• Регистрация
МультиВход

Самгин вернулся

Самгин умер - да здравствует Самгин!

Ставрогин, Бердяев, подпольный человек Достоевского, опять Бердяев, Ставрогин, Ставрогин...

"Дался им всем - Ставрогин!" -- к Евлампию этот недуг не прижился.

Матушка Игнатия отогнала от него этот недуг.

-- Бесы все это...

"Бесы... Хм! В том-то и дело, что - "Бесы", -- собирался-собирался прочесть, да так и прособирался.

Но с Самгиным оказалось непросто справиться.

-- И что это опять с тобой случилось?! -- недоумевала все тогда Ирина Николаевна. Матушкой Игнатией она стала позже.

И даже - мама... За каждую серию Самгина приходилось с ней воевать. А так как зачастую побеждала какая-то "вторая мама" из Мексики, то с двумя мамами задача для незадачливого становилась куда сложнее. Но по проторенной дорожке в библиотеку ходить ему никто не мог запретить. И нередко в те недели в его комнате гостила трехтомная последняя незаконченная повесть Горького.

В тот год Евлампий снова оказался на крючке. Не было еще на его голову бати-духовника. А будущая мать Игнатия не знала, как управиться с хроническим недугом нарождавшегося иерея. Давно рассеялось впечатление от первой исповеди. А новые впечатления не вполне утвердившегося в церковной жизни молодого романтика, к тому же, приправленные идеями "истинных православных", невыветрившимися из его головы после двух-трех посещений одной общажной комнатки, некогда приютившей в себя общину какой-то "свободной церкви", роились в его сознании червяками сомнений. Эти червячки не ускользнули от самгинского взора. И вновь в воображении несостоявшегося пастыря мечтательно замаячил крючок ловца. Писатель снова побеждал иерея. Сомнения сами нанизывались на крючок. И крючок увлекал в пучину.

А еще на днях, казалось, все шло так ровно. Евлампий с Ириной Николаевной побывали на родине ее духовника. Точнее, он там служил в последние годы своей жизни. Молились на могилке. Даже поговорили с настоящим старцем. Но... По телевизору показали четвертую серию. Самгин уже вырос. И матушки в церкви перестали быть похожими даже на Ирину Николаевну. На сельском кладбище, будущая мать Игнатия с каким-то будущим иеромонахом пропели литию. А в памяти незадачливого всплывали "плахи с топорами" и "все не так, как надо". Высоцкий заглушал слова молитв. А деревянная часовенка над источником в лесу уже походила на цареву избушку с киношными гардемаринами. А когда возвращались к храму, материализовались было и самгинские очки. Евлампий буквально забрасывал вопросиками проводника в подряснике... Алеша и Ракитка - еще одно кино!

-- Вот-вот... Начинается, -- сетовала матушка. -- Теперь держись, не отстанет... Все выспросит. И о прошлом, и о настоящем.

Да будущий монах устоял. Волшебное "спаси Господи" вопросикам не чета. Но... От взора стремительно повзрослевшего Самгина вряд ли что утаишь, особенно то, чего нет. Однако, на радость матушки и спасения ради Евлампия, на месте оказался живой настоятель сельского храма, настоящий, современный. Его-то вопросы тогда и отрезвили позабывшего слова молитв подопечного Ирины Николаевны.

-- Так кем же ты хочешь быть, священником или писателем... По мне, так одно другому не помеха... А молишься ли?.. Или - из этих, из "кающихся"? Мечтателей... Смотри - коль каешься, так - кайся... А то приезжай к нам. Поживешь, потрудишься. У нас тут хорошо. И старчик у нас благодатный, святой. Подождите, вот прославят, мощи обретем, в храме поставим... Молись ему, Евлампий, он тебе поможет свет в душе найти.

-- Мощи?.. Это, то есть - кости? -- поморщился Евлампий. -- Не понимаю я пока всего этого. Трудно как-то принять.

-- Так вот я и говорю тебе - кайся... Кайся, а не медитируй. Каяться следует не только в делах, но и в помыслах... Ты не всем мыслям доверяй. В некоторых надо каяться как в грехах. Да вот, хотя бы, и в - этом... Чего - не понимаешь... И не поймешь, пока не покаешься... Попробуй, мой тебе совет.

Евлампий, конечно, попробует. И поймет. Но - это потом.

А в те дни Самгин в Евлампии благополучно дожил до двенадцатой серии. В конце этой серии главный герой познакомился с картиной Босха "Искушения святого Антония". Евлампий не помнил, был ли герой повести ранее знаком с Босхом, но сам Евлампий именно в тот очередной просмотр фильма впервые обратил внимание на этого художника. К тому же, в который раз подошел срок возвратить в библиотеку незаконченную трехтомную повесть. Однако, красивое словосочетание Иероним Босх крепко засело тогда в голове Евлампия. И будто загорелась лампочка во мраке дантовского ада. И как-то, в читальном зале он нашел альбом средневекового художника. В одной же из картин, в калейдоскопе страшных образов увидел образ матушек, так не похожих на Ирину Николаевну. И - что ему, казалось бы, до всех этих матушек? К нему лично в храме они вовсе не касались. Но как-то явственно он услышал на картине тот же звон монет и тот же шепот.

-- Матрона, Матрона, Матрона, Матрона, от всех болезней, от всех болезней...

Впрочем - про Матрону это, кажется, позже. Но в памяти о. Евлампия, почему-то, именно эта фраза обычно всплывает, когда он вспоминает о тех далеких черных днях своей юности. И обронена она была не матушкой, а какой-то женщиной из очереди в церковную лавку. Но что-то именно такое шептали тогда голоса из внутреннего ненастья Евлампия в тот час, когда он рассматривал эти страшные картины. А - матушки...

"Вот они, стоят. Молчат. Стоят и молчат, молчат и смотрят со строгими лицами..."

"Игуменья с крестом на груди... И с какой стати я должен брать у нее благословение?!.."

И, почему-то, именно их увидел Евлампий, рассматривая репродукции из альбома, на какой-то из картин, в образе толстого католического монаха, благословлявшего суетящихся вокруг монахинь. Он жадно, помнится, искал монеты на картине, не находя которых, все-таки был убежден, что они подразумевались, и что без них весь этот маскарад бессмыслен. А толстый монах был похож на одну из матушек. И лишь случайно в описании он прочитал, что то - монах, а не монахиня. И большинство из всех просмотренных картин и триптихов слились в уме Евлампия в одну масштабную и ужасающую картину. И по всей этой картине ползают гады...

"Сальвадор Дали отдыхает, -- думал Евлампий, не обращая внимания на образы преисподней. -- Вот они... Клерикальные бестии... Спрятались в уголке, и ни до кого им и дела нет... Ни до всего этого Содома... Ни даже - до Антония... Чем они помогут Антонию?"

Кто такой этот Антоний, Евлампий еще не знал. Это после он прочитает житие преподобного Антония Великого. А пока что его устраивала параллель из фильма - Антоний-Самгин.

В представлении Самгина Антоний был подавлен изображенным художником окружающим. Евлампий же тогда не заметил, что в глазах и в облике святого отсутствовало самгинское удивление. Кругом ножи, пронзенные тела, ненасытные чудовища, поперхнувшиеся людьми. На фоне свершающегося катаклизма сожженные, аморфные и омертвелые остовы зданий. И в том же месиве - живая свежесть красок на терзаемых обнаженных телах. А в центре - Антоний, безмолвный философ.

"Но, если - философ, -- думал Евлампий, -- то не из его ли воображения изверглись все эти красочные безобразия?.. "Да был ли мальчик-то, может, мальчика-то и не было?""

Но тот философ испарился вместе с Самгиным. Двенадцатая серия в тот год оказалась последней. Остальные серии остались недосмотренными. А Ирина Николаевна нашла, чем отвлечь подопечного от его так и не воплотившихся в чудовища червяков. Она написала письмо и передала его Евлампию через сотрудников магазина, в котором Евлампий, в тот год, работал грузчиком. В этом длинном послании матушка объясняла, что такое исповедь, что писали Святые отцы об исповеди, и кто такой духовник.

В тот же вечер Евлампий заявился к ней в гости и почти до ночи советовался с ней, кого же ему выбрать себе в духовники. Ему, конечно же, хотелось - старца. Ну, или, на худой конец, кого-нибудь из необычных. В ходе беседы, возникли две кандидатуры: истинный пастырь и бывший психиатр. Евлампий сразу было уцепился за - бывшего. Но, посовещавшись, решил последовать рекомендации матушки и покамест познакомиться с - истинным. И всю следующую неделю знакомился. Пока знакомился, матушка вспомнила про третьего, который, как оказалось, являлся не только просто истинным, но еще старцем и, по совместительству, почти психиатром. В воскресенье, вместе с матушкой, Евлампий отправился к нему на службу. Там, после службы, по времени помноженной на три, он и узнал о себе кое что интересное. А именно, что он - бесноватый. В принципе, его бы это не смутило, если б об этом ему сказал сам истинный почти старец. Но узнал он от нескольких матушек, причем не явно, но так, что ему это неминуемо дали услышать. К тому же, как-то стало понятно, что эти их утверждения на его счет совсем не зависели от слов старца, и что определили они все сами, хотя бы на основании того, что во время бесконечно долгих мучительных пауз в богослужении, Евлампий не стоял как вкопанный, а выходил и прохаживался взад-вперед по коридорам. И, в результате, поняв, что "почти психиатры" там все до единой, Евлампий не захотел знакомиться и с главным. А с просто истинным, не старцем, не почти и даже не бывшим психиатром, подопечный Ирины Николаевны перестал знакомиться после того, как узнал что у него в храме по ночам поют ангелы.

А посему, предпочел всем старцам - хотя и бывшего, но, все же, не почти психиатра, и не какого-то там истинного, а самого обычного, из всех необычных, пастыря.

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика