• Регистрация
МультиВход

Первая исповедь

Чудесное поступление в университет совпало у Евлампия с тем, что он наконец-таки решился на первую в своей жизни - исповедь.

Всего в нескольких автобусных остановках от его дома, на месте огромного заброшенного храма, создавался тогда женский монастырь. Огородили территорию. Подремонтировали церковь. Начали отстраивать жилые и хозяйственные помещения. Храм освятили. И уже служили. Несмотря на бедную обстановку, богослужения совершались ежедневно.

Еще в прошлом году, когда Евлампий в очередной раз смотрел по телику "Жизнь Клима Самгина", то по утрам, по дороге в гап, ну, то есть, в ПТУ, проходя мимо этого места бледным ангелом, выпучивал глаза на старушек, что ни свет ни заря уже ютились вдоль ограды в ожидании заутрени. Этим выпучиванием глаз он подражал главному герою полюбившегося фильма. Так, по-самгински, удивляться в его жизни собственно было и нечему. Поэтому и тренировался на старушках у церкви.

И вот, теперь он сам стоит в ряду тех старушек и ждет появления "старца". Точнее, почти старца. Эти достойным "почти" окрестили старушки настоятеля данной церкви. Когда же старец появился, то молодой человек не постеснялся тотчас почесть - себя достойным первым обратиться к нему с вопросом. Ведь он пришел на исповедь. А, стало быть, по делу. А - они... Он, право же, не мог тогда себе вразумительно объяснить, зачем они приходят сюда каждый день так рано и позднее всех уходят.

-- Приходи на вечернюю службу, -- всего лишь ответил старец.

И больше ничего не ответил. А изумлению студента, пожертвовавшего целым часом от сладкого утреннего сна ради подвига покаяния, не хватало разве что самгинских кругленьких очков.

Почти неделю он проходил на эти вечерние службы. Богослужения были длинные, по монастырскому чину. И томясь, с непривычки, Евлампий каждые пять минут порывался уйти. Но примерно каждые полчаса в храме появлялся "почти старец" и, немого постояв у каких-то потаеных дверок близ алтаря, опять куда-то пропадал. А молодой человек бессменно стоял близ притвора и все думал о том, почему же старец к нему не подходит. И даже в субботу вечером, и всю воскресную службу, которую старец служил сам, студент простоял от звонка до звонка. И, непонятно, что ему помешало тогда подойти, когда батюшка выходил к аналою с крестом и Евангелием?

Ясно, что глупость у каждого человека своя. Но у человека интеллигентного - она, по видимому, особенная. Нет! Считать себя интеллигентным человеком Евлампий тогда не дерзал. Грехи, которые он в себе осознавал, не позволяли ему считать себя интеллигентным человеком. Да, собственно, он и не знал, какие они - интеллигентные человеки. Судя по фильмам, которые он смотрел, они ходили в пиджаках, с бородкой и в пенсне. А тех, с которыми был знаком, ему трудно было представить ходящими в церковь. Они, наверное, были слишком заняты. Читали лекции в универе, писали диссертации, статьи в газеты, сочиняли стихи. Может быть, им и грешить-то было некогда. А может быть, за них нагрешили другие. Те, что из кино. А эти - исследуют теперь их интересные судьбы и рассказывают про них начинающим. Грехи же Евлампия не представляли тогда ни для кого интереса, кроме него самого. То ли дело, какой-нибудь Самгин, или, на худой конец, Ставрогин. Однако, про Ставрогина Евлампий тогда даже не слыхивал. Кино про него еще не показали. Да и Самгин, что по телику, давно уже закончился. Евлампий учился на первом курсе филологического факультета и ощущал себя по жизни первокурсником. Зубрил фонетику, английский и латынь, а по литературе, не то что Достоевского, а даже Тургенева некогда было дочитать. Грехи же богов античности казались такими непонятными, что полюбить их он так и не успел.

Зато свои грехи он знал досконально. В том-то и дело, что интересного в них ничего не было. Поэтому и любить их было не за что. То ли дело - герои Гомера, Овидия или Данте. Как вдохновенно говорил о них преподаватель по античке. Но, при этом, какими строгими и монументальными выглядели на этом чопорном и скромном в обычной жизни профессоре его бессменные костюм, длинное пальто и портфель. Столько интересных грехов надобно было держать ему в памяти. Лет через десять Евлампий наблюдал другого профессора, в ярко-разноцветной одежде, с лицом аскета, созерцающего Дантовский Ад. Но это уже о других грехах.

А грехи Евлампия. Такие малоинтересные, что даже батюшка не хочет подойти, чтобы их выслушать. И только эти незаметные старушки, не стесняясь, сами подходили к нему и говорили. И каждый день старец их выслушивал. Какая, должно быть, интересная у них жизнь.

Следующая седмица началась опять все с того же. И стерпеть это Евлампию было уже невыносимо. В какой-то раз после выхода старца к аналою, Евлампий вдруг почувствовал, что этот раз последний. Больше он не выйдет. А завтра - не придет Евлампий. Самгин, что сидел внутри, уже убежал. И Евлампий понимал, что бежать за ним - это бежать в пустоту. Потому что Самгина нет.

"А был ли мальчик?" -- вспомнил Евлампий слова из детства.

Слова были приклеены к двери кабинета редактора газеты, куда он когда-то мальчиком впервые принес свои детские стихи. Он не знал тогда, что это цитата. Какие-то слова, состоящие из букв, вырезанных из газетных заголовков.

"А был ли... Самгин?"

Вот батюшка. Всего в двадцати шагах. Туда надо идти. И говорить о том, что - было. Потому что это все, что - есть. Нет книг, которые он никогда не напишет. И даже тех, которые ни за что не дочитает. И если он сейчас же не сделает этих двадцати шагов, то останется...

"Та женщина..." -- внезапное воспоминание заставило его содрогнуться.

Воспоминание свежее. Сегодня его тошнило Самгиным, при виде этого. Реальное "самгинское" удивление тому реальному, что еще утром не хотелось никак понимать. Во время литургии, на полу лежала женщина. Худая. Изможденная. Кто-то, похоже, из монастырских. Она валялась чуть ли не посередине храма, а матушки, не обращая на нее внимания, разве что не перешагивали через нее. Видно было, что она не была без чувств и делала это сознательно. И как-то понятно было, что происходило с ней это не от голода. И никто не подошел к ней и не попытался ее поднять.

И вот, вспомнив об этом, Евлампий вдруг ощутил себя таким же валяющимся и ненужным. И смотрит на него лишь Самгин, которого нет. И что если он не сделает этих шагов, то останется так же лежать. И что вокруг будут одни только злые матушки.

Опомнившись от мыслей, молодой человек ужаснулся. У аналоя уже никто не стоял. Старец ушел.

Рванувшись с места, Евлампий подбежал к послушнице, дежурившей у панихидного столика.

-- Скажите... Простите...

Молодая худощавая женщина в черном одеянии, закутанная в шерстяной платок, чуть встрепенулась. Однако, спокойно, внимательно и дружелюбно посмотрела на подошедшего.

-- Вы не знаете?.. А батюшка выйдет еще исповедовать? -- неуверенно спросил ее Евлампий.

-- Ой! Не знаю даже... А вы?.. А - что же вы не подходили?.. Он ведь только что ушел...

-- Да я знаю...

-- А вы?.. Вы давно здесь?.. Вы... ну, хоть полчаса были на службе?..

-- Да я... -- в отчаянии взмахнул рукой молодой человек. -- Я с начала службы здесь стоял...

-- Да - как же?.. -- совершенно искренне посочувствовала матушка. -- Как же вы не подошли?!.

-- Да вот!.. Сам не знаю, как... Может быть, как-нибудь его вызвать?

Евлампий умоляюще посмотрел на послушницу.

-- Так он, скорей всего, уже ушел...

-- А куда?.. Совсем?.. Уехал?..

-- Да как же!.. Вот что... Попробуйте так... Он сейчас, наверное, к трапезной пошел. Пройдите туда. Может, там с ним поговорите...

-- Спасибо! Спасибо, матушка! Спаси Господи!

Матушка указала ему на боковые двери храма и объяснила, как найти трапезную.

Евлампий ринулся туда и через минуту увидел священника, входящего в какой-то из строящихся корпусов. Еще мгновение, и запыхавшийся парень, окликая батюшку, протиснулся вслед за ним в помещение.

Батюшка обернулся и, казалось, нисколько не удивился поведению странного парня.

-- Батюшка... Простите! Вы... вы можете меня поисповедовать... Мне тяжело. Помогите мне.

-- Так что ж не подошел сразу?

-- Знаю... Верней, не знаю... Простите.

В помещении присутствовали какие-то люди. Священник пригласил Евлампия подойти ближе и вполголоса произнес.

-- Ну, кайся.

И, как на духу, Евлампий все и выложил.

-- Да, -- выслушав краткую, но емкую исповедь парня, батюшка промолвил, -- конечно тяжело, с такими-то грехами... Вот что. Ты приходи завтра на утреннюю службу... Сможешь?..

-- Конечно!.. -- почти прокричал Евлампий.

-- Тише-тише... Так вот. Что еще вспомнишь, расскажешь завтра. Это, что сейчас рассказал, можно завтра не повторять. А я над тобой прочту молитву... Хорошо?..

-- Спасибо... Мне так легко стало!..

-- Конечно, легко... С такими-то грехами жить и не каяться... Приходи. Приходи. А теперь - ступай. С Богом!

Старец перекрестил Евлампия и повернулся к ожидавшим его там людям.

Как на крыльях, добежал до дома тогда Евлампий. А утром, в числе первых подошел к аналою. Выслушав исповедь, старец помолился и, благословив студента, пригласил его, когда сможет, приходить потрудиться на строительстве монастырских зданий.

Злые матушки перстали быть злыми - Самгин на время отступил. Но однажды, когда он вернется, и Евлампий снова захочет стать писателем, другой старец скажет про него.

-- А! Это все - бесы!

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика