• Регистрация
МультиВход

В поющей тишине

"Всё дело в мгновении. Оно определяет жизнь"

Франц Кафка

 

Брошено авто на полдороге. Пустует удобное кресло.

– Понимаете… Так мало времени…

– Конечно, понимаю, – улыбнулся священник. – Должно быть, поэтому вы и здесь.

– Здесь?

– Где меньше всего времени. Но, поверьте, его должно хватить.

– Я сидел в этом кресле, – признался я.

– Вот! – вскинул руку священник и, указав на кресло, горестно произнес. – А я строил храм.

– Построили?

– Нет!

– У вас его отняли, – в тон священнику выдохнул я.

Вспомнил о знакомстве с настоятелем церкви, строившейся неподалеку от конторы. По его просьбе выхлопотал у начальства помеще­ние под богадельню. Когда же церковь построили, назначили другого настоятеля.

– О, нет! Эти храмы не отнимают – их теряют. Знали бы вы, сколько их здесь пустует!

Кажется, догадался, о чем говорит священник – смогу ли осмыслить?

– А я только и делал, что – думал, – сказал я.

Далеко позади смолкли звуки большого города.

***

Сначала думал о тех, кого видел – о чем они говорят. И слушая звуки большого города, улавливал мгновения тишины.

Когда же решился и перестал видеть, и, вслушиваясь, шел в темноте, то думал, что она бесконечна.

Но будто прибавили звук, и тишина осветила тьму. И вот, снова вижу, и слушаю журчание тишины, как неспешно поет в ней время, верит­ся, что его должно хватить. Теперь не важно, иду ли, или продолжаю находиться в кресле.

И думаю. О кладбище пустующих храмов, заросших словами, где в зарослях слов слова шефа: «не нашел твоей могилы». О пустующем кресле и умчавшейся на авто Зинаиде, о королеве, плачущей над троном, и о том, что еще не умер – в кладбищенской ограде нет моего кресла. Об исчезнувшей площади, об осени, вернувшейся в город, о зачеркнувшем горизонт дожде.

Вдоль реки проносятся люди, похожие на деревья, влекомые бурей. Словно листья, осыпаются фразы: «Привет», «Пока», «Люблю»...

Над рекой – снова город. Я не заметил, как возвратился.

***

Опали последние листья. Земля покрылась первым снегом. О, я не утратил способности чувствовать запахи – как же пахнут земля, снег и воздух! От легкой измороси стало влажным пальто.

Не нужно уже спешить – достаточно лишь подумать. Подумалось, что не важно, пустует ли кресло.

– А я вот все думаю, – сказал шеф, – зачем тебе это?

– Да чтобы священник нашел свой храм! – сказал я с улыбкой.

В этот раз шеф не взглянул на меня как на идиота, а, призадумавшись, неожиданно произнес:

– Зачем храм, если нет могилы? Где нет меня, там нет ничего.

Вспомнились слова священника: «Нет ничего». И это после того, как я показал ему кресло. Подумалось:

«Да! Но ведь и я не увидел храм».

После встречи с шефом несколько дней не выходил из дома. В голове было так пусто, что не вспомнил даже о кресле. До того, что чуть не позвал Зинаиду. И понимал, что еще немного, и она придет сама. Однако, отвлекся, и снова очутился в конторе.

На этот раз шеф заявил, что все знает и спрашивать больше не будет, но все равно спрашивал, пока я не понял, что спрашивает о Зинаиде. Когда же я перестал про нее вспоминать, то сразу прекратились расспросы. С тех пор, почти не думал и о конторе.

И о доме не думал, так как всецело предался работе. Полгода вообще провел, как в угаре. Помню лишь, что лежал у ограды. Пальто на мне истрепалось. Я кричал, но не слышал собственного голоса. Мои крики заглушала звенящая тишина. И словно обволакивала, когда замерзал, и успокаивала, когда подступало отчаяние. Помню, все всматривался в лица прохожих, но их одежды слепили глаза. Все же, порой улавливал на лицах гримасы. Через тишину доносились зна­комые звуки. Понимая их значение, всякий раз удивлялся, недоумевая, почему морщатся они, а не я, и отчего у этих нарядных людей такой запах. Как-то, среди них узнал священника, несмотря на то, что он был прозрачным. Посмотрев сквозь него и увидев церковь, заорал во всю глотку – так хотелось, чтоб он увидел. Но он не обернулся, и, влившись в авто, растворился с ним в воздухе. Помню, как стало жаль его. Как перестала петь тишина. Потом меня засыпали мерзлой землей. Мужики с лопатой на двоих были сильно расслаблены – едва присыпали и разбрелись. Затем я очнулся дома.

***

С тех пор, везде, где бы ни находился, всегда видел церковь. И, чтобы не думать о ней, отворачивался, всякий раз вспоминая слова шефа о могиле. Церковь не исчезала, и я решил, что она нужна священнику. Невольно думая о могиле, порой оказывался у ограды. Однажды, просочившись сквозь нее, захотел войти и, не обнаружив дверей, не смог пройти через стену – дома и в конторе мне уже давно не нужны были стены. Я спрашивал у находившихся там, но никто меня не услышал. А захотев уйти, не смог ни о чем подумать – все мысли прикованы были к стене. И просто пошел. И шел очень долго, боясь оглянуться. Но не дошел даже до ограды.

Теперь постоянно ощущал за спиной стену. Я сильнее прижимался к спинке кресла, но и это не помогало. В конторе я спрашивал про священника и про храм, но мне всё рассказывали небылицы о каком-то настоятеле, построившем три церкви. О нем был наслышан и преж­де, но симпатий к нему не питал, так как именно он некогда потеснил одного знакомого батюшку. Однако, слышал и много хорошего. Будучи монахом, он не был женат, следовательно слухи о брошенных им детях, ловко подхваченные моими коллегами, по меньшей мере, несостоятельны. Тем более – байки о якобы загадочном убийстве жены. И, конечно, не могло быть и речи о каких-то там трех любовницах. Видимо, в умах моих коллег, количество любовниц непременно зависело от количества построенных храмов. Наверное, я произнес свои мысли вслух, отчего, вероятно, шеф вдруг вызвался нас познакомить. Однако, я попробовал сам. Сосредоточившись, очутился в огромном офисе. На стенах были лики, притягивали взор позолоченные ларцы. В здании было пусто, повсюду пахло свежей краской и тем, чем пахнет в магазинах. Подойдя к продавщице, спросил, могу ли видеть настоятеля. Она посмотрела на мое грязное и потрепанное пальто и вежливо попросила выйти. Я повторил свою просьбу, и она сказала, что настоятель на каком-то собрании. Тем временем, почувствовав, что стена за спиной приближается, и словно услышав шаги великана, я понял, что если тотчас не выйти, эти стены дрогнут под мощью моей стены. Но мне не хотелось уйти ни с чем, и, опасаясь, что меня перестанут слышать, поспешил рассказать обо всем, если не священнику, то хотя бы тому, кого видел. Слишком торопясь, принялся говорить сбивчиво. Звенящая тишина заглушала слова, и невольно я перешел на крик. Женщина перепуганно всполошилась, достала какой-то пульт и нажала на кнопку. Послышалось что-то, похожее на сигнализацию, чего я не успел дослушать из-за звенящей в голове тишины. Тут же меня будто катапультировало, и я почувствовал, что покинул то место. Но пока мне было не до того. Я продолжал наблюдать за растревоженной женщиной, вдыхая запахи ремонта, который, по видимому, совсем недавно был проведен в этом не то офисе, не то магазине. Сидя в своем кресле, я слышал, как женщина дрожащим голосом описывала охранникам мою внешность. По ее описанию, я выглядел бомжом из подворотни. Припомнив же о шагах за спиной, прислушался. Звучала поющая тишина. До ограды идти и идти. Но я все еще сидел в кресле, спиной прижавшись к стене.

***

Стена вобрала в себя кресло. И некуда стало присесть, чтоб подумать. Думалось только о том, как идти, но и идти уже было бессмысленно – ограда пропала из видимости. Вслед за креслом, исчезли из памяти дом и, вместе с ним, Зинаида. А от стены отвлекали лишь мысли о службе.

Некуда присесть – какое-то время это меня беспокоило, но не то, чтобы сильно расстраивало. В конторе кресло всегда было занято, но, в сущности, было ли оно моим?

Отвлекло неотложное дело; работа – это все, что осталось; не то, о чем думалось, но хоть что-то.

Конечно, очутившись в комнате, не упустил из внимания кресло. Должно быть, его хозяин не из тех, кто залеживается, и если захочет, то справится без него. Пожалуй, инвалидное кресло – единственная, не нужная в комнате вещь. Подумалось, что неизлечим лишь скорбный взгляд на лице его матери. Пока он сидел, прижимаясь к стене, у меня было время опробовать кресло. А болезнь и о чем думал он – работа для тех, кто вернутся ее продолжить. Почувствовав, что мы с ним по разные стороны, я побыл там, пока не ушёл священник. Откуда-то из-за стены напоследок услышал:

– Я мог бы писать иконы.

– Их пишут в мастерских, – уходя, обронил священник.

И я поспешил за ним, но не смог перейти через стену.

***

Бесконечная темнота. Скучно непрестанно стоять – невольно приходится думать об этом. Идти вдоль стены бесполезно, уйти невозмож­но, и некуда. И даже не облокотиться – между мной и стеной словно пропасть. Как в испорченном радио, отовсюду слышны помехи.

О, если бы не замерцала ограда, не показалась калитка, и в нее не вошла Зинаида!

Она прошла сквозь меня и шагнула в пропасть. Внезапно пропали помехи, прибавили звук и зажегся свет. В стене приоткрылась дверь, чтобы я догадался, откуда поет тишина.

Первым делом, подумал о кресле – вернуть свое, и уже не страшна темнота. Но, вошедши, убедился, что нет ничего: ни могилы, ни пла­чущей королевы.

Там, внутри, много думал, зачем непрестанно стоять? Оглянувшись, приметил, что и мало кто понимает. Год за годом потом, стоя там, рядом с Зинаидой, все пытался осмыслить; и был настолько сосредото­чен, что старался уже не оглядываться; но все равно оглядываясь, замечал, что и другие оглядываются, будто ищут кого-то, как на клад­бище ищут могилы. Никогда не оглядывалась лишь Зинаида. И тогда я понял, что если бы она оглянулась, я бы тотчас превратился в могилу, а она – в рыдающую над троном королеву, и в пустой ограде неоткуда бы было петь тишине. 

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика