколько дней - по святым местам. Так там и для нее место найдется?
    - О! Еще как! - от радости о. Евлампий не мог подобрать слов. - Даже, отче, и не сомневайтесь! Уместимся все!
    На этом и порешили. И вместе стали ждать электричку с монахиней.
    Монахиня Елена  была настоящей, монастырской. И о. Евлампий ожидал увидеть в ней образ непременно высокой, худой, облаченной в черное, понурой, бледной и строгой вдовицы. Но, вопреки ожиданиям, пред ним предстало небольшого роста существо с искрящейся улыбкою в глазах и на живом, с немножко заостренными чертами, лице. И она совсем не казалась худой, хотя в ее фигуре и не наблюдалось ничего лишнего. А бледность, впрочем, едва приметная, являлась естественной. И, вообще, она была естественной, нормальной, с нормальными обликом и поведением совершенно нормального живого человека.
  - Отец Спиридон! - засуетился было о. Евлампий. - Ваша сестра, должно быть, устала с дороги. Так что, давайте я вас провожу до места, все покажу, отдохнете покамест...
    - Спасибо, дорогой, - ответил иеромонах, - но мы бы хотели сначала посетить монастырь, помолиться у преподобного...
  - Конечно, - незадачливый "гид" понимающе закивал. - Тогда договоримся, где встретимся, и во сколько... Кстати, занятия в семинарии скоро закончатся... Вы зарегистрировались?
    - Да.
    - Тогда, - деловито продолжил о. Евлампий, - пройдемся до Лавры, и я пока сбегаю в семинарию... А дальше - как пожелаете... До ужина будем дожидаться, или уж - в путь, пока засветло? У меня, кстати, вкусности всякие.
    Тут подопечный Галины Тимофеевны с удовольствием потряс пакетами перед носами спутников.
    - Хорошо-хорошо, - о. Спиридон усмехнулся в свою патриархальную бороду. - Встретимся в семинарии, мы заедем за тобой часа через два.
    - Заедете?
    - Да. У меня машинка тут...
    - Вы - на машине?!
  - Да. Настоятель нашего монастыря благословил... У меня поручение... Вот, кстати, и она, - спутники приблизились к синей пошарпанной "Оке", и о. Спиридон похлопал по корпусу своей миниатюрной колесницы.
  И только однажды это синенькое "чудо техники" подвело новоиспеченную компанию, когда на ухабистой окружной вдруг заглохло, но то, наверное, была перезагрузка, необходимая для адаптации к столь неожиданному грузу, умостившемуся в ее неподготовленное "тельце". Да и эти сельские, славящиеся своей непроходимостью, "российские дороги"... Не случайно некто засвидетельствовал: "Ох, уж наши дороги... сел за руль... и... поскакал". Но это был первый и последний случай, омрачивший нашим друзьям в те дни их ежедневный подмосковный вояж.
    - О-о! Кака-а-я шикарная баня! - прогуливаясь по территории нового пристанища и осматриваясь, не удержался от восклицания о. Спиридон.
    - А под баней еще и кролик притаился!
    И о. Евлампий поведал знакомым историю про сбежавшего кролика.
    Потом сообща приготовили ужин. Поужинав, допоздна пили хороший чай Галины Тимофеевны и - знакомились, знакомились, знакомились. А о. Спиридон, время от времени, с удовольствием подбрасывал дровишки в задорно потрескивавшую печурку. И поскольку на втором этаже ночевать уже было холодно, то спать всем пришлось рядом с печкой в одной большой комнате. Кровать за ширмой отходила теперь матушке, о. Спиридон устроился на диване, что у стены напротив, а о. Евлампий у выхода в коридор. Вечерние же молитвы читали обычно вместе.
    А по утрам о. Евлампий просыпался последним. И, обыкновенно, печка была уже натоплена, неподалеку аккуратно уложены дрова, с кухни доносился запах приготовленной картошки, а... про кроликов... временный их хозяин почти что и не вспоминал. Правда, в такие утра, занежившемуся "хозяину" молиться и завтракать приходилось одному, ибо о. Спиридон и мать Елена в это время молились у мощей преподобного в Троицком соборе Лавры на Братском молебне. После литургии иеромонах привозил сестру обратно на дачу, забирал о. Евлампия, и они снова доезжали до Лавры, где, пока о. Спиридон завтракал в трапезной для рабочих, о. Евлампий имел возможность приложиться к мощам. Затем отправлялись в семинарию. Иногда они завтракали вместе, и тогда утренняя картошка доставалась монахине. Впрочем, разок обошлись и без картошки. В то утро "хозяин" пробудился вовремя и, вспомогнув матушке покормить кроликов, а ее брату наносить дров, поехал на Братский молебен с ними. Обедали наши батюшки зачастую в академической столовой, где обедали, обычно, все семинаристы-заочники, а ужинали неизменно, уплетая жареную картошку, заботливо приготовленную матерью Еленой. И лишь раз удосужились отужинать все в той же рабочей трапезной, когда задержались на каком-то важном экзамене. Пару дней игнорировали и обед, так как в те дни экзаменов не было, и когда другие безэгзаменные семинаристы штудировали и готовились в душных аудиториях, они проводили эти часы на даче. Да и на что можно променять несколько светлых покойных дневных часов, проведенных на свежем воздухе! В пустынной тиши, под ясным, безоблачным небом, в окружении умопомрачительно-дивных по красоте осенних пейзажей, освещаемых яркими, но не обжигающими лучами. Или приятной прохладе, навеваемой легким луговым ветерком, подогретым солнцем. И там, в этом царстве осени и пьянящих ароматов земли и природы, безвозвратно отдающих последнее свое тепло, компаньоны тоже - готовились и штудировали. О. Спиридон занимался в машине с открытыми дверцами, а о. Евлампий поодаль на стульчике.
  Немало времени они проводили и в разговорах, к которым присоединялась мать Елена. Она рассказывала о. Евлампию о жизни в монастыре, единственном, пожалуй, что по настоящему наполняло ее душу. Однако, рассказывала с привычной легкостью, подчас и не без иронии, как будто речь шла о чем-то обыденном. И тем не менее, рассказы эти казались о. Евлампию занимательными. Порой, кое над чем приходилось и посмеяться, а где-то случалось и призадуматься.
  "Вот так, наверное, могла бы выглядеть та пресловутая "Монахиня N"", - прислушиваясь и присматриваясь к импровизациям матушки, припоминал отец Евлампий о недавно им прочитанной и не раз уж обсуждаемой со знакомыми книге "Дерзай, дщерь", написанной некоей таинственной монахиней.
    Заводили разговор и о духовенстве, несущем нелегкое послушание в женских монастырях. Как-то мать Елена поведала об одном, самозабвенно преданном такому служению престарелом батюшке.
  - Ну впрямь живчик! Почти круглосуточно - служит и служит, и служит... Литургии, молебны, панихиды, всенощные! И - все, что мать-игуменья ни пожелает... И молится, и молится... Глаза - горЕ, а на лице улыбка благостная.
  "Да-а, - усмехнувшись, подумал о. Евлампий, - вот находка для женской обители, и братии утешение."
    И, помолчав, решительно промолвил.
  - Да только не очень-то восторженно отзывались при мне отцы, побывавшие в этой упряжке.
    - Что есть, то есть, - с сожалением согласилась монахиня. - И это понятно... С женщинами не забалуешь, особенно когда их большинство.
  - Да и разберись тут, пожалуй, с ними, кто против кого дружит... А если уж сойдутся вместе, да - батюшке захотят удружить... О-о!
    - Ну, отче! Не все ж так мрачно! Мы, например, своих батюшек любим, и в обиду не дадим!
    - Что ж - славно! Простите, коли так.
  - Да - Бог простит! И вы простите.
  Когда же рассказывала о невзгодах, случавшихся в монастыре, и о мрачном, то мать Елена не то, чтобы роптала, а так уж, скорей, констатировала, что - всякое, дескать, бывало, и то ли еще может быть.
    А о. Спиридон наслаждался жизнью. И, порой, с восхищением поглядывая на баню, нередко подзадоривал незадачливого "хозяина".
    - Не жмись уж, о. Евлампий! Благослови хоть на следующий год опробовать.
    - Конечно! - отшучивался и компаньон. - Вот только кролика изловлю, так сразу и благословлю!
    И как-то ночью разбудил его странный звук - Хр-хр-хр-хр, - методично и зловеще раздававшийся с улицы.
    О. Евлампий вскочил с дивана и, побуждаемый вдруг нахлынувшими воспоминаниями о пожаре, мгновенно очутился на улице. На дворе было тихо, темно и холодно, но, превозмогая озноб и тревогу, батюшка замер и, притаившись, вслушивался в молчание ночи. Какие-то мгновения он слышал лишь стук собственного сердца. И тут его словно бы оглушило внезапно раздавшимися, разнесшимися по округе, перемежавшимися звуками: "Хр-чр, хр-чр! Хр-чр, хр-чр!" О. Евлампий почувствовал, как сердце в груди забилось сильнее. Но, пересилив страх, он все-таки заставил себя сдвинуться с места и медленно подкрасться к незримому источнику звуков. Как вдруг, ощутив, что вступил на грядку, отпрянул в ужасе, сквозь мрак увидев и услышав, как черный кусок темноты с пронзительным шумом взвился и тотчас уплыл, окончательно растворившись во тьме.
    Так о. Евлампий познакомился со сбежавшим кроликом!
    А наутро призывно торчавшая из грядок капуста еще красноречивей напоминала о своей покинутости безнадежно погрызанными боками.
  О. Евлампий не ведал, чему, кроме ежедневного приготовления картошки и планомерного кормления кроликов, предавалась мать Елена, когда оставалась одна. Молилась ли она большим монашеским правилом, или как-то иначе? Читала ли, просто размышляла, или обдумывала план книги, наподобие тех, что писала Монахиня N? А, быть может, и развлекаась, тупо ползая под баней в поисках пушистого беглеца? Но в тот день, когда отцы компаньоны отправлялись на свой последний и самый трудный экзамен, они, несомненно, были уверены, что матушка, непременно, будет за них молиться.
    Но на экзамене, с безысходностью наблюдая, как "головы" семинаристов "слетали" под натиском профессора, а ряды поутративших прыть остальных начинали заметно редеть, призадумались и наши дачники.
    - Не стоит рисковать, - убежденно настаивал иеромонах.
    - Не стоит, - сомнамбулически вторил ему иерей.
    - Не торопись. В следующем году наверстаем.
    О. Спиридон был спокоен, но он чувствовал смятение друга. А о. Евлампий, не слыша его увещаний, и, все глубже и завороженнее вперяясь глазами в преподавателя, бессмысленно продолжал повторять.
    - Рис-ко-вать, рис-ко-вать...
    - Оте-ец! - иеромонах попытался сделать последнюю попытку остановить начинающийся у товарища кураж. - А как же  - баня? Ты обещал...
    - Рискну! - как отрезал о. Евлампий и, стремглав сринувшись с места, виртуозно успел занять только что освободившееся место у преподавателя, перегнав неуверенно шествовавшего к этому месту семинариста.
  И то ли, в самом деле, охвативший его кураж, то ли молитвы монахини, прихожан и друзей оказались уж столь горячи, то ли снова, в очередной раз, сработала его система... Но и тогда - как, впрочем, в который раз - улыбнулась удача незадачливому нашему иерею!
  На самом же деле, о. Евлампий не разрабатывал никакой системы... Она родилась интуитивно. Наблюдая за тем, как маститые профессора, преподаватели, протоиереи и архимандриты ( мэтры, обычно, принимающие экзамены в Московской Семинарии, они же, зачастую, авторы конспектов и учебников ) реагируют на ретивые ответы уверенных в себе и неуверенное молчание неретивых, отец Евлампий безошибочно, как ему показалось, заметил, что именно молчание последних, порой, удостаивается - и снисходительных улыбок многоуважаемых мэтров, и творческой искорки в их глазах, и, вроде бы, досужих, не имеющих отношения к теме, вопросов... Но эти-то вопросы, как правило, заключают в себе самую суть, и, более конкретизируя и сосредотачивая в себе смысл предмета, а, тем самым, побуждая совопросника к менее многословному, но точному ответу, помогают ему, таким образом, яснее понять весь предмет. И поскольку в этом заключается смысл обучения, то таковым-то неуверенно молчащим, и достается, порой столь неожиданная для них удача. Тогда как первым, из вышеупомянутых ответчиков, достаются, подчас, усталые взгляды, лишенные - как творческого вдохновения, так и всякого педагогического порыва.
    Тот экзамен являлся последним из тех, что о. Евлампий должен был досдать за предыдущий курс, и он автоматически переходил в следующий из четырех "классов" семинарии. А о. Спиридон оставался в прежнем. И, таким образом, им не суждено было уже встретиться в следующем году. И не будет более в их судьбах совместных погожих деньков укромной дачной жизни. И так и не выпадет о. Евлампию возможности поймать сбежавшего кролика. А тепло приютившей последнего баньки, так и не погреет души о. Спиридона. Но то, что несомненно согреет его душу, и то, что всегда будет греть душу о. Евлампия, так это, конечно же - теплые воспоминания об их дружеских встречах, и о той маленькой светлой жизни, согретой задорно потрескивавшей печуркой, последним теплом уходящей осени и яркими, ласковыми лучами необжигающего октябрьского солнца.
    Прощаясь, иеромонах подарил о. Евлампию свою фотографию, на которой запечатлено одно из счастливых мгновений его жизни, когда в один из Пасхальных дней он служил литургию и был случайно заснят в момент чтения Евангелия на Крестном Ходе вокруг только что построенного монастырского Храма. Майское солнце играло на пасхальных красных одеждах. А на переднем плане - две могучие спины черных, как смоль, монахов-хоругвеносцев, грозных, как предостережение, но и кротко молчащих, не могущих сомкнуться и закрыть Путь тихой, блаженной, но всепроникающей Радости Светлого Воскресения, струящейся, обнимающей, вызывающей и изводящей, уязвляющей до глубины и всепрощающей до бесконечности Силою Евангельского Слова. И многие годы эта фотография, эти воинственные врата навстречу Свету, служили как бы приглашением бессильному, расслабленному о. Евлампию - не то, чтобы войти, а вползти, и не то, чтобы встать, а распластаться, в этом жестком круге, в этот накрепко сплоченный строй сурового, грозного, как предупреждение, но кротко молчащего пред Кротким Владыкой, могучего и черного, как смоль, Христова воинства.
    Но зов давно ушел, и неизвестно даже, в какой из запыленных книг забыта и фотография. Ушел, как уходят мечты, не то, чтобы несбывшиеся, скорей - несбереженные... Как умирают люди, и в памяти стирается их облик. Как ушли в былое и те, давно минувшие - незабываемые "семинарские" похождения незадачливого о. Евлампия.

 

Комментарии (2)
Светлана
206.04.2017 22:40
Yevgeniy
Спасибо.
Любимый рассказ
106.04.2017 13:21
Светлана Ветер
Это первый рассказ, что я прочла у этого автора. Он порадовал меня своей легкостью, тонким юмором и красотой природы и теплом человеческой души.
Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика