• Регистрация
МультиВход

Подколесин

Сережа с Юленькой поженились не сразу. Они договорились, что свершиться этому не раньше, чем Сережа окончит семинарию. К тому же, он решил рискнуть и поступил на дневное отделение.

Конечно, можно было бы и на заочное, на чем настаивал, к примеру, духовник, ведавший об особенностях его семейного положения (достаточно зрелый возраст, отсутствие материальной поддержки и необходимость заботиться о больной матери) и потому не советовавший ему бросать работу. Тем более, что и настоятель готов был предоставить молодому прихожанину необходимую характеристику и даже приглашал сменить место работы на более подходящую и весьма для него рекомендованную - небезвозмездно выполнять приходские послушания. Но покамест прихожанин решил попробовать на дневном, слишком понадеявшись на сбережения, что успел поднакопить за несколько лет самостоятельного труда, и на собственные целеустремленность и бережливость.

   Семинария располагалась в родном Сережином городе. Но жить на первых порах приходилось не дома, что и предписано уставом закрытого учебного заведения. А Юленька, хоть и пыталась искать там встреч, но в этом необходимости не было, потому что видеться им вполне удавалось за пределами семинарской территории. Да и некоторые сокурсники Сережи, подтрунивая над товарищем за неказистость и кажущуюся им странность его подружки, подчас даже и напористо, пытались приступать к нему с советами не связываться с ней вовсе. Оттого Сереже вскоре стала ненавистной жизнь в этих стенах и по этим сковывавшим и возмущавшим его порядкам. Ведь приходилось все реже навещать больную мать, с которой он был связан обязательствами - из-за коих и в армию-то его не взяли - потому как уже много лет она состояла на инвалидности и считалась у него на иждивении. Почему и отношения у нее с сыном стремительно обострялись. И деньги, хоть и постепенно, но заметно убывали. К тому же, ситуация усложнялась тем, что начальство склонялось призвать его к иподиаконскому послушанию, а это означало, что к начавшимся уже со второго года обучения и все более напряженней ощущавшимся трудностям не очень успевающего семинариста могли прибавиться довольно тягостные обязанности: почти ежедневное участие в многочасовых архиерейских богослужениях, включая длительную к ним подготовку, уборку, что требовало бы немало времени и что, соответственно, сказывалось бы на и так уж, мягко выражаясь, неспокойных отношениях с матерью. Да и на общении с Юленькой такое неудобство не могло не отразиться. И виной всему оказывались лишь выдающаяся внешность высокого статного красавца да подходящие для чтеца голосовые данные. И понятно, что такая перспектива конечно его не устраивала. И он порядком приуныл. Как вдруг в одночасье все изменилось. Его просто вызвали к ректору и как-то слишком даже элементарно перевели на заочное обучение. Причиной послужила беспокойная матушка. Она прямиком явилась к ректору и о чем-то с ним поговорила. Ректор созвонился с настоятелем, и вместе они каким-то образом согласовали это с епархиальным начальством. И вот Сережа превращается в заочника и незатейливо становится послушником в родном приходе. Живет он уже дома и появляется в семинарии лишь на время экзаменационных сессий. В результате все довольны. А Юленька и подавно.

   На приходе, за время отсутствия Сережи, появилась новая певчая. Девушка из церковной семьи. Отец, правда, ушел - потому ли, что, или наоборот, но, в общем - это как-то увязалось с тем, что мама впоследствии стала монахиней. А девушка вдруг, а может вовсе и не вдруг, но тоже захотела стать монахиней. И почти уже все было к этому подготовлено... Нет, не то, о чем подумал бы, может быть, какой-нибудь опытный читатель-христианин пост-советской закалки! Тогда - ну, скажем, в девяностые - такая подготовка для кого-то (чаще, для особы, вышедшей на пенсию), казалось бы, могла исчерпываться чем-то вроде приобретения комплекта из подрясника, апостольника, четок, клобука и мантии... Хотя, это, впрочем, о внешнем. Не станем обижать тогдашних (да и сегодняшних) тайных и явных подвижниц. Монашеских правил, послушаний, кучи приобретенных на этой ниве болезней да воза скорбей от деток и правнуков у них никто не отнимет. Да на таких наша церковь и держится! Теперь же "укомлектованность" совсем иная. Здесь, помимо родительского согласия, имелось и что посерьезней. И не только то, что - старец-де благословил... Конечно, благословил! Но здесь встал щемящий вопрос о призвании. И на него все давно уже дали последний и громкий ответ.

   И вот наш Сережа... Как только увидел... И что такого он мог в ней увидеть? Но стоило лишь увидеть, так сразу и пал... Нет, даже и не подумайте, будто что-то там было. Да и что особенного, что влюбился - в последний раз что-ли, по крайней мере, точно, что не первый... Особенно, когда воцерковлялся... Да на длинных-то и непонятных службах... Только в певчих и влюблялся! Но никто об этом даже не догадывался. Разве кто из тех певчих - такие глаза не пропустишь! Но дальше гляделок ничего не доходило. Со своими-то переживаниями Сережа справлялся умело. Да и мама всегда зорко стояла на страже сыновних чувств. Когда же в его жизни появилась Юленька, то это и вовсе утратило смысл. В последний, помнится, раз даже рассказал обо всем Юленьке. Да, впрочем, кажется и всегда рассказывал. Казалось, что так честней. Да и рассказывал-то, сам над собой посмеиваясь. Юленька, впрочем, выслушивала спокойно. Кто знает - оно ей, может, и по нутру - такая прозрачность? Правда, здесь он готов был уступить о. Евлампию. Тот о себе все до капельки разбалтывает! Ну, и ладно - два сапога пара! В искренность же слов своего друга Юленька верила всегда.

   Но в этот раз - чего-то из ряда вон. И почти накануне-то свадьбы! Впрочем, свадьба - громко сказано: назначили день росписи, уговорились посидеть по-тихому, даже Юленькины родственники ничего в толк не взяли. И вдруг влюбился. И в кого - в монашку! Эх, и помучался же тогда наш жених... На неделю хватило терзаний да смятений. Конечно, если это можно так назвать. С одной стороны, она, чужая, вроде бы - добра ль, умна - не важно. Здесь вот стоит, и никого кроме нее и нет. Взглянуть - нет сил. И стыдно, и так хочется. И после службы - до утра не видеть бы, не слышать никого. А утром все по новой. Потом до вечерней. Он даже ночевать остался на приходе, под благовидным предлогом, чтоб разглядеть. На стенде, за притвором, у дверей - фотография, с архиерейской, с праздника. На фотографии, на заднем плане она. Полночи раздраженно разглядывал - далеко. На следующий день смотался домой за камерой. Тайком перефотографировал. И после ночью обрезал на компе, увеличивал - тщетно. Потом догадался пофоткать прихожан, а подшумок и её. С субботы же на воскресенье почти до утра смотрел на монитор, сравнивал с Юленькой. А под утро, спохватившись, начал лихорадочно печатать то, что обещал прихожанам... Это важно - между прихожанами, и ей вручить. Не все допечатал, уснул, проспал. Потом - такси на последние, опоздал на службу, на службе сказались бессонные ночи, ошибся раз, другой, нарвался на серьезное замечание. Затем поклоны, как мальчишке. И вдруг истерика (всегда неожиданно: при всех, при младших алтарниках). Конечно, все от помыслов. Вот тут-то, со слезами горечи, и замаячило с другой стороны: Юленька, мама. А с ними спасательный круг: "Зачем? - А как же? - Что же я?!" И, наконец, все хорошенько обдумав, взвесив за и против, потихоньку начал успокаиваться. Но все ж решил наведаться к о. Евлампию. По пути, заглянул по привычке в Юленькино гнездышко. Дома ее не оказалось, и он зачем-то, позабыв о конечном пункте, отправился на поиски невесты. Нашел в Богословском институте. Она училась на вечернем. Да как училась-то? Осваивала богословскую мудрость, самозабвенно помогая каким-то батюшкам и матушкам решать какие-то проблемы, вроде и навязываемые ей, из лучших побуждений, благочестивейшей администрацией; да только и здесь вопрос, кто кому и что навязывал. Пожалуй, администрация, скорее, снисходила, нежели особенно нуждалась в суетливой помощи предприимчивой девушки, как будто бы и в самом деле обладавшей организаторскими способностями. Правда, в этот раз девушка со способностями не бегала, по обыкновению, по разным кабинетам да аудиториям, а чинно сидела в одной из них и добросовестно слушала лекцию. Зайдя в аудиторию и присев поодаль, сзади Юленьки, Сережа решил подождать окончания занятия. А Юленька, видимо, внимательно слушала и не почувствовала сверлящего взгляда, который из настойчивого все более становился тревожным. И вновь оказалась виновата... злосчастная Юленькина шея. Прическа, прекрасные волосы, одежда, впрочем, могли претендовать на какую-то женственность, о которой Сережа, пожалуй, и грезил. Но стоило подруге чуть в сторону метнуться головой, а локонам предательски сдвинуться, обнажив худую Юленькину шею, как Сережа невольно поморщился. И снова машинально очутившись в коридоре, он принялся ходить взад вперед. Потом, внезапно вспомнив, куда и зачем направлялся, он стремительно последовал к выходу.

   По пути, гонял мысли.

   "Что же я, в самом деле! Хорошо, что она не заметила... - перебив внезапно мысль, Сережа судорожно ухмыльнулся, что-то припомнив, порывисто повернул голову, как бы от кого отаворачиваясь, и оттого повернувшись резко всем корпусом, встал как вкопанный и завершил, - ничего, кажется, не заметила... Никто ничего не заметил."

   С минуту стоял, пытаясь сосредоточиться. Мешало припомнившееся. То, о чем неприятно было вспомнить. Что-то совсем свежее, невыболевшее. Всплыло в памяти вчерашнее происшествие. Сережа невольно рукой закрыл глаза. Ему вновь стало стыдно: за истерику, за наваждение прошедшей недели, за глупое мальчишество. Мелькнуло, вспыхнуло и придавило щемящим чувством вины перед Юленькой. Но это и успокоило: "Ну и ладно, и хорошо." Вдруг представились какие-то песчаные берега. Сыпучие, плавучие, зловещие пески. И в их глубине постепенно исчезал, все отдаляясь, проваливаясь и растворяясь, фантомный образ "монахини". Он уже не казался таким милым. А мифический берег воображаемого моря - таким солнечным и безмятежным. И вся романтичность мысленного пейзажа рассеялась, как мираж, уступая место смертоносности заболоченной перспективы. Сережа встрепенулся и даже вслух скаламбурил.

   - Вот так за неловкостью ситуации оживает неброскость бытия.

   Отогнав мысли, продолжил путь. Но, впрочем, не заметил, как пошел не в ту сторону. А когда опомнился, пришлось-таки поплутать, чтобы выйти на нужную дорогу.

О. Евлампий служил не в том приходе, в котором молился и теперь уже числился послушником Сережа. И поэтому видеться с ним удавалось не так уж часто. В основном, на буднях, во время, или после вечернего богослужения. Молодой человек всегда дожидался окончания исповеди и последним подходил к батюшке. Впрочем, нередко, сам же батюшка и подходил, и тогда они либо усаживались на лавочку в храме, либо, если позволяла погода, выходили на улицу и прогуливались по прихрамовой территории. Правда, это лишь в случае, когда у священника наблюдалось хорошее настроение. Ежели он выглядел усталым, или раздраженным, то встреча ограничивалась коротким разговором, внешне похожим на обычную исповедь. В этот же раз, Сережа оказался невольным свидетелем весьма неприглядной сцены, когда о. Евлампий с выпученными глазами, достаточно долго, попеременно оправдываясь и нехотя успокаиваясь, поругивал какую-то пожилую "служительницу", одной рукой потрясывая кадилом, а пальцем другой размашисто указывая то по сторонам, то на кадило, опасно маневрирующее в сантиметре от колонны. Поодаль от панихидного столика, рядом с которым происходила неприятная сцена, стояли, понурив головы, люди. Остальные же люди, к приходу Сережи, почти успели выйти из храма. В храме было надымлено от кадильницы, пахло ладаном, и лишь слышно было эхом раздающееся бубнение священника. Но что самое возмутительно интересное, так это то, что, с трудом закончив свое "наставление", о. Елампий с горящим воспаленными глазами взором и показной сосредоточенностью, нарочито громким, некстати срывающимся, с невольными повизгиваниями, голосом - продолжил что-то чинно восклицать. При этом, судорожно, порывистыми движениями, принялся махать кадилом. Наметанным взглядом, Сережа смекнул: "Панихида... Н-нет - отпевание... Заочное."

Закончив служить, о. Евлампий смущенно, с подчеркнутой вежливостью пропел оставшимся какое-то напутствие. И устало, потупив глаза, побрел было к алтарю. Но тут же вернулся и порывисто обратился к хлопочущей у столика "служительнице". И с красным виноватым лицом с минуту извинялся перед обиженной бабушкой. Но смиренная бабушка, не выдержав подобного обращения, в свою очередь покраснела и тоже принялась извиняться. Обменявшись же напоследок волшебным "простите", раскланялись друг перед дружкой и метнулись каждый в свою сторону: бабушка чуть ли не плача от смущения, а батюшка даже слегка воодушевившись. Увидев Сережу, спросил.

- А! Привет! Ты на исповедь?

   - Не знаю, - замялся молодой человек.

   - Ладно. Подожди.

   О. Евлампий, ускорив шаг, почти добежал до алтаря и, уткнувшись в алтарную дверь, скрылся. Далее, из алтаря какое-то время доносились похлопывания дверцами шкафов. Потом все замолкло и на несколько минут в храме воцарилась тишина. Заглянул с улицы сторож, но, завидев Сережу, привычно кивнул ему и снова вышел. Открылась боковая алтарная дверь и оттуда выглянул батюшка, но уже без облачений, в подряснике. Заметив Сережу, вдруг замер, как будто что-то припомнив, но, недолго подумав, засуетился, то исчезая, то вновь появляясь, и начал что-то издалека выкрикивать. Затем, раздраженно махнув рукой, быстро направился к молодому человеку. Подойдя поближе, уже спокойно, просительным тоном начал.

- Прости... Ты исповедоваться? Или просто... поговорить?

Сереже стало неловко оттого, что он оказался не вовремя. Но всеже он ответил достаточно уверенно.

   - Хотелось поговорить. Но можно и после когда-нибудь.

   - Хорошо. Ну и ладно, - о. Евлампий попытался улыбнуться.

   Затем внимательно взглянул на парня.

   - Что-то случилось?

   - Да так... - Сережа отвел глаза в сторону.

   Священник задумчиво посмотрел себе под ноги.

   - Знаешь! - батюшка оживился. - А давай-ка, пошли ко мне. Я тебя чаем напою... Кстати, ты голоден, наверное! Я сейчас - к Тамаре Викторовне!

   Батюшка снова засуетился.

   - Сейчас я ей позвоню.

   Он метнулся было к алтарю, но, спохватившись, торопливо начал копошиться в карманах подрясника. Достав мобильник, набрал кого-то. Приставив телефон к уху, через секунду заулыбался.

   - Что вас так развеселило, Тамара Викторовна?.. Да, я тоже счастлив вас снова услышать. И не только услышать... Да все уже... Скоро-скоро! Кстати, я не один... Вы не возражаете?.. Сережа... Нет...

   О. Евлампий выразительно взглянул на молодого человека.

   - Без Юленьки... Хорошо... Спасибо... Мы уже едем.

   Батюшка убрал телефон и продолжил, обращаясь к Сереже.

   - Решено! Пойдем в гости..

   - Да я не... - начал было смущаться Сережа.

   - Мы ненадолго, - перебил о. Евлампий. - Я тебя после на такси отправлю. Ты подожди немного, я переоденусь... Кстати, и поговорим.

   О. Евлампий переоделся в мирскую одежду. Позвонив сторожу и предупредив его, что уходит, пригласил Сережу идти.

   - Тут неподалеку. Доедем на маршрутке. А машину оставлю, сэкономлю на стоянке.

   Однако, довольно долго простояли на остановке, по пути до которой шли молча. Молчание нарушил батюшка, начав вдруг сокрушаться по поводу недавнего инцидента в храме.

   - Вот как бывает. Заведешься вдруг, и трудно остановиться. Потом весь день покоя нет. Как за рулем, когда нарушишь правила.

   Потом начал оправдываться.

   - Попросил бабушку последить, чтобы люди не лезли под кадило... Проход узкий... Но все почему-то так и норовят именно там проскочить. Каждый раз, кого-нибудь да зацепишь. То уголь на пол высыпится... Однажды ребенка ошпарил... Так неудобно! Ну да ладно. - Сделанного не исправишь. Надо себя держать в руках.

   Сережа слушал. А о. Евлампий, помолчав, внезапно спросил.

   - Ну, говори. С чем пожаловал?

   На остановке попутчики оказались одни. Уже смеркалось. Последнее тепло сентябрьских дней по вечерам уже заметно уступало воцарявшемуся осеннему холоду. И, неожиданно для себя, Сережа спокойно все выложил. Он утомился за день. И даже как-то вдруг бессмысленной и глупой ему в этот час показалась вся эта история про влюбленность в монахиню. И уже не было ни стыдно, ни тревожно. Какая-то опустошенность, и только. Мысли более не путались по поводу недавней горечи из-за Юленькиной шеи и неминуемой близости поруганной, запятнанной свадьбы. А все чаще концентрировались на том, что уже поздно, и пора бы домой, и мама там, должно быть, переживает, а завтра на службу, и к учебе в семинарии ничего не подготовлено, и вообще... Но рассказал довольно подробно. Батюшка же выслушал все серьезно. И снова повисло молчание. А маршрутка не ехала и не ехала. И тут о. Евлампий, звонко прищелкнув языком, ехидненько так заулыбался.

   - Эх, Сережа! - начал он, мечтательно поглядывая на небо. - Я, помнится, тоже влюблялся в певчих. Как-то, уже священником, рассказывал отцу Нафанаилу о чувствах, некогда воспылавших во мне к его тогдашней регентше. А он возьми да и скажи. Дурак, говорит... Такой бы кадр был!

   О. Евлампий сжал руку в кулак, большим пальцем изобразил ответ духовника и стал было развивать народившуюся тему.

   - Сразу б можно было ставить настоятелем на приличный сельский приход. Жена - и хор, и регент в одном лице.

   Тут у Сережи загудело в кармане рубашки и засверкало сквозь ткань синими огоньками. Гудело и сверкало столь настойчиво, что пришлось-таки расстегнуть пуговицу на кармане. Молодой человек достал телефон. Не нужно было и гадать, кто звонил. Но Сережа даже испытал легкость от того, что звонила не Юленька. И чувство предвкушения выхода из подвешенного состояния придало ему сил. Он уже определенно знал, чем закончится этот вечер. И не нужно будет зачем-то ехать в какие-то гости. Взглянув вопросительно на священника, он, впрочем, машинально нажал на кнопку вызова. Священник снисходительно кивнул, и Сережа приставил телефон к уху.

   - Да, мама... Стою на остановке... Скоро приеду.

   - Ты только матери ничего не рассказывай, - серьезно промолвил о. Евлампий. - И Юленьке тоже... Или успел уже?

   - Нет.

   - Ну и ладно.

   Из-за поворота показалась маршрутка. О. Евлампий, вдруг что-то припомнив, настойчиво и наскоро принялся говорить.

   - С монахинями не связывайся. Привыкай лучше к Юленькиной шее... Прости, шучу... Твоя маршрутка?

   - Она пока еще не монахиня... Да, моя...

   Автомобиль остановился, и Сережа торопливо сложил руки под благословение. Священник, благословив молодого человека, напоследок скороговоркой процедил с усмешкой.

   - Прости, но монашество для некоторых православных женщин - почти диагноз...

   Автоматическая дверь открылась, и Сережа, втиснувшись в переполненный салон маршрутки, успел выкрикнуть последнее "простите".

 - Пока! - о. Евлампий приветливо помахал вдогонку рукой.

   Затем ухмыльнулся себе и уже - задумчиво.

   - Хм, Подколесин!

   Дома Сережа встретился с Юленькой. Она пришла незадолго перед его приходом и ждала его. Поэтому и мама, услышав, что он пришел, не вышла, а продолжала в своей комнате смотреть телевизор.

   Юленька была в той одежде, в какой Сережа видел ее сегодня в институте. Однако, почему-то она не сняла с головы платка, который оказался повязанным на ней точно так же, как в тот день, когда они познакомились. Девушка сидела за столом в комнате, смежной с Сережиной. Увидев вошедшего друга, она тотчас встала, как будто встрепенувшись, и, удивленно взглянув на Сережу, инстинктивно вскинула руку, как делала почти всегда, когда на улице, перед свиданием, или при неожиданной встрече, впервые замечала издалека его приближение. Это был один из сугубо ее жестов. И хоть ничего похожего Сережа, до знакомства с Юленькой, ни у кого не наблюдал, но тем не менее, всякий раз невольно ловил себя на мысли, пробуждающей воспоминание о чем-то виденном когда-то, где-то, может быть по телевизору, или во сне, иль явно пережитом, но забытом. А от ощущения какой-то правильной уместности и значимости такого и подобных ему жестов, всегда становилось уютней. Юленька, видимо, задремала и поэтому так удивилась, когда вошел Сережа. Но ей ли, а не Сереже, стоило удивляться? Однако он не удивился столь ставшему привычным за годы их дружбы обстоятельству. Ведь они давно уже перестали договариваться о встречах. Потому что и так встречались постоянно, повсеместно, даже на улице, и вроде бы совсем неожиданно, но только встречи эти неожиданными им вовсе не казались.

   Поприветствовав Сережу, Юленька небрежно обмолвилась.

   - А я видела тебя сегодня. И думала, что ты меня подождешь.

   - Когда ты меня видела? - с недоумением спросил Сережа.

   - В институте. Я видела как ты выходил из аудитории. Но, когда я вышла, тебя уже не было.

   Немного помолчав, Юленька продолжила.

   - Ты, наверное, заходил по какому-то делу?

   Сережа нахмурился от неожиданного вопроса, но тотчас ответил.

   - Да нет... Так... Мимо проходил. Зашел было к тебе... Впрочем, торопился. Да и тебя не хотел беспокоить. Я думал, что ты меня не заметила.

   Он подошел к подруге. Обняв ее, почувствовал приятный запах уличной свежести, исходящий от ее платка. Затем улыбнулся, обрадовавшись возможности перевести тему разговора. Но только захотел сказать, как девушка, прильнув к нему, заговорила сама.

   - А я подумала, что, может быть, ты меня искал...

   Вдруг сделала глубокий вдох носом и, крепче прижавшись к другу, ласково продолжила.

   - От тебя пахнет улицей. Так приятно.

   Сережа даже не успел удивиться. Бережно погладив подругу руками поверх платка, по плечам, по спине, он осторожно высвободил ее тельце из объятий и, продолжая поглаживать ее предплечья, затем локти, ласково взял ее за руки и сделал шаг назад. Он посмотрел на ее разрумянившееся лицо, обрамленное невольно выпущенными из-под ослабившихся краев платка локонами. На то, каким искренним счастьем лучились ее широко раскрытые глаза. И вдруг произнес.

   - Я тебя люблю.

   В ответ Юленька порывисто обняла Сережу за талию и ткнулась лицом в его грудь. Сережа снова крепко сомкнул объятия.

   Молчание нарушила Юленька. Неровным голосом, как бы задыхаясь, она словно выдохнула.

   - Ты говоришь мне это второй раз.

   - Да? - Сережа голосом изобразил удивленный тон. - А когда же - в первый?

   - Когда делал мне предложение.

   Молодой человек, вдруг выбравшись из объятий, взял девушку за руку и увлек ее на диван. Они присели, и Сережа, приобняв Юленьку за плечи, виноватым тоном, но оживленно заговорил.

   - Да! Да! - Это, когда я не смог тебя поцеловать... Я хотел, хотел... Но, понимаешь... Я... никогда еще никого не целовал. Только бабушку. И я...

   - Ты, - Юленька перебила, - пообещал мне, что поцелуешь, когда поженимся.

   - Да, - в бессилии выдохнул Сережа.

   Затем, как бы собравшись с силами, сделав серьезный вид, он поднял к верху палец и пафосно воскликнул.

   - И я теперь должен сдержать свое обещание!

   Потом сник и, виновато озираясь, прогундосил.

   - Но мне так хочется нарушить...

   - А мне, - Юленька игриво поддержала интонацию друга, - так хочется тебе это позволить...

   - Да? - перебил, в свою очередь, друг. - Правда? И что же нам теперь делать?

   И Сережа шутливо поглядел на Юленьку страшным и страстным взглядом. Юленька отпрянула. Смеясь, вскочила на ноги. Отбежала немного к углу комнаты. И оттуда, сделав уже нарочито серьезное лицо, тоже пафосно ответила, так же, как и Сережа недавно, подняв над головой палец.

   - Что делать? Поскорее жениться! Вот, что делать!

   Закончив фразу, девушка пальцем указала на молодого человека.

   - Ну что ж? - тут же ответил и молодой человек. - Жениться, так жениться.

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика