• Регистрация
МультиВход

Следующая минута

Остановив автомобиль на обочине и выйдя из машины, чтобы пройтись пешком, перешагнув через что-то, во что уткнулись колеса моего авто, я отправился было в направлении, в котором не смог бы проехать автомобиль.

Впереди, сквозь дождь и туман виднелась огромная, бесконечная лужа. И падая в нее, я не подумал, что тотчас промокну, подумав лишь, почему я падаю - мне показалось, что я поскользнулся на луже, словно на льду. Это так изумило меня, что, пропустив момент падения и, в следующее же мгновение, увидев себя лежащим на траве, поразительно зеленой и чистой, я вспомнил только, как поскользнулся, совершенно будто позабыв про лужу. Нисколько не удивившись, что вижу себя со стороны, я машинально протянул руку лежащему и помог себе подняться. Поднявшись, припомнил о луже, которую, может быть, увидел во сне, и потому, наверное, не удивился, что совсем не выглядел промокшим.

Более удивительным показалось мне, что куда-то исчезли сумрак и туман, и промозглый осенний дождь, и что ярко светило солнце, что не слышно было шума непрестанно проносящихся мимо по прогретому солнцем асфальту машин, и что вовсе не жарко мне было стоять в этой знойной тишине одетому в теплую куртку. И удивительна была сама эта тишина. Казалось, она звенела: чуть слышно, неназойливо, приятно. Похожий на стрекот кузнечиков, но с явно приглушенным звуком, - как будто нарочно убавили, - этот звон был естественным и ненавязчивым, потому что казалось, что это звенел сам воздух и этот все вокруг пронизывающий свет.

Я взглянул вверх. Небо было пронзительно синим и чистым, как на фотографии, сделанной в солнечный день где-нибудь на южном курорте. Я стоял под рекламным щитом, ярко освещенным всеобъемлющими лучами. Белое полотно сияло на фоне синего неба. И я успел рассмотреть надпись: "Место для Вашей рекламы." В следующее мгновенье меня окликнули.

Обернувшись , я увидел мужчину, лет сорока, одетого в футболку, джинсовые шорты и обутого в сандалии. Он призывно помахал мне рукой и сказал: "Пойдем!" И мы пошли вместе куда-то в сторону от шоссе.

Мне не хотелось вспоминать, почему мне знаком этот человек. Следуя за ним, я вспоминал лишь, как менее получаса назад уехал со службы. Мой шеф, человек спокойный и предусмотрительный, предложил мне уехать пораньше. Все равно, всем было не до работы. Все ждали, когда привезут зарплату. Все, почему-то, чувствовали, что сегодня уже не привезут, и потому томились в ожидании, и работа не шла на ум.

Мы продолжали идти по широкому лугу. "Кузнечики" преследовали нас повсюду.

-- Куда мы идем? -- спросил я.

-- Домой, -- коротко ответил спутник.

Луг был настолько огромен, что видневшийся вдали домик казался не выше травы, по которой мы шли. Я не мог отогнать от себя мыслей, что домик, наверное, стоит посередине этого бесконечного луга, и что, поскольку луг бесконечен, то столь же бесконечной окажется и наш путь. Мы шли быстро, и я все не переставал удивляться, почему я, одетый по-осеннему, находясь в самой гуще этого звенящего зноя, не ощущал духоты, не запыхался, дышал ровно и вообще не чувствовал дискомфорта. И даже спросил об этом у провожатого.

-- Ты гость, -- отрывисто произнес мой спутник.

Мне вдруг подумалось, что ему все равно, пойду я с ним, или нет, и что, если я остановлюсь, то он просто исчезнет в этой траве. Но я шел за ним и уже бездумно слушал звенящих кузнечиков.

Вдруг, на пути между нами и далеким домиком появился всадник. Сначала он стремительно пронесся в нескольких сотнях метров перед нами, впрочем, нисколько не потревожив звенящей тишины. Затем, замедлив ход, повернул коня и неторопливо поскакал к нам навстречу. Но едва остановившись невдалеке от нас, тотчас метнулся в сторону и ускакал. Еще издали, я сразу увидел, что это девушка и, по-видимому, совсем юная - на ней было пестренькое цветастое платьице, а на ее лошади отсутствовало седло. Однако, как ни старался, я не смог разглядеть лица наездницы.

Заметив мое изумление, спутник ожил от своего оцепенения, в котором, казалось, пребывал на протяжении всего пути, и проговорил.

-- Это моя первая любовь. Я не успел написать ее портрет. Я часто рисовал ее лошадь, ее платье, ее ласковые руки, такие живые... Ее красивые волосы.

В стороне от нас вновь проскакала юная всадница, ее красивые пышные волосы развевались на ветру. Она проскакала еще раз, и еще, а потом ярко белая лошадь растворилась вместе с седоком в сине-зеленом горизонте бескрайнего луга.

-- Так вы художник? -- спросил я после нескольких минут тишины, и уже немного привыкнув к незримому присутствию всадницы.

В ответ лишь прозвенели кузнечики.

Тем временем, домик на пути чуть подрос, и над знойно-зеленой равниной все отчетливей вырисовывалась его крыша. По мере приближения к нему, я стал различать что-то, что увиделось мне под крышей, и от чего я уже не мог оторвать взгляда.

-- Это был самый лучший рисунок в моей жизни, -- прозвучало рядом подавленным, исполненным горечи, голосом.

И как будто замолкли кузнечики. Я перевел свой взгляд на спутника и увидел перед собой желто-коричневое морщинистое лицо под пепельно-серой копной нечесаных грязных волос. От вонзившегося в меня едкого пытливого взора мне стало не по себе. Я зажмурился и весь сжался от внезапно охватившего меня ужаса. Множество каких-то ненастных воспоминаний нахлынули на меня разом, я снова почувствовал, как падаю в огромную лужу, но теперь уже мне было страшно промокнуть, захлебнуться; я ощутил вдруг приближение неминуемого наказания, прежде смутно угадываемого, но непременно долженствующего совершиться надо мной именно в эту минуту.

Я очнулся лежащим на траве, поразительно зеленой и чистой. По прежнему, безропотно звенела тишина. Я вскочил на ноги и огляделся по сторонам. Мой спутник безмятежно продолжал идти к дому. Я отставал лишь на несколько шагов.

-- Что это было? -- вскричал я.

Спутник оглянулся и призывно помахал рукой. Облик у него был прежний. Его лицо с чистой кожей было гладко побрито, а аккуратно подстриженные волосы обрамляли чуть загорелую лысину.

Дальше, на протяжении почти всего пути, мое внимание было занято только спутником. Я временно позабыл про то, что так заинтересовало меня в виднеющемся вдали домике. Смутное чувство неясной вины, вызванное внезапным видением, печальная реплика, брошенная моим провожатым, шквал воспоминаний, обрушившихся на меня, и эта поминутно отгоняемая тягучая мысль, почему я мог знать раньше этого вроде бы и незнакомого мне прежде человека, преследовали меня всю дорогу. И, напряженно думая о напугавшем меня лице, я вдруг вспомнил про одного художника. Вернее, я точно не знал, что он был художником. Всего-то показался похожим. Растрепанные седые волосы, желтое морщинистое лицо и бородка - все это, конечно же, не могло подтвердить мою догадку. Просто, я был тогда в приподнятом настроении и подвез на машине заблудившегося и изнемогавшего от усталости и похмелья дурно пахнущего мужика. Я отогнал от себя и это воспоминание. Но беспокойство не проходило. И чем ближе я подходил к этому, на вид, сорокалетнему, выглядевшему вполне ухоженным, человеку, тем все более тревожные и безотчетные мысли принимались будоражить мое сознание. И я не знал, о чем спросить его, чтобы как-то успокоить свои мысли. И я спросил лишь.

-- Как тебя звать?

-- Колян, -- ответил ухоженный, на вид, сорокалетний мужчина.

-- Послушай, Колян, -- решился я спросить, -- мы с тобой были прежде знакомы?

-- Может, и были, -- Колян отвечал монотонно.

-- Расскажи что-нибудь о себе, -- попросил я.

-- Ее спроси, она расскажет, -- сказал Колян.

-- Кого?

-- Жену мою, она любит обо мне рассказывать, -- не поворачиваясь в мою сторону, все тем же тоном произнес мой собеседник.

-- И где же она? -- поинтересовался я.

-- Там, -- Колян показал пальцем в сторону домика.

Невольно я взглянул чуть пристальней в ту сторону, куда указывал мне спутник. И словно остолбенел от увиденного. Я встал как вкопанный и с минуту не мог заставить себя сделать хоть шаг. Я весь обратился во взор. Мой взор был так напряжен, что, казалось, для того, чтобы рассмотреть и понять увиденное, он вытягивал силу из всего моего существа. И как будто снова примолкли кузнечики, как будто тишина вдруг опрокинулась и всем своим содержимым, растекавшимся доселе по округе приятным мирным благозвучием, внезапно превратившись в хаос, стихийно выплеснулась и на минуту разразилась в моей голове неестественным звоном. Будто, на минуту включили звук на полную мощность. И именно в эту нестерпимую минуту все великолепие сине-зеленого горизонта разверзлось мгновенно охватившим и приковавшим мой взор ужасающим зрелищем. Там, на месте видневшегося издали укромного домика, выползла из травы косматая голова. А немигающий пристальный взгляд ее направлен был на меня. И эта возникшая голова напомнила мне так напугавший меня недавно старческий облик моего спутника. И чтобы как-то отстать от этого наваждения, и от этого пронзительного звона, я замер и крепко зажмурил глаза.

Когда же страшная минута миновала, я вновь открыл глаза и почувствовал, что снова способен идти. Я шел на несколько шагов позади Коляна. Но мне не захотелось убежать. Теперь мне уже сознательно хотелось завершить этот переставший быть предсказуемым путь, чтобы понять причину своей тревоги, и чтобы не смолкали больше кузнечики. Я помню, что именно о кузнечиках я и думал, решаясь продолжить свой путь. И единственное, что я не в силах уже был себе позволить, это еще раз посмотреть в ту сторону. Я шел и смотрел перед собой. И еще я думал об огромной луже из недавнего сна. Была ли эта лужа сном, и не сон ли этот луг, и это небо, и это звенящее солнце? Но я смотрел на своего провожатого, и его безмятежный вид теперь успокаивал мои тревожные мысли.

И туда, куда я больше не решался посмотреть, я взглянул лишь тогда, когда путь был завершен. Из оцепенения меня вывел ставший вдруг звонким и выразительным голос Коляна.

-- Посмотри, ну, посмотри же... Смотри, -- громко восклицал он, указывая руками куда-то вверх, -- это лучшая картина в моей жизни!

Мы стояли перед домом. Я поднял глаза и увидел - лик. Над окнами, под самой крышей был нарисован красками лик Спасителя. И меня осенило, что за косматую, грязную гриву волос, взлохмаченную на испугавшей меня гигантской голове, показавшейся было издалека, я принял эту черную прокопченную крышу старого дома. И что пронзительным взором, сразившим меня издали, вовсе не был взор чудовища.

Я смотрел на нарисованный лик и слушал приятно звенящую тишину. Я слышал звуки жизни, раздававшиеся откуда-то из дома. Не отрывая глаз от лика, я спросил хозяина об этих звуках. И Колян проговорил в ответ, но уже не таким тоном, каким говорил об иконе.

-- А-а! Это моя Зинаида. Ее я рисовал в избе.

В окне промелькнул и исчез женский силуэт.

Но пока я стоял и смотрел на икону, Колян оставался в приподнятом настроении. А я вдруг подумал, что вот он конец пути, и что кузнечики больше никогда не умолкнут. И что теперь бессильно даже время потревожить вечную тишину.

Но они умолкли.

Они умолкли, когда наступила следующая минута. Она наступила, как в неумолимо движущемся людском потоке наступают на пятки впереди идущим.

И в эту минуту я вспомнил. Вспомнил, где и когда я видел этот лик, именно этот, потому что именно таким я видел его единственный раз во всей моей жизни. И я понял, что другого такого я не увижу больше никогда.

И смолкли кузнечики. И взгляд у Коляна стал бепокойным, а голос его задрожал во внезапно возникшей глубокой и непроницаемой тишине.

-- Э-э... Слышь... С-слышь...

И тотчас замерли в доме звуки жизни. И заметно поблекла трава под ногами. И тучами заволокло небо. Но я уже был охвачен азартом. Я спешил, чтобы успеть до темноты. Я отбежал на такое расстояние от дома, чтобы получше его рассмотреть. И в следующую минуту я узнал и сам этот дом. Когда-то, много лет назад, я каждый день проезжал мимо него на машине. Недалеко от дороги, он стоял, окруженный деревьями, и сквозь чащу деревьев на проезжающие мимо автомобили, на спешащих по делам прохожих, на всю эту мельтешащую рядом суету городской жизни спокойно взирал этот лик. Но только того дома давно уже нет. Уже несколько лет как он сгорел. Тот случай проходил через нашу контору. Потом к нам приходила женщина из церкви, по поводу какого-то погорельца-художника. Вроде бы, снарядили для него вагончик, наверное, для того, чтобы можно было отстроиться заново. Но, кажется, он так в нем и ютился. А после окончательно спился и бомжевал.

Тьма опустилась на дом и на луг. Внезапно обрушился назойливый мелкий дождь, словно кто-то поспешил исчеркать все вокруг. И в стремительно поднявшемся тумане совершенно исчезла видимость чего бы то ни было. И затерялся во мгле крик Коляна, из последних сил извлеченный где-то старческим надтреснутым голосом.

-- Костьми-и здесь лягу-у... Костьми-и-и...

Сквозь туман и дождь лишь виднелась сплошная огромная лужа. Шагнув в нее, я понял, что падения в нее не миновать. Я сделал рывок, чтобы пробежать как можно дольше, пока не упаду. Но в следующий миг вдруг очутился за рулем своего авто. И я, почему-то, не удивился, что вижу себя со стороны. И хотя в этот раз я не смог протянуть руку, чтобы помочь себе, но я не успел и напугаться. Страшно напугана была Зинаида, сидевшая рядом. Но уже за мгновение до того, когда еще она нахваливала какой-то гарнитур из комиссионки, я слушал звенящую тишину, и знал, что это мгновение последнее. Мое тело успело среагировать, нога застыла на педали тормоза.

Мне показалось, что я очнулся на обочине. Выйдя из автомобиля, чтобы пройтись, я перешагнул через что-то, во что уперлись колеса моего авто. На тротуаре повстречал старого знакомого, сотрудника полиции, который разыскивал какую-то женщину из церкви, для того, чтобы она смогла опознать тело какого-то безродного бомжа, сгоревшего на днях в каком-то вагончике.

-- Собственно, и опознавать-то нечего, -- устало посетовал полицейский. -- Жалкое зрелище - кучка обгоревших костей.

Я тотчас понял, о ком речь, и обещал поспособствовать в этом деле. На ступеньках в контору я встретился с шефом.

-- Вернулся, -- равнодушно обмолвился шеф. -- Зачем? Сегодня здесь уже нечего делать.

-- Так... по службе...

-- А... Ну-ну... Ну, бывай, хм, служивый!

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика