• Регистрация
МультиВход

Сказ о рабе Божием Михаиле

Подробностей жизни раба Божия Михаила, которого о. Евлампий имел удовольствие напутствовать в вечность несколько лет назад, батюшка запомнил немного. Но некоторые вспоминает с особенным интересом, а иногда и не прочь рассказать кому-либо. Естественно, не то, что услышано им на исповеди, а лишь то, что покойный и сам любил вспомнить и рассказать подчас, хотя бы и случайным знакомым.

Раб Божий Михаил, старший сержант и скромный герой Великой Отечественной, остается и поныне в памяти знавших его героем за то, что когда-то Бог сохранил его, материнская любовь и молитва сберегли, и он вернулся с войны живым и невридимым и долго жил на радость окружающим.

Начнем с того, что в довоенном деревенском детстве его, давно разметавшемся по Костромским лесам и озерам, добрая матушка нашего героя - очень ли она была набожна, или не очень, - а научила сынка молитовкам.

И вот, как-то пошел маленький Миша с друзьями по грибы и заблудился. Лет пять ему было .

- Васька, Васька! - кричит.

А Васька не откликается, и вокруг ни души. Тихо,до жути, что даже и плакать страшно. Как вдруг... кто-то дотронулся до спины. Мишка замер. Оборачивается, а там...

- Васька! Васька - ты! - обрадовался малой неожиданному появлению старшего товарища.

А Васька повернулся к нему спиной и задорно так, весело и говорит .

- А ну! Полезай на спину! Я тебя довезу.

Мишка пуще обрадовался. Запрыгнул, обнял Ваську за шею, а корзинку повесил на руку.

Мишка-то маленький, а Васька рослый, сильный - разогнался... Ан, впереди овражек. Но Васька-то не боится, бежит, бежит, и вдруг как прыгнет! Маленький наездник зажмурился, вцепился в Васькину рубаху...

"Ой! - думает. - Упадем."

Но какое там! Несутся, что ветер аж Мишкину одежду треплет. Открыл глаза Мишка... И чуть не свалился. Смотрит, а леса-то нет. Туман вокруг, а внизу верхушки деревьев...

- У-у-у, - изумился, не веря глазам своим, Мишка, - лети-и-им... Васька! Васька, летим!

И еще, и еще крепче вцепился в Ваську. Вдруг, смотрит, а - нет Васьки. И руки его держатся не за Васькину рубаху, а... за конскую гриву. И, вместо Васьки, какой-то конь его по небу куда-то тащит. А ветер с туманом по лицу так и хлещут.

"Что это? Кто это? - испугался Мишка. - Может быть это - Конек-Горбунок?"

И вспомнил сказку, что читала ему маменька.

- Мама! Мамочка! Помоги!

И вдруг, вспомнив о маме, он вспомнил о чем-то важном.

- Отче... Отче наш... иже на небеси... Отче наш... - молитва никак не вспоминалась, но Мишка молился.

Внезапно видение рассеялось, и мальчик плавно опустился вниз. Снова зажмурив глаза, он открыл их тогда, когда почувствовал под собою твердое. Открыв же глаза, увидел себя на знакомом берегу озера, откуда рукой подать уже было и до деревни.

Когда маменька провожала его на войну, то благословила образком. С этим-то образком у сердца в гимностерочке, с нательным крестиком на шее и с любезными сердцу молитовками отправился рядовой Михаил на фронт.

На фронте, за смекалистость и покладистый нрав сделали его командиром. И приказали строго настрого, чтоб у всех подчиненных ему солдатов проверял, нет ли у них религиозных предрассудков: крестиков, образков, ладанок и всего такого. Он проверял, но наказывать - не наказывал, потому как и сам из того же теста.

Как-то бежал он в атаку... Как положено, с автоматом. Вокруг стрельба, крики, люди так и падают замертво. Вдруг, видит, на скамеечке батюшка с крестом.

"Ну, - думает, - фриц переодетый."

Вскинул автомат, прицелился.

"Не я его, так он - меня."

А батюшка-то встал, крестом благословил бойца и рукой показывает: "Беги, - дескать, - беги, все нормально будет."

Побежал Михаил... Однако, оглянулся.

"Ан, он меня - сзади?"

А батюшки-то и нет. И лавочка тоже куда-то исчезла.

"Да и откуда им здесь взяться?" - подумал Михаил. И никто, кроме него, их не видел. У мертвых не спросишь. А в живых немного тогда осталось.

А еще - форсировали как-то большую реку. С того берега из пулеметов поливали хлеще дождя. Ох, уж и вспоминал Михаил маменькины-то молитовки, когда по дну реки - по трупам да по затопленной технике - пробирался. Хлебнул тогда холодной водицы с кровушкой. Вынырнет на секундочку - воздуху-то вдохнуть - и опять на дно. А пули так и свистят, так и булькают совсем рядом.

Из ста человек их роты шестнадцать лишь добрались до того берега.

Еще вот - ехали как-то на танках по дороге, вымощенной трупами.

А однажды - вот случай так случай!

Послали Михаила на задание. И попал он в плен. Пока в плену был, получила его матушка похоронку... То есть, и не то, чтобы похоронку... В общем, пропал без вести и все такое.

Бежал Михаил из плена и раненый добрался до своих. В госпитале попросил товарища с соседней койки родным письмецо написать, что жив, дескать, здоров, и ладно. А время-то, понятно, какое... Да командир - человек был, не стал ломать судьбу фартового соратника. Ну и поспособствовал, стало быть, документики чистые выправить.И, вместо какой-нибудь там штрафной роты, отправился Михаил в отпуск. А в отпуске - зима, и никаких автобусов. С трудом добрался до родной земли. Ночь, поле, ни дорог, ни тропок, сплошная снежная пустыня. И сквозь сугробы по колено, по старой памяти, пробирался он до ближайшей скирды.

"На санях за сеном ездят, - рассуждал путник, - по санному-то следу и дойду до деревни."

Вдруг, видит, два огонька у скирды, нацелились, пялятся на него неподвижно фосфорными точками. И жутковато как-то...

- Лиса, али кто?

Достал пистолетик, стрельнул. И, откуда ни возьмись, огонечков стало столько, что и не счесть. И поле как будто ожило и зашуршало, захрипело всеми своими сугробами. И со всех сторон начали окружать эти фосфорные огоньки нашего незадачливого героя.

"Ой! Волки, - смекнул, наконец, Михаил, и почувствовал, как волосы на голове у него вздыбились, что приподняло фуражку. И, наверное, никогда ему так не было страшно. Тут, кстати, вспомнились ему рассказы односельчан, что волки обычно сначала на шею кидаются. Взгромоздил он одной рукой чемоданчик на плечи, а другой - пистолетиком отстреливается. И, конечно, все молитовки-то маменькины здесь разом и припомнились.

Так и добирался до деревни.

А в деревне темно. Лишь в избе одной - ту-у-скло-тускло светится из окошка. Подошел к избушке, а там вечеринка: гармонь играет, и - смех молодецкий.

"У! Гуляет молодежь, - позавидовал старший сержант. - А! После наведаюсь! Сейчас же, перво наперво - к маме."

А мамина-то изба совсем рядышком с "вечеринкой" темнеется. Подошел Михаил, постучался, и слышит, зашуршало там и громыхнуло тяжелыми ставнями.

- Кто? - глухо, старческим, еле слышным, голоском прозвучало по ту сторону двери.

- Матушка! Маменька! Это я, сынок ваш Миша!

- Ой! Да что ж вы меня обманываете! - горестно восклицал любезный матушкин голос. - Моего Мишеньки вороны и косточки все давно уже растаскали! Нет моего Мишеньки!

- Да - что вы, матушка! Это я! Я жив! Я ж писал вам...

- Ой! Не мучьте бедную женщину! И письмо то не Мишенькиною рукою написано! Зачем, зачем вы меня обманываете? Грех смеяться над горем матери!

Что делать! Потоптался, потоптался незадачливый сын у закрытой двери. Затем пробрался к окну и уселся на чемоданчик. Вдруг, видит, маменькино-то лицо прильнуло к окошечку и смотрит, смотрит так на него. И тут - загромыхало, зашумело в избе. Загорелся огонек в окошечке.

"Ну! Узнала!" - облегченно вздохнул горе-Мишенька, кинулся навстречу выпорхнувшей из вмиг открывшейся двери матушке и закрутил, завертел ее, словно курочку, в могучих своих объятиях.

Услышав же, что сестрица его любимая на вечеринке гуляет, отправился и сам туда.

А в доме том сумрачно. Одна лишь керосинка на все комнаты. И сегодня хозяева этой избы счастливчики. Ведь керосина на все избы не напасешься. Вот и пришли вскладчину - кто с керосином, кто с корочкой заплесневшей, а кто и с водицей настоящей, колодезной, потому как и мороз не всегда на нашей стороне. А веселье с гармоникой - оно того стоит. "Голод не тетка", как водится, а супротив всех-то, да еще молодых и веселых, ему труднее всего справиться.

Вошел Михаил бравым гвардейцем. Шинельку в сенях скинул, а с фуражкой-то погодил. Потому, чует, не признает его что-то любезная сердцу компания. Решил подыграть.

- Почекайтэ трошки! - командным, во весь голос, манером продекламировал вошедший полюбившуюся ему на фронте фразу.

И примолкла гармоника. И повскакивали девки с коленок ребят, а ребята привстали с единственной, что уцелела за последние зимы, лавки. Потому как не пристало парням сидеть на девчачьих коленках, а - не все ж с голодухи-то танцевать... Посидеть-то да побалагурить и всем охота.

А бравый гвардеец - с медалями и с орденом - пустился по кругу здороваться.

- Здравствуйте вам, Наталья Сергевна, - поприветствовал первую знакомую. - И - вам, и - вам, и - вам, здравствуйте.

И всех по именам кличет.

- И тебе, Петенька, привет... Вырос-то как, возмужал!

- Здравствуй и ты! - отвечают. - А кто такой будешь? И откуда нас знаешь?

- Почему ты нас знаешь, а мы тебя нет?

- Слушай, а не ты ли там стрелял? - поглазев на кобуру военного, взбудораженно воскликнул какой-то мальчуган.

И Михаил рассказал им про случай с волками. А затем уж и захотел поставить над всем точку.

- Ну, ладно, ребят, притворяться! Неужто дружка вашего Мишку не признали?

- Да и какой ты Мишка?

- И не похож совсем...

- Да ты, хошь и при погонах, и с орденами, - напрягся кто-то из молодцев, - да только не смейся над тем, чего не стоишь...

- Да! Вот именно! - подхватил товарищ молодца.

- Да погодите вы, - успокоила молодцев Наталья Сергевна, - надо разобраться... Может, он тоже Мишка... Да только нет у нас в друзьях другого Мишки... А нашего - и в живых давно нет...

- Да с чего же вы взяли, что нет меня в живых? - совсем не удивился и нисколько не рассердился Мишка. - А ну ка! Почекайтэ трошки! Где моя сестрица? Она-то уж признает любимого братца...

- Да вы и говорите-то не по нашему! - продолжала недоумевать Наталья Сергевна.

А сестрица уже сидела на лавке и не знала, что ей делать - пригорюниться иль отбрехаться от наглеца.

Компания же расступилась, и Михаил, подойдя к озадаченной девушке, привычным и плавным движением запрыгнул к ней на коленки и поцеловал

в лоб. Девица же не растерялась и, порешив-таки отбрехаться, возьми да и промолви.

- А вот у меня фотокарточка, - достала откуда-то фотографию. - Давай по медалям считать. Сойдется, то - брат ты мне, а не сойдется - пеняй на себя!

Сравнили. Сошлось. Приблизили керосинку к лицу, сорвали-таки фуражку... И вот тогда и узнали все. И, когда узнали, то и заиграла опять гармоника. И обнимались тут, и целовались, и радовались. И уж ради этого - побежали по домам кто за чем. Ну и, конечно, погуляли тогда на славу!

И немало похожих случаев происходило в жизни нашего героя. Но то, о чем вспомнил, о. Евлампий нам рассказал - что-то, что припомнилось, со слов самого почившего, а в основном, со слов ныне здравствующей его вдовы.

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика