• Регистрация
МультиВход

Мама. Маленькая повесть

1. Пролог.

Отец Евлампий освятил комнату в общежитии. Раньше в ней проживали два алкоголика, которые в разное время повесились. Нынешний хозяин комнаты Алексей - бывший воспитанник детского дома - только что досрочно освободился из колонии. Денег с него батюшка не взял, но молодой человек все-таки пообещал.

 

-- Я, батюшка, обязательно отдам! Буду работать, и отдам!

 

Священник, порывшись в кармане, достал пару купюрок и протянул их парню.

 

-- Вот, возьми, и ты мне ничего не должен.

 

-- Спасибо, -- Алексей принял денежку. А отец Евлампий поспешил удалиться.

 

-- Батюшка! -- парень догнал священника в коридоре. -- Можно с вами... поговорить?

 

-- Я слушаю, -- сухо промолвил отец Евлампий.

 

-- Можно... Вы можете вернуться в комнату?

 

-- У меня очень мало времени! -- батюшка, нехотя, вернулся, а паренек предложил ему стул.

 

Священник сел и огляделся. Комнатка была чистенькая, после ремонта. У стены стояла кровать, на которую присел молодой человек. Посередине комнаты - пошарпанный стол. Больше из мебели, кроме разве старой прихожей у двери, ничего не наблюдалось. Личные вещи, одежда и сумки аккуратно уложены были в углу.

 

Алексей смущенно потер руки, и, глубоко вздохнув, начал.

 

-- Я, батюшка, хотел вас... попросить...

 

"Ну вот, я так и знал! -- сокрушенно подумал священник. -- Наверное, и этот будет просить на оплату комнаты!"

 

На днях приходил в храм юноша - из детдомовских - и тоже просил. Отец Евлампий дал ему немного, для начала. Хотел понаблюдать, проверить. Понимал, что на оплату не хватит, но - хоть покушать разок. Интересно было узнать, на что потратит - не на вино ли, или на игры какие-нибудь?

 

"Да и так уже достаточно просящих! А я не настоятель! Сам на жаловании! Если всем так давать, то и жить будет не на что! И, в конце концов, не посылать же их всех к настоятелю! И так замечаний на мою шею хватает, что бомжей и алкоголиков в храм приваживаю! -- подумал отец Евлампий.

 

Однако, паренек продолжил.

 

-- Я хотел бы попросить вас съездить на кладбище... к маме... Я не знаю, отпевали ее, или нет.

 

Отец Евлампий осекся. Год назад он отпел свою маму. Батюшке стало стыдно от собственных мыслей.

 

-- Я... не хочу быть вам в тягость, но, понимаете, -- продолжал паренек, -- мне рассказали, что вы тоже из нашего детского дома... И я вот... оказался в этом городе... а тут - вы... Я подумал...

 

-- Ты был в третьем детском доме? В N-ске? -- спросил батюшка.

 

-- Да!

 

-- Да, - отец Евлампий задумался.

 

-- Понимаешь, - продолжил он, -- я был там один всего лишь год, и по совершеннейшей случайности. Ведь раньше это был интернат...

 

-- Я знаю...

 

-- Так вот! -- батюшка поднял указательный палец. Затем, немного подумав, продолжил. -- Мне неприятны воспоминания об этом периоде моей жизни. Я там оказался случайно, повторяю тебе! Это была ошибка, понимаешь?

 

-- Понимаю...

 

-- А кто тебе рассказал? -- заинтересованно спросил священник.

 

-- Татьяна Владимировна, -- ответил паренек.

 

Отцу Евлампию - хоть он и постарался когда-то тщательно позабыть о всех впечатлениях той поры своей жизни - однако, не пришлось напрягать свою память для того, чтобы вспомнить эту женщину, и хотя имени ее он не помнил, но сразу понял, кого именно мог иметь в виду под Татьяной Владимировной его собеседник.

 

-- Знаешь что, Алеша, -- батюшка поднялся со стула, молодой человек тоже привстал, -- мне сейчас действитедьно нужно идти. Но ты, если хочешь поговорить, приходи сегодня в храм после вечерней службы, а можешь побыть и на богослужении. На кладбище мы с тобой обязательно съездим.

 

Отец Евлампий перекрестил паренька, улыбнулся и приветливо добавил.

 

-- Приходи. Приходи обязательно! Все и расскажешь.

 

Затем вышел из комнаты.

 

2. Школа-интернат. Татьяна Владимировна.

 

Татьяна Владимировна была воспитательницей, и как и тогдашний семиклассник Евлампий, так же являлась в тот год новичком в этой школе. Вообще, тот год был экспериментальным для интерната, который тогда хотели перепрофилировать в "санаторно-лесную школу". Укрепили материально. И, наверное, уже собирались поменять табличку над входной дверью. Но не поменяли. Не получилось. Так и провисела весь год прежняя: "N-ская средняя школа-интернат номер 2". А позднее - перепрофилировали - в "N-ский детский дом номер 3". Не получилось же, должно быть, по вполне понятной причине - дети остались те же. Но из воспитателей и учителей кое-кто поменялись. Вот и появилась тогда в школе новая "воспиталка" Татьяна Владимировна.

 

Евлампий же появился там действительно случайно. До этого он несколько лет прожил и проучился в настоящей "Санаторно-лесной школе", располагавшейся в одном из районов с лесным массивом областного города N, или - как попросту ее называли - "лесной" школе, в которой он находился на протяжении всего учебного времени, и даже летом, безвыездно, за исключением каникул. Неоходимость такого пребывания в те годы в подобном заведении обусловливалась опасностью его проживания дома из-за контакта с больным родственником, возможность заражения от которого могла возникнуть по причине слабого здоровья, каким Евлампий всегда отличался в детстве. Когда же, после смерти родственника, необходимость эта отпала, он вернулся домой, в родную коммуналку, где прожил один год и учился в школе, находящейся неподалеку. Но успевший уже попривыкнуть - хоть и всегда тосковал по дому - к условиям жизни "лесной" школы, где оставалось у него много друзей, мальчик частенько заговаривал с мамой о том, нельзя ли ему, как-нибудь, опять возвратиться туда. Мама приняла какие-то меры. И вот - его "вернули". А на все недоумения мальчика ему отвечали, что это временно, пока не освободится место в той школе. Мама же говорила: потерпи.

 

И впервые в своей жизни Евлампий тогда услышал это странное слово "интернат".

 

С первых дней пребывания в школе, он сразу понял, что это совсем не "лесная" школа, и не только потому, что лесом поблизости и не пахло. В "лесной" школе все было по-другому: и в отношениях между детьми, и - с учителями и воспитателями.

 

На первом же уроке - физкультуры - Евлампию дали это почувствовать. На вопрос физрука, чем хотят заняться дети - "в футбол", или "посоревноваться в пробежке", новенький машинально произнес - посоревноваться. И тут же по шеренге пронеслось зловещее: "Кто сказал, кто сказал?" На счастье Евлампия, тогда все обошлось "футболом".

 

В первую ночь, после отбоя, в палате для четырнадцати человек творилось такое, что, не в силах заснуть из-за того, что по нему кто-то постоянно бегал, и все непрестанно кричали, новенький опять машинально выкрикнул.

 

-- Прекратите! Это невозможно терпеть! Я пожалуюсь директору!

 

Это было действительно - машинально. И совсем не означало, что он, в самом деле, пожалуется. Ведь - не дурак же, понимал! И слава Богу, что тогда его почти никто не услышал. Но он - услышал. Еще одно новое слово, рядом с собой, от соседа - соседу.

 

-- Так он - стукач?

 

С неделю Евлампий потом полагал, что "стукач" - это тот, кто больнее стукает.

 

В следующую ночь была "махня". "Махались"-то и в "лесной" школе! Но там - это были драки по делу. И очень редко. Здесь же, просто, - ради забавы "авторитетных", которые выбирали из "шестерок", кто послабей, двоих и заставляли драться "до первой крови".

 

Однажды Евлампий не захотел в этом участвовать и ушел из палаты. Когда же вернулся, то все уже спали. Но ему поспать оказалось негде. На месте его кровати было совершенно пусто. И с пол ночи ему пришлось в темноте ходить в поисках разрозненных частей своей кровати, потом собирать ее, и это при непременном условии никого не разбудить. Иначе - "темная"! А "темной" называлось дружное избиение провинившегося.

 

На Пасху, под одеяло наложили тухлых яиц.

 

Однажды, когда посмел уснуть раньше других, ему сделали "велосипед", то есть, пристроили зажженные спички между пальцами ног.

 

Когда Евлампий только что прибыл, то у него в один день "расстреляли" все деньги, накопленные им за предыдущие три месяца. А чтобы отдали, требовались аргументы, но аргументов у Евлампия не находилось: он был не то, чтобы "слабак", но - драться не любил, не курил и в тот период уже не матерился. Хотя аргумент все же нашелся! В "лесной" школе среди детей процветали азартные игры, одной из которых было "дуться в календари". В советские годы календарики являлись редкостью. Что даже в решении каких-то детских проблем они могли послужить чем-то вроде валюты. Евлампий был асом в этой игре! И верхом совершенства в подобной забаве считалось накопить побольше календариков и разбрасывать их - "на драку собакам", то есть так, чтобы возбужденные толпы обделенных, обыгранных чемпионом ребят боролись, а чемпион снисходительно наблюдал. Затем вчерашний чемпион оставлял себе занюханный календарик и по новой возвращал себе прежний статус. И в интернате Евлампию этот навык пригодился. Как-то он заметил у подоконника группу парней. Подошедши, увидел, что двое из них "дуются". Но не в календарики, а в настоящие деньги. Решил сыграть, что, поначалу, вызвало всеобщий восторг. Проиграется, дескать, а там и до "темной" не сложно договориться! Но новенький выиграл. У всех! Все их деньги! Что даже и отыграться было нечем. Евлампий тогда убежал и деньги сразу истратил. Тем и отомстил за "расстрелянное" состояние. Потому что понимал, что если опять "расстреляют", то и уважать еще меньше будут, и до игры не допустят. А так - позлятся, позлятся, да и перестанут. А денег-то нет - так "на нет и суда нет"!

 

Он был для всех - непонятный. Писал стихи! Книги читал! Добровольно участвовал в самодеятельности! Короче - дурачок. Да и имя странное.

 

Вообще, "темной" ему угрожали часто. Но, видимо, по причине того, что "дурачок", ни разу так и не устроили.

 

Новенькая воспитательница Татьяна Владимировна проживала неподалеку от этой школы. Пришла же она туда именно по причине планировавшегося переустройства данного заведения во что-то иное, чем детский дом. Она вовсе не хотела, и не считала себя способной трудиться в детском доме.

 

Татьяна Владимировна была высокого роста черноволосой худощавой женщиной лет тридцати пяти с нарочито серьезным лицом. Такой и осталась она в памяти отца Евлампия. Даже через десять, пятнадцать лет после того интернатского года, когда они случайно встречались где-то на улице в городе, здоровались и расходились в разные стороны - до следующего "здравствуйте" лет через пять, - он видел в ней все ту же строгую воспитательницу, которая когда-то, однажды, поговорила с ним, как с равным, как с настоящим, с таким, которых он видел по телевизору, и про которых любил помечтать в одиночестве. В тот день он сидел перед отбоем в коридоре и думал о странном человеке с бородой из только что просмотренного фильма "Двадцать шесть дней из жизни Достоевского". Об этом человеке он слышал от мамы, когда она говорила, что ей жалко, что он сумасшедший. На книжной полке в маминой комнате стояли две его книги. Одна называлась "Белые ночи", и Евлампий даже знал, о чем она, - когда-то он смотрел фильм с таким названием, - зато с другой книгой было сложнее, хотя листал он ее чаще других. На титульном листке была изображена тюремная решетка, и название пугало своей непонятностью. "Записки из мертвого дома" - он хорошо запомнил это название!

 

-- Ты чего здесь сидишь в одиночестве? -- подошла к нему тогда Татьяна Владимировна.

 

-- Думаю.

 

-- О чем?

 

-- О Достоевском.

 

-- Ты знаешь Достоевского?! Ты - читал?

 

-- Читал, - соврамши, похвастался мальчик. -- "Записки из мертвого дома".

 

-- Да-а! А что-нибудь еще читал?

 

-- "Белые ночи".

 

-- И где ты берешь эти книги?

 

-- У меня дома.

 

-- А другие его произведения у тебя дома есть?

 

-- Не знаю, но, если хотите, посмотрю.

 

-- Посмотри, пожалуйста! Мне бы хотелось перечитать "Идиот", и еще "Подросток".

 

-- Ладно.

 

-- А это неплохо, что ты читаешь Достоевского.

 

-- Почему?

 

-- Он хорошо понимает человека. Это великий психолог.

 

Евлампию очень понравились слова "психолог" и "великий". И несколько раз после он пытался заговаривать с Татьяной Владимировной о Достоевском. Но она скоро поняла, что мальчишка блефует, и поэтому разговоры были короткие. И книги он ей так и не нашел. Однако, благодаря Татьяне Владимировне, Евлампий с тех пор нередко задумывался о "великом психологе".

 

И именно это обстоятельство сохранилось в памяти воспитанника как незабываемое впечатление от интересного общения с умным человеком.

 

Вскоре же, после окончательного возвращения из мира закрытых школ в "нормальную" жизнь обычных детей, Евлампий, повстречав как-то Татьяну Владимировну в городе, узнал, что она уволилась из интерната, потому что, как и ему ей там показалось неуютно. Потом он встречал ее уже в период своего воцерковления, и, пожалуй, более не встречал.

 

3. Алеша.

 

В храм Алексей пришел еще до начала вечернего богослужения. Отец Евлампий сам подошел к нему и благословил. Затем сказал, что ближе к концу службы он выйдет из алтаря на исповедь, и тогда, если молодой человек пожелает, то сможет подойти для обещанного разговора. Служба являлась будничной и людей в храме было немного. Во время богослужения, помимо своей воли, священник напряженно наблюдал за Алексеем. Тот же, немного постояв, исчез, и отец Евлампий решил было, что парень больше не придет. При этом даже ощутил легкость, так как, после утреннего инцидента и нахлынувших потом воспоминаний, от которых не получалось отстать, он был не в духе. И он никак не мог настроить себя на этот разговор, обещавший ему, почему-то, какие-то новые неприятные впечатления.

 

Однако, Алексей вернулся, и, подошедши к исповедальному аналою, перекрестился и приложился к лежащим на нем кресту и Евангелию. Затем, чинно испросив у отца Евлампия благословение и поцеловав ему руку, смиренно склонил голову. Отец же Евлампий стал принюхиваться. За несколько лет служения, наученный опытом, он становился все менее доверчив к такого рода нарочито правильным движениям некоторых типов людей, заходящих иногда в церковь с вполне определенными целями. И священник подумал.

 

"Если такой церковный, то почему не остался на службу? Зачем уходил?" -- тут батюшка вспомнил про денежку, пожалованную парню утром.

 

Но опасения не оправдались. И отец Евлампий спросил.

 

-- Ты ведь посещал церковь в заключении?

 

-- Да. К нам приходил батюшка.

 

-- Понятно. Так что ты мне хотел рассказать?

 

-- Я хотел попросить вас съездить на кладбище.

 

-- И все? - отец Евлампий начал прикидывать, как бы поскорее порешить с этим делом.

 

-- Завтра, после литургии, -- предложил батюшка, -- если хочешь, можем съездить.

 

-- Я готов, если вас это не затруднит.

 

Священнику понравилось поведение Алексея. И он опять, как и утром, постыдился своих мыслей.

 

Тем временем служба закончилась. Батюшка предложил пареньку присесть. И они уселись на лавку в притворе.

 

-- Ты, может быть, все-таки, хочешь мне что-нибудь рассказать? -- начал отец Евлампий. Затем продолжил.

 

-- Ты давеча сказал, что тебе про меня говорила Татьяна Владимировна? А как ты с ней познакомился? Она же там давно не работает.

 

-- Случайно. Она живет рядом. Как-то она заступилась за меня, когда меня избивали на улице. Потом я ходил к ней часто в гости. После ужина, перед отбоем. Мне у нее было хорошо, спокойно. Никто меня там не доставал. Она угощала меня, кормила... Она же мне тогда и рассказала... про маму.

 

-- А что случилось с мамой? -- спросил батюшка.

 

-- Она замерзла. Когда я учился в седьмом классе.

 

-- Я-а-сно. Ты ее любил?

 

-- Люблю! - молодой человек заглянул в глаза священника и, снова понурив голову, продолжил.

 

-- Я ее почти не помню. Я был еще маленький, когда меня забрали в детский дом. Помню только, что ее бил какой-то дядька. Они вместе пили.

 

-- А отец? Прости, конечно.

 

-- Отца не помню совсем.

 

-- Сожалею,- отец Евлампий сочувственно пожал парня за локоть. Затем, подумав, стал говорить.

 

-- Знаешь, Алеша, ты мне напомнил одного мальчика. Мы там учились с ним в одном классе... Кстати, в седьмом! Он тоже, как и ты, любил маму, тосковал по ней. Ее лишили родительских прав...

 

-- Мою - тоже...

 

-- Да. Так вот, -- отец Евлампий почувствовал, что собеседника очень заинтересовала история с одноклассником, -- этого мальчика очень обижали в школе. Он был несказанно одинок! И очень несчастлив! И мне тогда показалось, что мама, верней, сознание того, что у него где-то есть мама, помогало ему переносить все невзгоды и скорби, которые он претерпевал.

 

-- Да, батюшка, у меня точно так же все было! - парень оживился, поднял голову и восхищенно поглядел на священника.

 

-- Так расскажи ж мне, друг мой, как это у тебя было!

 

-- Я... расскажу.

 

Алексей собрался с мыслями и начал рассказывать.

 

Он рассказывал, а отец Евлампий внимательно слушал и с интересом наблюдал за рассказчиком.

 

Алеша был неказист. Он выглядел моложе своих двадцати: ростом невелик, худощав. Однако, черные волосы его казались густыми, что вполне могло бы убедить какого-нибудь физиогномиста в том, что человек с такими волосами непременно должен быть с характером. А так же и то, что этот человек кареглаз и у него смуглая кожа. И, внимая рассказу бедолаги, отец Евлампий, наверное, тоже бы согласился с физиогномистом. Ибо только человек с сильным характером способен сохранить в себе хоть что-то человеческое, претерпевая то, что довелось вытерпеть в детстве этому пареньку! Постоянные унижения, побои и издевательства от сверстников, равнодушие взрослых и непрестанный страх.

 

Рассказ не был долог. Алексей умолк. А батюшка спросил.

 

-- И в тюрьме было то же самое?

 

-- Да, -- ответил юноша просто, -- там я вообще был девочкой.

 

Отец Евлампий спрашивал еще про Татьяну Владимировну, про то, как она лично куда-то ходила повыведать о судьбе матери Алеши, про то, как после рассказала ему о ее гибели, и про то, как они ходили на кладбище, долго разыскивали могилу и каждый год потом ее навещали. А про то, как Татьяна Владимировна узнала об отце Евлампии, Алеша ничего не знал.

 

В завершение же встречи, священник предложил Алексею поисповедоваться, затем сходил в алтарь и вынес молитвослов.

 

-- На вот, почитаешь, и приходи завтра причащаться.

 

-- Спасибо, -- молодой человек, благословившись, вышел. А батюшка предался воспоминаниям.

 

4. Одноклассники.

 

Отец Евлампий давно уже позабыл имя того мальчика, которого напомнил ему Алеша. Но, для удобства повествования, назовем его Иваном.

 

В школе-интернате в основном учились дети, у которых были родители. Но немало встречалось сирот. Особенно таких, родители которых лишались родительских прав. Таким сиротой являлся Иван. Отец Евлампий запомнил его низкорослым пареньком, и, пожалуй, веселостью и общительностью, а в общении и непосредственностью, не слишком отличавшимся от других детей. Но был он человеком с закрытой душой.

 

Он был рабом.

 

В их классе верховодила небольшая группа парней. Это были дети из неблагополучных семей. За старшего почитали - Толяна. Толян представлял из себя русского паренька с армянской внешностью: черноволосый, смуглолицый, с острым тяжелым давящим взглядом неморгающих глаз. И хотя он был тощий да малорослый, компаньоны его побаивались, а в классе шептались, что он "сильный". И Евлампий тоже это ощущал, но не мог понять почему, потому как ни разу не видел, чтобы тот дрался или увлекался чем-то спортивным. Да и курил он не больше своего первого приятеля и главного компаньона Серого. Правда, куревом от него воняло чаще, чем от других компаньонов. Серый, напротив, был рослым и крупным мальчиком. Он служил главным исполнителем и хладнокровным подстрекателем всех затей, забав и начинаний Толяна. И хоть и любил он пошутить да побалагурить, шутки его, однако, порой являлись жестокими.

 

Толян и Серый с компанией - они-то и считали себя полноправными хозяевами абсолютно всего, чем наполнена была жизнь беззащитного от их притязаний и влияния Ивана. Они беззастенчиво распоряжались и личным временем, и имуществом его, и таких же как он, как им заблагорассудится, почти ни на минуту не оставляя, таким образом, ни его, ни подобных ему, без зоркого "заботливого" глаза. Ивана они заставляли делать все: убираться в палате, когда подходила очередь кого-нибудь из компании, бегать в город за деньгами - выпрашивать, клянчить, добывать любыми способами, - находить клей, бензин и другие химикаты, собирать "бычки", нюхать, курить вместе с ними, и, главное, их развлекать. И любое неподчинение каралось избиением. Били его и ради забавы. Обычно "наказания" происходили подальше от человеческих глаз, но, однажды, Евлампию довелось увидеть собственными глазами, как это происходит. В туалете, вечером, после отбоя, - поставили лицом к стене, как на расстреле, и пинали, не позволяя ни упасть, ни укрыться; и смотреть на наказывающих так же не разрешалось. И не было ни слез, ни криков, ни крови, только - боль. А о боли никто не знал, и никто не говорил, тем более он сам.

 

Большинство детей смеялись над Иваном. Потому что смеялась компания. Обижать же как-то иначе не смели. Это было правом компании. И на драчки "до первой крови" не выставляли. Может быть, боялись нежелательных доказательств.

 

Иван терпел все. Но Евлампий узнал после, что две вещи для одноклассника все-таки были невыносимы. Одно - что его попрекали матерью, говорили о ней дурное, за это он готов был даже драться. Другое - что постоянно заставляли находиться при них, не позволяя побыть ни одному, ни в среде друзей.

 

Взрослые же редко вмешивались! Особенно в дела Толяна и Серого. Эти ребята давно уж привыкли никого не бояться, и ко всем относились презрительно. И тем выше и "мудрее" они казались сверстникам, чем сильнее и жестче презирали "начальников", начиная с собственных родителей. На уроках они вели себя вызывающе, и нередко случалось так, что учитель просто отворачивался к доске, что-то писал, говорил, а ситуация в классе разворачивалась по спонтанно - в зависимости от настроения - возникавшему сценарию Толяна. Особенно, когда принимались кого-то гнобить. Ведь на уроке это было куда интересней! Вот тут-то вся компания и выкладывалась - с азартом, с оттягом! Лишь когда Толян и Серый заскучают, и захотят вдруг оторваться по полной, то есть напасть, предположим, на кого-то из взрослых - учителей, или воспитателей - к ним принимались меры. А мера была одна - психушка. Тогда-то и наступал в классе временный спокой дорогой, и на полтора-два месяца интернат для Евлампия превращался в привычную "лесную" школу.

 

В один из таких периодов он и сошелся поближе с Иваном.

 

5. Триумф Евлампия.

 

И таких периодов было в тот год - два. Первый не был долгим, и Толяна и Серого скоро вернули. Но за это время Евлампий успел переговорить с Иваном. И даже подружиться.

 

Евлампий полюбил тогда сочинять стихи. Это были первые невзрачные опыты. Мальчик находил в этом занятии отраду. Оно помогало ему отвлекаться от тяжелых впечатлений, навязываемых действительностью, и как-то иначе, необыденно, переживать эту действительность. Однако, не находилось тем. Писал вымученно, на темы нарочито шаблонные: о мире без крылатых ракет, о вешних капелях, о солнечном лете и о снежной зиме.

 

Знакомство же с Иваном и разговор с ним о маме подарили юному поэту достойную тему. И так родилось стихотворение. Это было стихотворение, написанное от души. Стихотворение о сыновних переживаниях вынужденной разлуки с матерью. И хоть оно не было написано талантливо, и Евлампий понимал это, но в нем присутствовали искренность, детский порыв и реальные детские чувства. Евлампий так и назвал его - МАМА.

 

Толяну не нравилось знакомство Ивана с Евлампием. И сам Евлампий не по нраву пришелся Толяну. Но и "размазать" сразу новенького у него не получалось. И он решил действовать методично. Отслеживал каждый шаг Евлампия. Поуспокоился же и поотстал на время лишь после - триумфа.

 

Евлампий тогда захотел показать свои стихи специалистам, отпросился в город и отправился в редакцию областной газеты. Толян взял с собой Ивана и последовал по пятам. Два часа прождал Евлампий редактора под прицелом неморгающих глаз. Редактор не пришел, а пришла какая-то женщина и, серьезно переговорив с начинающим поэтом, пригласила его на заседание литературного объединения.

 

Вскоре в одном из номеров газеты появилась первая публикация - стихотворение МАМА - и имя тринадцатилетнего учащегося школы-интерната упомянуто было во вступительной статье руководителя литобъединения. Это событие стало - триумфом школы. И - триумфом Евлампия!

    

6. Стихотворение из газеты.

 

К сожалению, мы не нашли ту газету, которую триумфально принес как-то утром Евлампий в школу-интернат из киоска "Союзпечати" 30 лет назад. Но мы попросили отца Евлампия зачитать стихотворение по памяти. Он долго извинялся за то, что не помнит уже тот первый, куцый, авторский вариант. А - только то, что тогда напечатали в газете. То есть то, что заботливой рукой редактора преподал на суд читателя руководитель литобъединения.

 

     МАМА

     Мама и сын давно в разлуке,

     Много ночей и дней.

     Сыну живется без матери грустно -

     Маме наверно грустней.

     Ждет он ее каждый день и мечтает:

     "Мама сыночка найдет!"

     С думой о матери он засыпает,

     Песни о маме поет.

     Мамины губы! Мамины руки!

     Что есть на свете родней!

     Пусть никогда не терзают разлуки

     Ни матерей, ни детей!

 

Правда, отец Евлампий свидетельствует, что смысл, и ритм, и настроение здесь переданы точно, но и признается, что у него звучало не так красиво.

 

7. В окрестностях интерната.

 

За размышлениями об интересном знакомстве и дружбе Алеши с Татьяной Владимировной, отцу Евлампию припомнилась еще одна история из того, давно минувшего, интернатского года.

 

Как и Алеша, Евлампий любил прогуливаться перед обедом по безлюдным улочкам и переулкам в окрестностях интерната. Здесь Алеша познакомился с Татьяной Владимировной, когда его выследили и уже собирались "наказать".

 

В тот же год Евлампий и не ведал, что именно где-то там был дом Татьяны Владимировны, и не ее он искал, и не о ней думал. Да и сама Татьяна Владимировна была тогда частью того мира, от которого убегал он каждый день в эти улочки и переулки. И совсем другие встречи явились для него в те дни подарком судьбы и стали утешением последующих месяцев того тревожного года.

 

В один из тех дней, осенью, тетя Варя прогуливалась с собакой и кошкой. К их компании присоединился Евлампий.

 

-- Какой красивый пес! -- первым заговорил мальчик. -- А как его звать?

 

-- О! Это - Буян!

 

-- Подходящее имя для такой крупной собаки! Он породистый?

 

-- Да дворняга! Хотя, в его роду случались и водолазы.

 

-- Похож. Особенно, размерами. Какой грозный! Не укусит?

 

-- Вообще-то, способен. Но без причины не тронет. Так что не бойся.

 

-- А кошка тоже ваша?

 

-- Да! Это - Девочка.

 

-- Девочка! Какое хорошее имя!

 

Так, слово за слово, и познакомился Евлампий тогда с тетей Варей, а после и с мамой ее - Тамарой Владимировной. Но с Тамарой Владимировной он познакомился, когда стал приходить к ним в гости. Они проживали, как и Татьяна Владимировна, неподалеку от интерната. Тамара Владимировна долго проработала в этой школе медсестрой. Но тогда уже была на пенсии. Он приходил к ним каждый день после ужина и просиживал у них почти до отбоя. Гостеприимные знакомые угощали мальчика кефиром, чаем, пряниками и конфетами. Они разговаривали. Евлампий рассказывал им об интернате, читал свои стихи. Тамара Владимировна просто слушала, а тетя Варя могла и покритиковать. Она помогала юному автору советами, правила тексты. Она создавала впечатление очень умной и образованной женщины. Знакомые беседовали о литературе. Это была читающая семья. Тетя Варя любила поэзию и классику, а Тамара Владимировна отдавала предпочтение книгам современных писателей. Говорили они и о жизни. Это были интеллигентные люди. В семье тогда присутствовал еще один человек. Он являлся отцом семейства, но был тяжело болен. Он много лет уже лежал парализованный, недвижим и без памяти, и женщины заботливо и безропотно за ним ухаживали. Мальчик видел как они попеременно, по очереди, время от времени уходили в комнату больного.

 

Но первое время то были предобеденные прогулки с тетей Варей. Евлампий прибегал ежедневно, и очень переживал, если в какой-то редкий день не происходило встречи.

 

Алеша же с Татьяной Владимировной тоже много разговаривали. Алешина знакомая сочувствовала мальчику, поддерживала его и, чем могла, помогала. Она показывала ему хорошие видеофильмы, которые после они обсуждали. Это были фильмы по мотивам произведений русской классики: "Преступление и наказание", "Подросток", "Идиот" и "Братья Карамазовы", "Война и мир" и "Герой нашего времени", "Мертвые души" и "Барышня-крестьянка", "Неоконченная пьеса для механического пианино" и "Жизнь Клима Самгина". Эти фильмы Татьяна Владимировна разыскивала по видеомагазинам города специально для Алеши. И, как старший и умудренный жизненным опытом друг, Татьяна Владимировна старалась всячески утверждать в юноше столь умилявшую ее трогательную любовь мальчика к его заблудившейся по жизни матери.

 

8. Восвояси.

 

На следующий день Алексей не только не причастился, но и вовсе не пришел.

 

Отец Евлампий ждал недолго. Почему-то, вдруг понял, что не придет. Как увидел, что не пришел на причастие, то сразу же и почувствовал, что не придет совсем. Однако, перед тем как и самому уйти, батюшка передал в церковную лавку приметы паренька, и распорядился, чтоб, если появится, позвонил ему с приходского телефона.

 

Алексей не приходил долго. Отец Евлампий даже собирался дойти до общежития, но так и не решился. Он и не любил тот район за то, что там всегда, даже если просто проходишь мимо, кто-нибудь да прицепится. Да и потом, стоит ли навязываться, если - самому не надо!

 

Но Алексей все-таки пришел. Месяца через два, после знакомства. Батюшка в храме отсутствовал. Было много треб, а вечером - служба. Однако, Алексей дождался.

 

На распросы отца Евлампия, где пропадал, - рассказал, что повстречал тогда какого-то "кореша" и уехал с ним в Москву работать "вахтовым методом". Приезжал на выходные. После снова уезжал. А сейчас вот - "кинули" их с корешом. Попали в какую-то передрягу. Кореш куда-то исчез, а сам он - "еле выкарабкался". Но - это не главное. А главное - у мамы година.

 

-- Нельзя ли как-то приурочить? - напомнил Алеша батюшке про обещание.

 

-- Нет, дорогой, - ответил батюшка, -- сейчас бы как раз и не надо. Страстная седмица, заупокойные уже не совершаются. Давай, подождем до Радоницы. Ты-то сходи, навести маму. А после Пасхи встретимся и договоримся. Идет?

 

Молодой человек согласился, и ушел восвояси.

 

9. На кладбище.

 

Алеша не знал, что его маму отпели. Как-то, Татьяна Владимировна проходила мимо церкви и решила зайти, чтобы поставить свечку. Заодно заказала заочное отпевание.

 

Татьяна Владимировна сама рассказала об этом отцу Евлампию.

 

В день Радоницы батюшка с Алешей приехали на кладбище поздно. Позади были отслуженные литургия и панихида, и посещение кладбищ в городе, где служит отец Евлампий. Так что, до кладбища города N они добрались только после обеда. Народу уже было не много. Вдруг Алексей попросил отца Евлампия развернуть машину и возвратиться на дорогу при въезде, туда, где находилась автобусная остановка.

 

-- Простите, - взволнованно пояснил молодой человек, - мне кажется, я видел Татьяну Владимировну. Точно! Смотрите! Вон - женщина в кожаном плаще!

 

Они подъехали к женщине, направлявшейся к остановке. Отец Евлампий посигналил и, заехав на обочину, остановил автомобиль. Женщина действительно оказалась Татьяной Владимировной.

 

Увидев Алешу, обрадовалась. Они давно не виделись. Она писала ему в колонию. Кстати, в одном из писем и поведала тогда, как об отце Евлампии, так и о городке, где служит батюшка, с его славящимися по области общежитиями, являвшимися пристанищем для многих ребят из детских домов.

 

С отцом же Евлампием Татьяна Владимировна поздоровалась вежливо, но сухо. Сначала она не узнала в располневшем священнике того худенького юношу, запомнившегося ей после последней встречи лет двадцать назад.

 

На кладбище она приехала к родным, заходила и к Алешиной маме. Отец Евлампий предложил ей вернуться и поприсутствовать на короткой заупокойной службе, на которой пообещал помянуть ее родственников, а после и саму ее отвезти домой.

 

Могилка была без памятника, но ухоженная. Отслужив литию, батюшка отправился к машине, оставив старых знакомых поговорить наедине.

 

После все вместе ужинали у Татьяны Владимировны. За ужином, она рассказала отцу Евлампию, что о том, что он священник, и где служит, узнала от Артура.

 

10. Артур.

 

С Артуром - интернатским одноклассником Евлампия - батюшка встретился как-то на улице. Прогулялись, вспомнили прошлое и разошлись по сторонам.

 

Артур был цыган. В их классе он был единственным, кого часто тогда навещала мама - суетливая, добрая цыганка, всегда приходившая с гостинцами для ребят. С персоналом и воспитателями она тоже старалась поддерживать отношения.

 

Артур был серьезным мальчиком, сильным, спортивным, хорошим учеником. Его в школе уважали все.

 

Во время вышеупомянутой встречи Евлампий узнал от него, что, отслужив в армии, он было вернулся в интернат, который тогда уже числился детским домом, и его привлекли к работе воспитателем. С подходящими кадрами всегда не просто в таких заведениях. Поэтому и приняли его без образования. И года два он протрудился в интернате. Сейчас же у него другая, нормальная жизнь.

 

Привлекали, время от времени, и Татьяну Владимировну. И как-то вместе с Артуром поработали они в летний период.

 

Так и узнала тогда Татьяна Владимировна от юного коллеги о существовании отца Евлампия.

 

11. Толян.

 

Доводилось отцу Евлампию встречаться и с Толяном. В первые десятилетия, после того года, Евлампий предпочитал, лишь завидит где-нибудь бывшего одноклассника, отворачиваться, либо переходить на другую сторону улицы. Но однажды, уже будучи священником, столкнулся с ним лоб в лоб.

 

Как-то, поздним вечером, задержался у каких-то знакомых. После долго стоял на автобусной остановке, потихоньку замерзая и осознавая, что без такси не обойтись. Вдруг подъезжает старенький автомобиль с шашечкой. Отец Евлампий заглянул в салон и...

 

Удивления своего он не выдал. Он сразу узнал в водителе Толяна, но Толян-то его не узнал, и батюшка решил не смущаться.

 

-- Не подбросите туда-то? -- попросил священник.

 

-- Пожалуйста, присаживайтесь.

 

-- А сколько возьмете?

 

-- А сколько вы предложете?

 

-- Столько-то.

 

-- Поехали.

 

Отец Евлампий сел тогда на заднее сиденье. По дороге он внимательно наблюдал за Толяном. Тот выглядел таким же худощавым, но волосы на голове его были сильно уже с проседью. Отцу Евлампию понравились его вежливый тон, и то, как он вел машину.

 

Но - что его дернуло тогда признаться?! И сослуживцы отца Евлампия потом часто его об этом спрашивали.

 

Поначалу, на вопросы пассажира таксист реагировал недоуменно. Постепенно заинтересовываясь, начал задавать вопросы сам.

 

-- В каком году? Какой класс? А-а! Лампик?

 

-- Да.

 

Подъехав к конечному пункту, Толян уже был в ударе! Денег с батюшки он не взял, но захотел поговорить. Сразу же принялся курить. Курил непрестанно, в течение всего разговора. Узнав же про старого знакомого все, что хотел, охотно стал рассказывать сам. Просидели они тогда в машине часа полтора.

 

Слушая рассказ Толяна и вспоминая о впечатлениях прошлого, отец Евлампий понял о собеседнике, что тот не столько "сильный", сколько - из таких, у которых получается иногда по жизни "быть умными" и поступать правильно. Тот жизненный путь, о котором рассказывал Толян, ничего доброго и спокойного не предвещает, обычно, тому, кто избирается по нему следовать. Обыкновенно, все заканчивается тюрьмой, или скорой смертью. Именно так продолжают, или уже закончили жить все те старые его друзья, из той старой компании, про которых отец Евлампий боялся и вспоминать. И Толян похвалился. Хотя бы тем, что ни разу не сел. Что у него семья и двое детей, о которых он заботится и для которых трудится не покладая рук. И тем, что у него совсем все не так, как у тех "дураков", потому что он - "умный". Слово за слово - Толян разогревался, - и разговор перешел на мистические темы. Тут собеседник придвинулся к священнику почти вплотную и, дыша в лицо табаком, спросил.

 

-- Вот ты, как человек осведомленный в таких вопросах, скажи... почему у меня - так?!

 

Дальше он с увлечением говорил про то, что он с необыкновенными способностями, что его все боятся, потому что он бесноватый, и что это, может быть, неплохо, и ему даже иногда это нравится, но он, правда, не понял еще, как самому ему к этому относиться, и что с этим делать. Толян рассказал батюшке о нескольких случаях его общения с бесом, но батюшка понял, что рассказывает тот о событиях, случавшихся в горячке. Толян рассказывал про то, как он умирал. Иногда вдруг отвлекался и начинал говорить о жене, и о том, как она его спасла. Потом опять рассказывал о бесе. О каких-то друзьях, как он с ними пил, и про другие дела. В завершение же разговора Толян предложил встретиться как-то "по-дружески", "посидеть", "поболтать". При этом пообещал "старому другу", что "расскажет ему нечто такое", и задаст еще пару вопросов.

 

Толян сам разыскал отца Евлампия, примерно через полгода. Это был единственный, пожалуй, раз, когда он в храм приходил трезвым. И батюшка долго потом не мог понять, зачем он его покрестил.

 

12. Старый друг. Еще один триймф.

 

В тот же, интернатский, год Толян стал для Евлампия таким "другом", о дружбе с которым вспоминалось потом лишь в кошмарных снах. Толян следил за Евлампием непрестанно. Он выследил и про тетю Варю с Тамарой Владимировной. Не раз натравливал на него и другана своего Серого. Сам же - постоянно грозил непонятному новенькому "темной".

 

Однажды, в канун девятого мая, "начальники" затеяли подготовку конкурса-парада, в рамках плановой торжественной линейки в честь Праздника победы. И капитаном отряда, сформировавшегося из мальчиков седьмого класса, назначили Евлампия. Вот тут-то Толян и пригрозил "фраеру". Во время репетиций, на которых одноклассники маршировали, а капитан разучивал команды, ребята, под контролем Серого и Толяна, покуда слушались, но и многозначительно похихикивали. Евлампий конечно же почувствовал, что, параллельно разработанному "начальниками" сценарию, готовился и другой. И вот - наступил Праздник. Подошла очередь семиклассников, и ребята выстроились. Вот-вот уже должна была прозвучать команда - "Отряд! Смирно!", - после которой и случился бы долгожданный конфуз. Но кофуза не вышло. А вышло то, что команда прозвучала так, что - разве окна в зале едва не выпрыгнули! Ребята даже не успели засмеяться. Лицо у Евлампия горело от напряжения. Глаза были выпучены. Команды отчеканивались одна за другой. Дети подчинились. И отряд семиклассников занял первое место. Потом были поздравления, почетная грамота и в подарок - книга о войне. Толян, по привычке, отобрал и книгу, и грамоту. У Евлампия же случилась истерика. И Толян все вернул, за ненадобностью. Но "темная" уже была не актуальна. "Фраер" опять победил!

 

13. Сильный Толян.

 

Вскоре, после крещения, Толян запил и перестал быть "умным". Он снова стал - "сильным"!

 

Все началось с того, что он захотел умереть. Выпил для смелости и разогнался на своем такси до ста пятидесяти. Но не умер.

Его временно лишили водительских прав, и он ушел из семьи.

 

Время от времени, стал приходить к "старому другу".

 

Отец Евлампий тяготился этими встречами. И как только не пытались, он и служители храма, что-то предпринимать, чтоб отделаться от нежелательных его визитов, но ничего не помогало. Толян целый день мог слоняться по приходу, цепляясь к работникам храма, заговаривая, дыша перегаром в лицо, пока не появлялся отец Евлампий и не выслушивал его очередного рассказа про то, какой он сильный, и - про беса. А за территорией прихода Толяна всегда поджидала компания, какие-то лихого вида ребята, разного возраста, и отца Евлампия, при виде их, не покидала мысль о том, насколько они все похожи на ту компанию и на тех ребят из далекого интернатского года, и что, может быть, где-то среди них там блуждает Серый, и продолжает томиться Иван. Толян же, обычно, выговорившись, не уходил, а подолгу следил за отцом Евлампием неморгающими своими глазами. Когда заходила в храм какая-нибудь спившаяся женщина, Толян наблюдал за ней, потом подходил к "старому другу" и увлеченно заговаривал о том, какие они милые, красивые и несчастные - все эти женщины. Толян как будто мечтал поближе познакомить священника со столь интересным для него, но чуждым для батюшки, миром этих людей. Толян долго не отставал от отца Евлампия. Он приходил к нему и за деньгами, причем, не столько просил, - но и не требовал, - а скорее, по-дружески, снисходительно принимал.

 

Но однажды пропал, и не появлялся иначе как в снах отца Евлампия. Там он приходил к нему домой, чистый, опрятный, трезвый и вежливый. Приходил и, ничего не объясняя, уходил. Просыпаясь, отец Евлампий всякий раз думал о том, уж не помер ли его "старый друг"? Задавая же этот вопрос сослуживцам, получал всегда один и тот же ответ.

 

-- Да что ты, отец! Пропал, и хорошо! И не привлекай его - упоминанием!

        

Однако, батюшка как-то узнал, что, по истечении срока лишения прав, Толян опять поумнел, сел за баранку своего такси, вернулся в семью и позабыл про старого своего друга.

  

14. Эпилог.

 

Сегодня отец Евлампий вернулся после очередной доабортной консультации.

 

-- Вот озадачили, так озадачили! -- вновь горестно воскликнул батюшка.

 

Сегодня ему снова пришлось вспомнить про интернат. Одна из женщин никак не хотела соглашаться с доводами консультанта. И священник вынужден был применить последний аргумент.

 

-- Вы ненавидите своего несчастного ребеночка - хорошо! Зачем же убивать - родите и отдайте, хоть в детский дом! Видеть не хотите - так и не увидите! И в детском доме люди живут - и воспитают, и прокормят...

 

-- А-а! -- не унималась женщина. - Зна-а-ю, как они там живут! Ни за что не позволю, чтобы мой ребенок такое пережил!

 

-- И я знаю. Так что ж - лучше убить?

  

-- Лучше.

 

Отец Евлампий рассказал тогда про Алешу. Вспомнил про Ивана. Упомянул и Толяна.

 

-- Вы знаете, -- завершил он недолгий рассказ, -- я не ведаю, что станется с Алешей, или что сталось с Иваном... Но даже про Толяна скажу, что и у него - при всей его недоброте к родителям - была-таки минутка, чтобы произнести своей матери хоть пару добрых слов. И ради этой минутки стоит жить. И у вас, если не убьете, - тоже будет эта минутка, когда вы сможете сказать своему чаду "прости". И простит! А убьете - кто простит? Бог? Но, если тот, кого убьете, не простит... Не имеет ли он такого права - не простить! Чей тогда вопль будет услышан? А Иван? А Алеша? Вспомнят ли они - там, в вечности, когда пред Господом предстанут на Суде рядом с мамами, - о своих временных страданиях, когда они и здесь уже простили, и любят?

 

И сегодня, в который раз, отец Евлампий читал этим мамам рассказ. Рассказ собственного сочинения. О двух мальчиках, которых вовсе не ненавидели, и не отдали в детский дом. И об их мамах, которые любили их, и у которых не осталось никого на земле, кого бы они любили так же. И никогда уже не случится - той минутки.

 

М А М А

 

Маленькая повесть.

 

1. Пролог.

 

Отец Евлампий освятил комнату в общежитии. Раньше в ней проживали два алкоголика, которые в разное время повесились. Нынешний хозяин комнаты Алексей - бывший воспитанник детского дома - только что досрочно освободился из колонии. Денег с него батюшка не взял, но молодой человек все-таки пообещал.

 

-- Я, батюшка, обязательно отдам! Буду работать, и отдам!

 

Священник, порывшись в кармане, достал пару купюрок и протянул их парню.

 

-- Вот, возьми, и ты мне ничего не должен.

 

-- Спасибо, -- Алексей принял денежку. А отец Евлампий поспешил удалиться.

 

-- Батюшка! -- парень догнал священника в коридоре. -- Можно с вами... поговорить?

 

-- Я слушаю, -- сухо промолвил отец Евлампий.

 

-- Можно... Вы можете вернуться в комнату?

 

-- У меня очень мало времени! -- батюшка, нехотя, вернулся, а паренек предложил ему стул.

 

Священник сел и огляделся. Комнатка была чистенькая, после ремонта. У стены стояла кровать, на которую присел молодой человек. Посередине комнаты - пошарпанный стол. Больше из мебели, кроме разве старой прихожей у двери, ничего не наблюдалось. Личные вещи, одежда и сумки аккуратно уложены были в углу.

 

Алексей смущенно потер руки, и, глубоко вздохнув, начал.

 

-- Я, батюшка, хотел вас... попросить...

 

"Ну вот, я так и знал! -- сокрушенно подумал священник. -- Наверное, и этот будет просить на оплату комнаты!"

 

На днях приходил в храм юноша - из детдомовских - и тоже просил. Отец Евлампий дал ему немного, для начала. Хотел понаблюдать, проверить. Понимал, что на оплату не хватит, но - хоть покушать разок. Интересно было узнать, на что потратит - не на вино ли, или на игры какие-нибудь?

 

"Да и так уже достаточно просящих! А я не настоятель! Сам на жаловании! Если всем так давать, то и жить будет не на что! И, в конце концов, не посылать же их всех к настоятелю! И так замечаний на мою шею хватает, что бомжей и алкоголиков в храм приваживаю! -- подумал отец Евлампий.

 

Однако, паренек продолжил.

 

-- Я хотел бы попросить вас съездить на кладбище... к маме... Я не знаю, отпевали ее, или нет.

 

Отец Евлампий осекся. Год назад он отпел свою маму. Батюшке стало стыдно от собственных мыслей.

 

-- Я... не хочу быть вам в тягость, но, понимаете, -- продолжал паренек, -- мне рассказали, что вы тоже из нашего детского дома... И я вот... оказался в этом городе... а тут - вы... Я подумал...

 

-- Ты был в третьем детском доме? В N-ске? -- спросил батюшка.

 

-- Да!

 

-- Да, - отец Евлампий задумался.

 

-- Понимаешь, - продолжил он, -- я был там один всего лишь год, и по совершеннейшей случайности. Ведь раньше это был интернат...

 

-- Я знаю...

 

-- Так вот! -- батюшка поднял указательный палец. Затем, немного подумав, продолжил. -- Мне неприятны воспоминания об этом периоде моей жизни. Я там оказался случайно, повторяю тебе! Это была ошибка, понимаешь?

 

-- Понимаю...

 

-- А кто тебе рассказал? -- заинтересованно спросил священник.

 

-- Татьяна Владимировна, -- ответил паренек.

 

Отцу Евлампию - хоть он и постарался когда-то тщательно позабыть о всех впечатлениях той поры своей жизни - однако, не пришлось напрягать свою память для того, чтобы вспомнить эту женщину, и хотя имени ее он не помнил, но сразу понял, кого именно мог иметь в виду под Татьяной Владимировной его собеседник.

 

-- Знаешь что, Алеша, -- батюшка поднялся со стула, молодой человек тоже привстал, -- мне сейчас действитедьно нужно идти. Но ты, если хочешь поговорить, приходи сегодня в храм после вечерней службы, а можешь побыть и на богослужении. На кладбище мы с тобой обязательно съездим.

 

Отец Евлампий перекрестил паренька, улыбнулся и приветливо добавил.

 

-- Приходи. Приходи обязательно! Все и расскажешь.

 

Затем вышел из комнаты.

 

2. Школа-интернат. Татьяна Владимировна.

 

Татьяна Владимировна была воспитательницей, и как и тогдашний семиклассник Евлампий, так же являлась в тот год новичком в этой школе. Вообще, тот год был экспериментальным для интерната, который тогда хотели перепрофилировать в "санаторно-лесную школу". Укрепили материально. И, наверное, уже собирались поменять табличку над входной дверью. Но не поменяли. Не получилось. Так и провисела весь год прежняя: "N-ская средняя школа-интернат номер 2". А позднее - перепрофилировали - в "N-ский детский дом номер 3". Не получилось же, должно быть, по вполне понятной причине - дети остались те же. Но из воспитателей и учителей кое-кто поменялись. Вот и появилась тогда в школе новая "воспиталка" Татьяна Владимировна.

 

Евлампий же появился там действительно случайно. До этого он несколько лет прожил и проучился в настоящей "Санаторно-лесной школе", располагавшейся в одном из районов с лесным массивом областного города N, или - как попросту ее называли - "лесной" школе, в которой он находился на протяжении всего учебного времени, и даже летом, безвыездно, за исключением каникул. Неоходимость такого пребывания в те годы в подобном заведении обусловливалась опасностью его проживания дома из-за контакта с больным родственником, возможность заражения от которого могла возникнуть по причине слабого здоровья, каким Евлампий всегда отличался в детстве. Когда же, после смерти родственника, необходимость эта отпала, он вернулся домой, в родную коммуналку, где прожил один год и учился в школе, находящейся неподалеку. Но успевший уже попривыкнуть - хоть и всегда тосковал по дому - к условиям жизни "лесной" школы, где оставалось у него много друзей, мальчик частенько заговаривал с мамой о том, нельзя ли ему, как-нибудь, опять возвратиться туда. Мама приняла какие-то меры. И вот - его "вернули". А на все недоумения мальчика ему отвечали, что это временно, пока не освободится место в той школе. Мама же говорила: потерпи.

 

И впервые в своей жизни Евлампий тогда услышал это странное слово "интернат".

 

С первых дней пребывания в школе, он сразу понял, что это совсем не "лесная" школа, и не только потому, что лесом поблизости и не пахло. В "лесной" школе все было по-другому: и в отношениях между детьми, и - с учителями и воспитателями.

 

На первом же уроке - физкультуры - Евлампию дали это почувствовать. На вопрос физрука, чем хотят заняться дети - "в футбол", или "посоревноваться в пробежке", новенький машинально произнес - посоревноваться. И тут же по шеренге пронеслось зловещее: "Кто сказал, кто сказал?" На счастье Евлампия, тогда все обошлось "футболом".

 

В первую ночь, после отбоя, в палате для четырнадцати человек творилось такое, что, не в силах заснуть из-за того, что по нему кто-то постоянно бегал, и все непрестанно кричали, новенький опять машинально выкрикнул.

 

-- Прекратите! Это невозможно терпеть! Я пожалуюсь директору!

 

Это было действительно - машинально. И совсем не означало, что он, в самом деле, пожалуется. Ведь - не дурак же, понимал! И слава Богу, что тогда его почти никто не услышал. Но он - услышал. Еще одно новое слово, рядом с собой, от соседа - соседу.

 

-- Так он - стукач?

 

С неделю Евлампий потом полагал, что "стукач" - это тот, кто больнее стукает.

 

В следующую ночь была "махня". "Махались"-то и в "лесной" школе! Но там - это были драки по делу. И очень редко. Здесь же, просто, - ради забавы "авторитетных", которые выбирали из "шестерок", кто послабей, двоих и заставляли драться "до первой крови".

 

Однажды Евлампий не захотел в этом участвовать и ушел из палаты. Когда же вернулся, то все уже спали. Но ему поспать оказалось негде. На месте его кровати было совершенно пусто. И с пол ночи ему пришлось в темноте ходить в поисках разрозненных частей своей кровати, потом собирать ее, и это при непременном условии никого не разбудить. Иначе - "темная"! А "темной" называлось дружное избиение провинившегося.

 

На Пасху, под одеяло наложили тухлых яиц.

 

Однажды, когда посмел уснуть раньше других, ему сделали "велосипед", то есть, пристроили зажженные спички между пальцами ног.

 

Когда Евлампий только что прибыл, то у него в один день "расстреляли" все деньги, накопленные им за предыдущие три месяца. А чтобы отдали, требовались аргументы, но аргументов у Евлампия не находилось: он был не то, чтобы "слабак", но - драться не любил, не курил и в тот период уже не матерился. Хотя аргумент все же нашелся! В "лесной" школе среди детей процветали азартные игры, одной из которых было "дуться в календари". В советские годы календарики являлись редкостью. Что даже в решении каких-то детских проблем они могли послужить чем-то вроде валюты. Евлампий был асом в этой игре! И верхом совершенства в подобной забаве считалось накопить побольше календариков и разбрасывать их - "на драку собакам", то есть так, чтобы возбужденные толпы обделенных, обыгранных чемпионом ребят боролись, а чемпион снисходительно наблюдал. Затем вчерашний чемпион оставлял себе занюханный календарик и по новой возвращал себе прежний статус. И в интернате Евлампию этот навык пригодился. Как-то он заметил у подоконника группу парней. Подошедши, увидел, что двое из них "дуются". Но не в календарики, а в настоящие деньги. Решил сыграть, что, поначалу, вызвало всеобщий восторг. Проиграется, дескать, а там и до "темной" не сложно договориться! Но новенький выиграл. У всех! Все их деньги! Что даже и отыграться было нечем. Евлампий тогда убежал и деньги сразу истратил. Тем и отомстил за "расстрелянное" состояние. Потому что понимал, что если опять "расстреляют", то и уважать еще меньше будут, и до игры не допустят. А так - позлятся, позлятся, да и перестанут. А денег-то нет - так "на нет и суда нет"!

 

Он был для всех - непонятный. Писал стихи! Книги читал! Добровольно участвовал в самодеятельности! Короче - дурачок. Да и имя странное.

 

Вообще, "темной" ему угрожали часто. Но, видимо, по причине того, что "дурачок", ни разу так и не устроили.

 

Новенькая воспитательница Татьяна Владимировна проживала неподалеку от этой школы. Пришла же она туда именно по причине планировавшегося переустройства данного заведения во что-то иное, чем детский дом. Она вовсе не хотела, и не считала себя способной трудиться в детском доме.

 

Татьяна Владимировна была высокого роста черноволосой худощавой женщиной лет тридцати пяти с нарочито серьезным лицом. Такой и осталась она в памяти отца Евлампия. Даже через десять, пятнадцать лет после того интернатского года, когда они случайно встречались где-то на улице в городе, здоровались и расходились в разные стороны - до следующего "здравствуйте" лет через пять, - он видел в ней все ту же строгую воспитательницу, которая когда-то, однажды, поговорила с ним, как с равным, как с настоящим, с таким, которых он видел по телевизору, и про которых любил помечтать в одиночестве. В тот день он сидел перед отбоем в коридоре и думал о странном человеке с бородой из только что просмотренного фильма "Двадцать шесть дней из жизни Достоевского". Об этом человеке он слышал от мамы, когда она говорила, что ей жалко, что он сумасшедший. На книжной полке в маминой комнате стояли две его книги. Одна называлась "Белые ночи", и Евлампий даже знал, о чем она, - когда-то он смотрел фильм с таким названием, - зато с другой книгой было сложнее, хотя листал он ее чаще других. На титульном листке была изображена тюремная решетка, и название пугало своей непонятностью. "Записки из мертвого дома" - он хорошо запомнил это название!

 

-- Ты чего здесь сидишь в одиночестве? -- подошла к нему тогда Татьяна Владимировна.

 

-- Думаю.

 

-- О чем?

 

-- О Достоевском.

 

-- Ты знаешь Достоевского?! Ты - читал?

 

-- Читал, - соврамши, похвастался мальчик. -- "Записки из мертвого дома".

 

-- Да-а! А что-нибудь еще читал?

 

-- "Белые ночи".

 

-- И где ты берешь эти книги?

 

-- У меня дома.

 

-- А другие его произведения у тебя дома есть?

 

-- Не знаю, но, если хотите, посмотрю.

 

-- Посмотри, пожалуйста! Мне бы хотелось перечитать "Идиот", и еще "Подросток".

 

-- Ладно.

 

-- А это неплохо, что ты читаешь Достоевского.

 

-- Почему?

 

-- Он хорошо понимает человека. Это великий психолог.

 

Евлампию очень понравились слова "психолог" и "великий". И несколько раз после он пытался заговаривать с Татьяной Владимировной о Достоевском. Но она скоро поняла, что мальчишка блефует, и поэтому разговоры были короткие. И книги он ей так и не нашел. Однако, благодаря Татьяне Владимировне, Евлампий с тех пор нередко задумывался о "великом психологе".

 

И именно это обстоятельство сохранилось в памяти воспитанника как незабываемое впечатление от интересного общения с умным человеком.

 

Вскоре же, после окончательного возвращения из мира закрытых школ в "нормальную" жизнь обычных детей, Евлампий, повстречав как-то Татьяну Владимировну в городе, узнал, что она уволилась из интерната, потому что, как и ему ей там показалось неуютно. Потом он встречал ее уже в период своего воцерковления, и, пожалуй, более не встречал.

 

3. Алеша.

 

В храм Алексей пришел еще до начала вечернего богослужения. Отец Евлампий сам подошел к нему и благословил. Затем сказал, что ближе к концу службы он выйдет из алтаря на исповедь, и тогда, если молодой человек пожелает, то сможет подойти для обещанного разговора. Служба являлась будничной и людей в храме было немного. Во время богослужения, помимо своей воли, священник напряженно наблюдал за Алексеем. Тот же, немного постояв, исчез, и отец Евлампий решил было, что парень больше не придет. При этом даже ощутил легкость, так как, после утреннего инцидента и нахлынувших потом воспоминаний, от которых не получалось отстать, он был не в духе. И он никак не мог настроить себя на этот разговор, обещавший ему, почему-то, какие-то новые неприятные впечатления.

 

Однако, Алексей вернулся, и, подошедши к исповедальному аналою, перекрестился и приложился к лежащим на нем кресту и Евангелию. Затем, чинно испросив у отца Евлампия благословение и поцеловав ему руку, смиренно склонил голову. Отец же Евлампий стал принюхиваться. За несколько лет служения, наученный опытом, он становился все менее доверчив к такого рода нарочито правильным движениям некоторых типов людей, заходящих иногда в церковь с вполне определенными целями. И священник подумал.

 

"Если такой церковный, то почему не остался на службу? Зачем уходил?" -- тут батюшка вспомнил про денежку, пожалованную парню утром.

 

Но опасения не оправдались. И отец Евлампий спросил.

 

-- Ты ведь посещал церковь в заключении?

 

-- Да. К нам приходил батюшка.

 

-- Понятно. Так что ты мне хотел рассказать?

 

-- Я хотел попросить вас съездить на кладбище.

 

-- И все? - отец Евлампий начал прикидывать, как бы поскорее порешить с этим делом.

 

-- Завтра, после литургии, -- предложил батюшка, -- если хочешь, можем съездить.

 

-- Я готов, если вас это не затруднит.

 

Священнику понравилось поведение Алексея. И он опять, как и утром, постыдился своих мыслей.

 

Тем временем служба закончилась. Батюшка предложил пареньку присесть. И они уселись на лавку в притворе.

 

-- Ты, может быть, все-таки, хочешь мне что-нибудь рассказать? -- начал отец Евлампий. Затем продолжил.

 

-- Ты давеча сказал, что тебе про меня говорила Татьяна Владимировна? А как ты с ней познакомился? Она же там давно не работает.

 

-- Случайно. Она живет рядом. Как-то она заступилась за меня, когда меня избивали на улице. Потом я ходил к ней часто в гости. После ужина, перед отбоем. Мне у нее было хорошо, спокойно. Никто меня там не доставал. Она угощала меня, кормила... Она же мне тогда и рассказала... про маму.

 

-- А что случилось с мамой? -- спросил батюшка.

 

-- Она замерзла. Когда я учился в седьмом классе.

 

-- Я-а-сно. Ты ее любил?

 

-- Люблю! - молодой человек заглянул в глаза священника и, снова понурив голову, продолжил.

 

-- Я ее почти не помню. Я был еще маленький, когда меня забрали в детский дом. Помню только, что ее бил какой-то дядька. Они вместе пили.

 

-- А отец? Прости, конечно.

 

-- Отца не помню совсем.

 

-- Сожалею,- отец Евлампий сочувственно пожал парня за локоть. Затем, подумав, стал говорить.

 

-- Знаешь, Алеша, ты мне напомнил одного мальчика. Мы там учились с ним в одном классе... Кстати, в седьмом! Он тоже, как и ты, любил маму, тосковал по ней. Ее лишили родительских прав...

 

-- Мою - тоже...

 

-- Да. Так вот, -- отец Евлампий почувствовал, что собеседника очень заинтересовала история с одноклассником, -- этого мальчика очень обижали в школе. Он был несказанно одинок! И очень несчастлив! И мне тогда показалось, что мама, верней, сознание того, что у него где-то есть мама, помогало ему переносить все невзгоды и скорби, которые он претерпевал.

 

-- Да, батюшка, у меня точно так же все было! - парень оживился, поднял голову и восхищенно поглядел на священника.

 

-- Так расскажи ж мне, друг мой, как это у тебя было!

 

-- Я... расскажу.

 

Алексей собрался с мыслями и начал рассказывать.

 

Он рассказывал, а отец Евлампий внимательно слушал и с интересом наблюдал за рассказчиком.

 

Алеша был неказист. Он выглядел моложе своих двадцати: ростом невелик, худощав. Однако, черные волосы его казались густыми, что вполне могло бы убедить какого-нибудь физиогномиста в том, что человек с такими волосами непременно должен быть с характером. А так же и то, что этот человек кареглаз и у него смуглая кожа. И, внимая рассказу бедолаги, отец Евлампий, наверное, тоже бы согласился с физиогномистом. Ибо только человек с сильным характером способен сохранить в себе хоть что-то человеческое, претерпевая то, что довелось вытерпеть в детстве этому пареньку! Постоянные унижения, побои и издевательства от сверстников, равнодушие взрослых и непрестанный страх.

 

Рассказ не был долог. Алексей умолк. А батюшка спросил.

 

-- И в тюрьме было то же самое?

 

-- Да, -- ответил юноша просто, -- там я вообще был девочкой.

 

Отец Евлампий спрашивал еще про Татьяну Владимировну, про то, как она лично куда-то ходила повыведать о судьбе матери Алеши, про то, как после рассказала ему о ее гибели, и про то, как они ходили на кладбище, долго разыскивали могилу и каждый год потом ее навещали. А про то, как Татьяна Владимировна узнала об отце Евлампии, Алеша ничего не знал.

 

В завершение же встречи, священник предложил Алексею поисповедоваться, затем сходил в алтарь и вынес молитвослов.

 

-- На вот, почитаешь, и приходи завтра причащаться.

 

-- Спасибо, -- молодой человек, благословившись, вышел. А батюшка предался воспоминаниям.

 

4. Одноклассники.

 

Отец Евлампий давно уже позабыл имя того мальчика, которого напомнил ему Алеша. Но, для удобства повествования, назовем его Иваном.

 

В школе-интернате в основном учились дети, у которых были родители. Но немало встречалось сирот. Особенно таких, родители которых лишались родительских прав. Таким сиротой являлся Иван. Отец Евлампий запомнил его низкорослым пареньком, и, пожалуй, веселостью и общительностью, а в общении и непосредственностью, не слишком отличавшимся от других детей. Но был он человеком с закрытой душой.

 

Он был рабом.

 

В их классе верховодила небольшая группа парней. Это были дети из неблагополучных семей. За старшего почитали - Толяна. Толян представлял из себя русского паренька с армянской внешностью: черноволосый, смуглолицый, с острым тяжелым давящим взглядом неморгающих глаз. И хотя он был тощий да малорослый, компаньоны его побаивались, а в классе шептались, что он "сильный". И Евлампий тоже это ощущал, но не мог понять почему, потому как ни разу не видел, чтобы тот дрался или увлекался чем-то спортивным. Да и курил он не больше своего первого приятеля и главного компаньона Серого. Правда, куревом от него воняло чаще, чем от других компаньонов. Серый, напротив, был рослым и крупным мальчиком. Он служил главным исполнителем и хладнокровным подстрекателем всех затей, забав и начинаний Толяна. И хоть и любил он пошутить да побалагурить, шутки его, однако, порой являлись жестокими.

 

Толян и Серый с компанией - они-то и считали себя полноправными хозяевами абсолютно всего, чем наполнена была жизнь беззащитного от их притязаний и влияния Ивана. Они беззастенчиво распоряжались и личным временем, и имуществом его, и таких же как он, как им заблагорассудится, почти ни на минуту не оставляя, таким образом, ни его, ни подобных ему, без зоркого "заботливого" глаза. Ивана они заставляли делать все: убираться в палате, когда подходила очередь кого-нибудь из компании, бегать в город за деньгами - выпрашивать, клянчить, добывать любыми способами, - находить клей, бензин и другие химикаты, собирать "бычки", нюхать, курить вместе с ними, и, главное, их развлекать. И любое неподчинение каралось избиением. Били его и ради забавы. Обычно "наказания" происходили подальше от человеческих глаз, но, однажды, Евлампию довелось увидеть собственными глазами, как это происходит. В туалете, вечером, после отбоя, - поставили лицом к стене, как на расстреле, и пинали, не позволяя ни упасть, ни укрыться; и смотреть на наказывающих так же не разрешалось. И не было ни слез, ни криков, ни крови, только - боль. А о боли никто не знал, и никто не говорил, тем более он сам.

 

Большинство детей смеялись над Иваном. Потому что смеялась компания. Обижать же как-то иначе не смели. Это было правом компании. И на драчки "до первой крови" не выставляли. Может быть, боялись нежелательных доказательств.

 

Иван терпел все. Но Евлампий узнал после, что две вещи для одноклассника все-таки были невыносимы. Одно - что его попрекали матерью, говорили о ней дурное, за это он готов был даже драться. Другое - что постоянно заставляли находиться при них, не позволяя побыть ни одному, ни в среде друзей.

 

Взрослые же редко вмешивались! Особенно в дела Толяна и Серого. Эти ребята давно уж привыкли никого не бояться, и ко всем относились презрительно. И тем выше и "мудрее" они казались сверстникам, чем сильнее и жестче презирали "начальников", начиная с собственных родителей. На уроках они вели себя вызывающе, и нередко случалось так, что учитель просто отворачивался к доске, что-то писал, говорил, а ситуация в классе разворачивалась по спонтанно - в зависимости от настроения - возникавшему сценарию Толяна. Особенно, когда принимались кого-то гнобить. Ведь на уроке это было куда интересней! Вот тут-то вся компания и выкладывалась - с азартом, с оттягом! Лишь когда Толян и Серый заскучают, и захотят вдруг оторваться по полной, то есть напасть, предположим, на кого-то из взрослых - учителей, или воспитателей - к ним принимались меры. А мера была одна - психушка. Тогда-то и наступал в классе временный спокой дорогой, и на полтора-два месяца интернат для Евлампия превращался в привычную "лесную" школу.

 

В один из таких периодов он и сошелся поближе с Иваном.

 

5. Триумф Евлампия.

 

И таких периодов было в тот год - два. Первый не был долгим, и Толяна и Серого скоро вернули. Но за это время Евлампий успел переговорить с Иваном. И даже подружиться.

 

Евлампий полюбил тогда сочинять стихи. Это были первые невзрачные опыты. Мальчик находил в этом занятии отраду. Оно помогало ему отвлекаться от тяжелых впечатлений, навязываемых действительностью, и как-то иначе, необыденно, переживать эту действительность. Однако, не находилось тем. Писал вымученно, на темы нарочито шаблонные: о мире без крылатых ракет, о вешних капелях, о солнечном лете и о снежной зиме.

 

Знакомство же с Иваном и разговор с ним о маме подарили юному поэту достойную тему. И так родилось стихотворение. Это было стихотворение, написанное от души. Стихотворение о сыновних переживаниях вынужденной разлуки с матерью. И хоть оно не было написано талантливо, и Евлампий понимал это, но в нем присутствовали искренность, детский порыв и реальные детские чувства. Евлампий так и назвал его - МАМА.

 

Толяну не нравилось знакомство Ивана с Евлампием. И сам Евлампий не по нраву пришелся Толяну. Но и "размазать" сразу новенького у него не получалось. И он решил действовать методично. Отслеживал каждый шаг Евлампия. Поуспокоился же и поотстал на время лишь после - триумфа.

 

Евлампий тогда захотел показать свои стихи специалистам, отпросился в город и отправился в редакцию областной газеты. Толян взял с собой Ивана и последовал по пятам. Два часа прождал Евлампий редактора под прицелом неморгающих глаз. Редактор не пришел, а пришла какая-то женщина и, серьезно переговорив с начинающим поэтом, пригласила его на заседание литературного объединения.

 

Вскоре в одном из номеров газеты появилась первая публикация - стихотворение МАМА - и имя тринадцатилетнего учащегося школы-интерната упомянуто было во вступительной статье руководителя литобъединения. Это событие стало - триумфом школы. И - триумфом Евлампия!

    

6. Стихотворение из газеты.

 

К сожалению, мы не нашли ту газету, которую триумфально принес как-то утром Евлампий в школу-интернат из киоска "Союзпечати" 30 лет назад. Но мы попросили отца Евлампия зачитать стихотворение по памяти. Он долго извинялся за то, что не помнит уже тот первый, куцый, авторский вариант. А - только то, что тогда напечатали в газете. То есть то, что заботливой рукой редактора преподал на суд читателя руководитель литобъединения.

 

     МАМА

     Мама и сын давно в разлуке,

     Много ночей и дней.

     Сыну живется без матери грустно -

     Маме наверно грустней.

     Ждет он ее каждый день и мечтает:

     "Мама сыночка найдет!"

     С думой о матери он засыпает,

     Песни о маме поет.

     Мамины губы! Мамины руки!

     Что есть на свете родней!

     Пусть никогда не терзают разлуки

     Ни матерей, ни детей!

 

Правда, отец Евлампий свидетельствует, что смысл, и ритм, и настроение здесь переданы точно, но и признается, что у него звучало не так красиво.

 

7. В окрестностях интерната.

 

За размышлениями об интересном знакомстве и дружбе Алеши с Татьяной Владимировной, отцу Евлампию припомнилась еще одна история из того, давно минувшего, интернатского года.

 

Как и Алеша, Евлампий любил прогуливаться перед обедом по безлюдным улочкам и переулкам в окрестностях интерната. Здесь Алеша познакомился с Татьяной Владимировной, когда его выследили и уже собирались "наказать".

 

В тот же год Евлампий и не ведал, что именно где-то там был дом Татьяны Владимировны, и не ее он искал, и не о ней думал. Да и сама Татьяна Владимировна была тогда частью того мира, от которого убегал он каждый день в эти улочки и переулки. И совсем другие встречи явились для него в те дни подарком судьбы и стали утешением последующих месяцев того тревожного года.

 

В один из тех дней, осенью, тетя Варя прогуливалась с собакой и кошкой. К их компании присоединился Евлампий.

 

-- Какой красивый пес! -- первым заговорил мальчик. -- А как его звать?

 

-- О! Это - Буян!

 

-- Подходящее имя для такой крупной собаки! Он породистый?

 

-- Да дворняга! Хотя, в его роду случались и водолазы.

 

-- Похож. Особенно, размерами. Какой грозный! Не укусит?

 

-- Вообще-то, способен. Но без причины не тронет. Так что не бойся.

 

-- А кошка тоже ваша?

 

-- Да! Это - Девочка.

 

-- Девочка! Какое хорошее имя!

 

Так, слово за слово, и познакомился Евлампий тогда с тетей Варей, а после и с мамой ее - Тамарой Владимировной. Но с Тамарой Владимировной он познакомился, когда стал приходить к ним в гости. Они проживали, как и Татьяна Владимировна, неподалеку от интерната. Тамара Владимировна долго проработала в этой школе медсестрой. Но тогда уже была на пенсии. Он приходил к ним каждый день после ужина и просиживал у них почти до отбоя. Гостеприимные знакомые угощали мальчика кефиром, чаем, пряниками и конфетами. Они разговаривали. Евлампий рассказывал им об интернате, читал свои стихи. Тамара Владимировна просто слушала, а тетя Варя могла и покритиковать. Она помогала юному автору советами, правила тексты. Она создавала впечатление очень умной и образованной женщины. Знакомые беседовали о литературе. Это была читающая семья. Тетя Варя любила поэзию и классику, а Тамара Владимировна отдавала предпочтение книгам современных писателей. Говорили они и о жизни. Это были интеллигентные люди. В семье тогда присутствовал еще один человек. Он являлся отцом семейства, но был тяжело болен. Он много лет уже лежал парализованный, недвижим и без памяти, и женщины заботливо и безропотно за ним ухаживали. Мальчик видел как они попеременно, по очереди, время от времени уходили в комнату больного.

 

Но первое время то были предобеденные прогулки с тетей Варей. Евлампий прибегал ежедневно, и очень переживал, если в какой-то редкий день не происходило встречи.

 

Алеша же с Татьяной Владимировной тоже много разговаривали. Алешина знакомая сочувствовала мальчику, поддерживала его и, чем могла, помогала. Она показывала ему хорошие видеофильмы, которые после они обсуждали. Это были фильмы по мотивам произведений русской классики: "Преступление и наказание", "Подросток", "Идиот" и "Братья Карамазовы", "Война и мир" и "Герой нашего времени", "Мертвые души" и "Барышня-крестьянка", "Неоконченная пьеса для механического пианино" и "Жизнь Клима Самгина". Эти фильмы Татьяна Владимировна разыскивала по видеомагазинам города специально для Алеши. И, как старший и умудренный жизненным опытом друг, Татьяна Владимировна старалась всячески утверждать в юноше столь умилявшую ее трогательную любовь мальчика к его заблудившейся по жизни матери.

 

8. Восвояси.

 

На следующий день Алексей не только не причастился, но и вовсе не пришел.

 

Отец Евлампий ждал недолго. Почему-то, вдруг понял, что не придет. Как увидел, что не пришел на причастие, то сразу же и почувствовал, что не придет совсем. Однако, перед тем как и самому уйти, батюшка передал в церковную лавку приметы паренька, и распорядился, чтоб, если появится, позвонил ему с приходского телефона.

 

Алексей не приходил долго. Отец Евлампий даже собирался дойти до общежития, но так и не решился. Он и не любил тот район за то, что там всегда, даже если просто проходишь мимо, кто-нибудь да прицепится. Да и потом, стоит ли навязываться, если - самому не надо!

 

Но Алексей все-таки пришел. Месяца через два, после знакомства. Батюшка в храме отсутствовал. Было много треб, а вечером - служба. Однако, Алексей дождался.

 

На распросы отца Евлампия, где пропадал, - рассказал, что повстречал тогда какого-то "кореша" и уехал с ним в Москву работать "вахтовым методом". Приезжал на выходные. После снова уезжал. А сейчас вот - "кинули" их с корешом. Попали в какую-то передрягу. Кореш куда-то исчез, а сам он - "еле выкарабкался". Но - это не главное. А главное - у мамы година.

 

-- Нельзя ли как-то приурочить? - напомнил Алеша батюшке про обещание.

 

-- Нет, дорогой, - ответил батюшка, -- сейчас бы как раз и не надо. Страстная седмица, заупокойные уже не совершаются. Давай, подождем до Радоницы. Ты-то сходи, навести маму. А после Пасхи встретимся и договоримся. Идет?

 

Молодой человек согласился, и ушел восвояси.

 

9. На кладбище.

 

Алеша не знал, что его маму отпели. Как-то, Татьяна Владимировна проходила мимо церкви и решила зайти, чтобы поставить свечку. Заодно заказала заочное отпевание.

 

Татьяна Владимировна сама рассказала об этом отцу Евлампию.

 

В день Радоницы батюшка с Алешей приехали на кладбище поздно. Позади были отслуженные литургия и панихида, и посещение кладбищ в городе, где служит отец Евлампий. Так что, до кладбища города N они добрались только после обеда. Народу уже было не много. Вдруг Алексей попросил отца Евлампия развернуть машину и возвратиться на дорогу при въезде, туда, где находилась автобусная остановка.

 

-- Простите, - взволнованно пояснил молодой человек, - мне кажется, я видел Татьяну Владимировну. Точно! Смотрите! Вон - женщина в кожаном плаще!

 

Они подъехали к женщине, направлявшейся к остановке. Отец Евлампий посигналил и, заехав на обочину, остановил автомобиль. Женщина действительно оказалась Татьяной Владимировной.

 

Увидев Алешу, обрадовалась. Они давно не виделись. Она писала ему в колонию. Кстати, в одном из писем и поведала тогда, как об отце Евлампии, так и о городке, где служит батюшка, с его славящимися по области общежитиями, являвшимися пристанищем для многих ребят из детских домов.

 

С отцом же Евлампием Татьяна Владимировна поздоровалась вежливо, но сухо. Сначала она не узнала в располневшем священнике того худенького юношу, запомнившегося ей после последней встречи лет двадцать назад.

 

На кладбище она приехала к родным, заходила и к Алешиной маме. Отец Евлампий предложил ей вернуться и поприсутствовать на короткой заупокойной службе, на которой пообещал помянуть ее родственников, а после и саму ее отвезти домой.

 

Могилка была без памятника, но ухоженная. Отслужив литию, батюшка отправился к машине, оставив старых знакомых поговорить наедине.

 

После все вместе ужинали у Татьяны Владимировны. За ужином, она рассказала отцу Евлампию, что о том, что он священник, и где служит, узнала от Артура.

 

10. Артур.

 

С Артуром - интернатским одноклассником Евлампия - батюшка встретился как-то на улице. Прогулялись, вспомнили прошлое и разошлись по сторонам.

 

Артур был цыган. В их классе он был единственным, кого часто тогда навещала мама - суетливая, добрая цыганка, всегда приходившая с гостинцами для ребят. С персоналом и воспитателями она тоже старалась поддерживать отношения.

 

Артур был серьезным мальчиком, сильным, спортивным, хорошим учеником. Его в школе уважали все.

 

Во время вышеупомянутой встречи Евлампий узнал от него, что, отслужив в армии, он было вернулся в интернат, который тогда уже числился детским домом, и его привлекли к работе воспитателем. С подходящими кадрами всегда не просто в таких заведениях. Поэтому и приняли его без образования. И года два он протрудился в интернате. Сейчас же у него другая, нормальная жизнь.

 

Привлекали, время от времени, и Татьяну Владимировну. И как-то вместе с Артуром поработали они в летний период.

 

Так и узнала тогда Татьяна Владимировна от юного коллеги о существовании отца Евлампия.

 

11. Толян.

 

Доводилось отцу Евлампию встречаться и с Толяном. В первые десятилетия, после того года, Евлампий предпочитал, лишь завидит где-нибудь бывшего одноклассника, отворачиваться, либо переходить на другую сторону улицы. Но однажды, уже будучи священником, столкнулся с ним лоб в лоб.

 

Как-то, поздним вечером, задержался у каких-то знакомых. После долго стоял на автобусной остановке, потихоньку замерзая и осознавая, что без такси не обойтись. Вдруг подъезжает старенький автомобиль с шашечкой. Отец Евлампий заглянул в салон и...

 

Удивления своего он не выдал. Он сразу узнал в водителе Толяна, но Толян-то его не узнал, и батюшка решил не смущаться.

 

-- Не подбросите туда-то? -- попросил священник.

 

-- Пожалуйста, присаживайтесь.

 

-- А сколько возьмете?

 

-- А сколько вы предложете?

 

-- Столько-то.

 

-- Поехали.

 

Отец Евлампий сел тогда на заднее сиденье. По дороге он внимательно наблюдал за Толяном. Тот выглядел таким же худощавым, но волосы на голове его были сильно уже с проседью. Отцу Евлампию понравились его вежливый тон, и то, как он вел машину.

 

Но - что его дернуло тогда признаться?! И сослуживцы отца Евлампия потом часто его об этом спрашивали.

 

Поначалу, на вопросы пассажира таксист реагировал недоуменно. Постепенно заинтересовываясь, начал задавать вопросы сам.

 

-- В каком году? Какой класс? А-а! Лампик?

 

-- Да.

 

Подъехав к конечному пункту, Толян уже был в ударе! Денег с батюшки он не взял, но захотел поговорить. Сразу же принялся курить. Курил непрестанно, в течение всего разговора. Узнав же про старого знакомого все, что хотел, охотно стал рассказывать сам. Просидели они тогда в машине часа полтора.

 

Слушая рассказ Толяна и вспоминая о впечатлениях прошлого, отец Евлампий понял о собеседнике, что тот не столько "сильный", сколько - из таких, у которых получается иногда по жизни "быть умными" и поступать правильно. Тот жизненный путь, о котором рассказывал Толян, ничего доброго и спокойного не предвещает, обычно, тому, кто избирается по нему следовать. Обыкновенно, все заканчивается тюрьмой, или скорой смертью. Именно так продолжают, или уже закончили жить все те старые его друзья, из той старой компании, про которых отец Евлампий боялся и вспоминать. И Толян похвалился. Хотя бы тем, что ни разу не сел. Что у него семья и двое детей, о которых он заботится и для которых трудится не покладая рук. И тем, что у него совсем все не так, как у тех "дураков", потому что он - "умный". Слово за слово - Толян разогревался, - и разговор перешел на мистические темы. Тут собеседник придвинулся к священнику почти вплотную и, дыша в лицо табаком, спросил.

 

-- Вот ты, как человек осведомленный в таких вопросах, скажи... почему у меня - так?!

 

Дальше он с увлечением говорил про то, что он с необыкновенными способностями, что его все боятся, потому что он бесноватый, и что это, может быть, неплохо, и ему даже иногда это нравится, но он, правда, не понял еще, как самому ему к этому относиться, и что с этим делать. Толян рассказал батюшке о нескольких случаях его общения с бесом, но батюшка понял, что рассказывает тот о событиях, случавшихся в горячке. Толян рассказывал про то, как он умирал. Иногда вдруг отвлекался и начинал говорить о жене, и о том, как она его спасла. Потом опять рассказывал о бесе. О каких-то друзьях, как он с ними пил, и про другие дела. В завершение же разговора Толян предложил встретиться как-то "по-дружески", "посидеть", "поболтать". При этом пообещал "старому другу", что "расскажет ему нечто такое", и задаст еще пару вопросов.

 

Толян сам разыскал отца Евлампия, примерно через полгода. Это был единственный, пожалуй, раз, когда он в храм приходил трезвым. И батюшка долго потом не мог понять, зачем он его покрестил.

 

12. Старый друг. Еще один триймф.

 

В тот же, интернатский, год Толян стал для Евлампия таким "другом", о дружбе с которым вспоминалось потом лишь в кошмарных снах. Толян следил за Евлампием непрестанно. Он выследил и про тетю Варю с Тамарой Владимировной. Не раз натравливал на него и другана своего Серого. Сам же - постоянно грозил непонятному новенькому "темной".

 

Однажды, в канун девятого мая, "начальники" затеяли подготовку конкурса-парада, в рамках плановой торжественной линейки в честь Праздника победы. И капитаном отряда, сформировавшегося из мальчиков седьмого класса, назначили Евлампия. Вот тут-то Толян и пригрозил "фраеру". Во время репетиций, на которых одноклассники маршировали, а капитан разучивал команды, ребята, под контролем Серого и Толяна, покуда слушались, но и многозначительно похихикивали. Евлампий конечно же почувствовал, что, параллельно разработанному "начальниками" сценарию, готовился и другой. И вот - наступил Праздник. Подошла очередь семиклассников, и ребята выстроились. Вот-вот уже должна была прозвучать команда - "Отряд! Смирно!", - после которой и случился бы долгожданный конфуз. Но кофуза не вышло. А вышло то, что команда прозвучала так, что - разве окна в зале едва не выпрыгнули! Ребята даже не успели засмеяться. Лицо у Евлампия горело от напряжения. Глаза были выпучены. Команды отчеканивались одна за другой. Дети подчинились. И отряд семиклассников занял первое место. Потом были поздравления, почетная грамота и в подарок - книга о войне. Толян, по привычке, отобрал и книгу, и грамоту. У Евлампия же случилась истерика. И Толян все вернул, за ненадобностью. Но "темная" уже была не актуальна. "Фраер" опять победил!

 

13. Сильный Толян.

 

Вскоре, после крещения, Толян запил и перестал быть "умным". Он снова стал - "сильным"!

 

Все началось с того, что он захотел умереть. Выпил для смелости и разогнался на своем такси до ста пятидесяти. Но не умер.

Его временно лишили водительских прав, и он ушел из семьи.

 

Время от времени, стал приходить к "старому другу".

 

Отец Евлампий тяготился этими встречами. И как только не пытались, он и служители храма, что-то предпринимать, чтоб отделаться от нежелательных его визитов, но ничего не помогало. Толян целый день мог слоняться по приходу, цепляясь к работникам храма, заговаривая, дыша перегаром в лицо, пока не появлялся отец Евлампий и не выслушивал его очередного рассказа про то, какой он сильный, и - про беса. А за территорией прихода Толяна всегда поджидала компания, какие-то лихого вида ребята, разного возраста, и отца Евлампия, при виде их, не покидала мысль о том, насколько они все похожи на ту компанию и на тех ребят из далекого интернатского года, и что, может быть, где-то среди них там блуждает Серый, и продолжает томиться Иван. Толян же, обычно, выговорившись, не уходил, а подолгу следил за отцом Евлампием неморгающими своими глазами. Когда заходила в храм какая-нибудь спившаяся женщина, Толян наблюдал за ней, потом подходил к "старому другу" и увлеченно заговаривал о том, какие они милые, красивые и несчастные - все эти женщины. Толян как будто мечтал поближе познакомить священника со столь интересным для него, но чуждым для батюшки, миром этих людей. Толян долго не отставал от отца Евлампия. Он приходил к нему и за деньгами, причем, не столько просил, - но и не требовал, - а скорее, по-дружески, снисходительно принимал.

 

Но однажды пропал, и не появлялся иначе как в снах отца Евлампия. Там он приходил к нему домой, чистый, опрятный, трезвый и вежливый. Приходил и, ничего не объясняя, уходил. Просыпаясь, отец Евлампий всякий раз думал о том, уж не помер ли его "старый друг"? Задавая же этот вопрос сослуживцам, получал всегда один и тот же ответ.

 

-- Да что ты, отец! Пропал, и хорошо! И не привлекай его - упоминанием!

        

Однако, батюшка как-то узнал, что, по истечении срока лишения прав, Толян опять поумнел, сел за баранку своего такси, вернулся в семью и позабыл про старого своего друга.

  

14. Эпилог.

 

Сегодня отец Евлампий вернулся после очередной доабортной консультации.

 

-- Вот озадачили, так озадачили! -- вновь горестно воскликнул батюшка.

 

Сегодня ему снова пришлось вспомнить про интернат. Одна из женщин никак не хотела соглашаться с доводами консультанта. И священник вынужден был применить последний аргумент.

 

-- Вы ненавидите своего несчастного ребеночка - хорошо! Зачем же убивать - родите и отдайте, хоть в детский дом! Видеть не хотите - так и не увидите! И в детском доме люди живут - и воспитают, и прокормят...

 

-- А-а! -- не унималась женщина. - Зна-а-ю, как они там живут! Ни за что не позволю, чтобы мой ребенок такое пережил!

 

-- И я знаю. Так что ж - лучше убить?

  

-- Лучше.

 

Отец Евлампий рассказал тогда про Алешу. Вспомнил про Ивана. Упомянул и Толяна.

 

-- Вы знаете, -- завершил он недолгий рассказ, -- я не ведаю, что станется с Алешей, или что сталось с Иваном... Но даже про Толяна скажу, что и у него - при всей его недоброте к родителям - была-таки минутка, чтобы произнести своей матери хоть пару добрых слов. И ради этой минутки стоит жить. И у вас, если не убьете, - тоже будет эта минутка, когда вы сможете сказать своему чаду "прости". И простит! А убьете - кто простит? Бог? Но, если тот, кого убьете, не простит... Не имеет ли он такого права - не простить! Чей тогда вопль будет услышан? А Иван? А Алеша? Вспомнят ли они - там, в вечности, когда пред Господом предстанут на Суде рядом с мамами, - о своих временных страданиях, когда они и здесь уже простили, и любят?

 

И сегодня, в который раз, отец Евлампий читал этим мамам рассказ. Рассказ собственного сочинения. О двух мальчиках, которых вовсе не ненавидели, и не отдали в детский дом. И об их мамах, которые любили их, и у которых не осталось никого на земле, кого бы они любили так же. И никогда уже не случится - той минутки.

 

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика