• Регистрация
МультиВход

Любить, чтобы все были живы

Повесть в двух частях с эпилогом

Часть первая

ОБЫЧНАЯ ЦЕРКОВНАЯ СТАРУШКА

1.  Агриппина была многолетней прихожанкой большого собора в центре города. В ежедневной многочисленной толпе прихожан она казалась незаметной и совершенно не представляла собой ничего примечательного. Даже ни разу не постояла у подсвечника, не задувала догорающие свечи, не намазывала его пастой для чистки цветных металлов, не натирала до блеска, короче говоря, ничего не делала из того, чем занимались прихожанки, гораздо реже её посещавшие собор.

 

Она просто каждый день приходила спозаранку на раннюю литургию, по праздникам иногда оставалась на позднюю, стояла неизменно где-нибудь у притвора, затем куда-то уходила и после приходила снова постоять у притвора за вечерним богослужением. И далеко не всякая, тем более, не всякий из многоликой общины частых посетителей огромного храма мог бы тотчас вспомнить, кто она такая, и как её зовут. Исповедовалась она у разных священников, и, похоже, ни у кого из них в её исповеди ничего не вызывало хоть какого-то интереса.

 

На самом же деле, она очень даже была примечательной. Особенно, своей внешностью, но это, если приглядеться. Но в соборе к ней никто не приглядывался, да и она старалась не привлекать к себе чьего-либо внимания. Иногда, правда, на службе сидела на собственной раскладной табуреточке, которую обычно приносила всегда с собой. Но, опять-таки, ничего в этом не было удивительного. Старая, больная, ничем не привлекательная, посиживает себе да посиживает – что тут такого?

 

Однако, если бы кто-нибудь захотел к ней приглядеться, то непременно бы засмотрелся. Потому как было во внешности её нечто необычное. Голова у неё всё время слегка наклонена на бок. И еще то, что всегда, даже в самую сильную жару, она наглухо замотана шерстяным платком. Смотрела всегда в землю, и никто не мог бы сказать, какого цвета её глаза.

 

А будущий отец Евлампий тогда в том соборе был тоже прихожанином. Он-то и засмотрелся однажды на Агриппину.

 

Случилось это в один жаркий полдень, по окончании поздней литургии. У него, помнится, жутко разболелась в тот день голова. И сразу после отпуста, едва приложившись ко кресту, он чуть ли не выполз из душного храма и, с трудом приходя в себя, принялся сомнамбулически бродить по прихрамовой территории. Его подташнивало, и он всё как-то не мог решить, куда ему направиться дальше.

 

Вот тут-то и обратил внимание на выходящую из боковых дверей необычную старушку с поникшей, да ещё и неестественно склонённой на бок головой. Крепко замотанная ветхим тёплым платком, её шея, по видимому, была перекошена. К тому же, верхняя часть платка, похоже, съехавшая на лоб, и выбившаяся из-под платка седая прядь совсем закрывали лицо женщины. В таком облике она едва ли не представлялась Евлампию похожей на привидение. И это видение могло показаться зловещим. Тем временем, с внешней улицы в калитку вошёл молодец в чёрном и, воровато оглядываясь, направился прямиком к странной женщине. Евлампий опешил. Он узнал молодца. И в другой бы раз, при виде его, он тотчас развернулся бы и ушёл прочь. Но в этот раз, невыносимая головная боль и, вследствие её, испортившееся настроение и даже злость превозмогли неприятное ощущение от встречи. И потому, прежде чем уйти, Евлампий невольно позволил себе взглянуть на вошедшего так, как ни за что не позволил бы себе в другой ситуации. И в миг этого взгляда он вложил все мысли, которые всегда питал в себе при виде этого человека и его приспешников. Молодец же, завидев Евлампия, посмотрел на него спокойно, но пристально.

 

Тут внезапно произошло неожиданное. Бабушка медленно повернулась к Евлампию. Ожидая встретить сморщенное старушечье лицо, молодой человек от увиденного едва устоял на ногах. На мгновение ему показалось, что он видит женщину лет сорока. Взгляд беспокойный. На моложавом лице от волнения побагровели щеки. Глаза воспалены и покраснели от слёз. И ещё, лицо это лицо оказалось похожим на мамино. Вдруг видение исчезло, и чистый открытый взгляд немного поблекших голубоватых глаз озарил серьёзный спокойный старушечий лик.

 

– Здравствуйте, батюшка, – поклонилась Евлампию бабушка, – меня зовут тётя Граня...

 

И опять повернулась к вороватому молодцу. Молодец как-то внезапно сник, снова внимательно, но уже беспокойно поглядел на Евлампия, попятился, развернулся и, не оглядываясь, быстро пошёл прочь. А бабушка, не обращая внимание на Евлампия, поправила платок на голове, заправила волосы под платок и возвратилась в храм.

 

Головную боль Евлампия как рукой сняло.

 

2.

 

В далёкие, ещё совсем советские времена Агриппина жила неподалёку от Евлампия, в соседнем дворе, в такой же, как и он, коммуналке, переделанной из бывшего послевоенного барака. И у неё был единственный сын, такой же, как и Евлампий, незадачливый. Все в округе называли его Гошей. Но сам Евлампий об этом не вспомнит. Он тогда только что народился.

 

Сверстники дразнили Гошу «Бокомасом». И это потому, наверное, что взрослые окрестили его «Богомазом». Он неплохо рисовал и особенно любил рисовать голову прибитого ко кресту мужчины с бородой и длинными волосами. За это его даже чуть не отчислили из художественного училища. Но мать как-то смогла отстоять, и его не отчислили. Она была строгой и сильной женщиной. Воспитывала сына одна.

 

– А! Это Граня опять расшумелась! – частенько восклицали соседи.

 

Однажды, когда матери не было дома, Гоша привёл в комнату девицу, о которой все потом говорили, что она из бывалых. Так вот, застав их вдвоём, да ещё и выпивших, Граня, конечно, расшумелась. Она на дух не переносила никакого вина в доме, и с пьяными всегда ругалась. Но бывалая тогда не захотела уступить, и завязалась нешуточная ссора. Дело даже дошло до милиции, но милиция не успела, так как девица вовремя скрылась. Ну, а – сын... Он оказался из тех, кому совсем нельзя выпивать. И неделю потом возмущённая мать пилила Гошу за бесчинное поведение. Но, обычно смирный и послушный матери Гоша, под рюмочку, совершил невозможное, и в один прекрасный день ушёл из дома.

 

– Ну и катись себе – к этой, – кричала вдогонку мама. – Можешь более сюда и вовсе не возвращаться!

 

Однако, не выдержав и недели, она подняла на уши всё отделение милиции. Но беглеца не нашли. А ещё через две недели, когда и милиция успокоилась, и соседи стали забывать о происшедшем, и даже из Граниного крыла почти перестали раздаваться всхлипы да вопли, непутёвый блудный сын вернулся. Но вернулся не один, а с "этой".

 

Ну, в общем, "эта" оказалась беременной. И о том, что случилось в тот вечер, рассказывали потом разное. Но именно с этого вечера Граня из просто Грани превратилась в несчастную тётю Граню. Кто виноват в том, что случилось – по совести, либо по факту – никто не берётся здесь рассуждать. Даже милиция тогда не нашла виновных. У "этой" и Гоши оказались свидетели. Соседи показывали, что ни блудный сын, ни его подружка, не только и пальцем не тронули тётю Граню, но и слова обидного сказать не успели. Просто она молча ушла в свою комнату и заперлась изнутри. И сын, и соседи, и соседи из соседних домов, и стучались в дверь, и звали, но их действия оставались безответными до тех пор, пока оттуда не начались раздаваться постукивания и мычание, после чего, взломав дверь, обнаружили то, что обнаружили. Беспокойную соседку парализовало. И непонятным осталось лишь то, когда её парализовало – до того, после, или в самый момент... Как и то, и это особенно, в самом ли деле хотела она повеситься, или это был очередной её финт? Короче говоря, именно с того рокового вечера тётя Граня не только стала жить с перекошенной шеей, но и вообще изменилась до неузнаваемости, как будто подменили человека. В больнице её продержали недолго... Да и нужен ли кому человек-овощ, кроме как близким людям? А близкие люди навсегда обосновались в тетигранином крыле и, как могли, ухаживали за хозяйкой. Гоша всё недоумевал, отчего молчит мама, и потому иногда подходил к ней, просил прощения, показывал ей свои старые рисунки и, подчас, так и засыпал на коленках, уткнувшись раскрасневшимся пьяным лицом в полуистлевший зловонный матрац. А его подруга, впрочем, не отвлекаясь от излюбленного занятия, каждый год рожала ему по сынишке. Она чаще подходила к кровати больной и, помимо прочего, говорила много таких слов, что, пожалуй, и мёртвого поднимут. Её утешения были своеобразными. Когда-то, ещё в начале зарождения их семьи, она пообещала "маме":

 

– Понимаю, мать, всё понимаю. Но и ты меня пойми... Надоели эти аборты... А за сына не боись! Прорвемся! Я научу жить твоего пентюха.

 

Это утешение, наверное, было наиболее утешительным из всех. Но пентюх плохо учился, и с каждым годом утешения становились всё более своеобразными.

 

– Что, мать? Молчишь? – посетует порой сноха перед тем, как утухнуть. – Сказала бы... своему... Татуировки, ик, нормальной даже не может наколоть.

 

Ведь на излюбленное занятие маминой пенсии не хватало.

 

– А дитё чем кормить... А?!... Ик... Да ты ещё тут... Молчишь... Ну, молчи-молчи...

 

Но однажды тётя Граня поднялась. И раньше, конечно, пыталась. Но тут вдруг – встала и пошла. Молча, настырно. Сначала еле-еле, по два-три шага. Но вскоре расходилась. Она всё как будто что-то искала. У неё была цель. И по ночам она упорно стремилась её достигнуть. По утрам больную находили на полу, но всё дальше и дальше от кровати. И в одну из ночей обнаружили сидящей за столом. Горела настольная лампа. А на столе, перед тётей Граней лежал листок с рисунком сына.

 

3.

 

После происшествия в соборе, Евлампий пришёл домой озадаченным.

 

– Мама, – спросил маму, – помнишь, ты рассказывала про тётю Граню?

 

– Ну?

 

– Она точно умерла?

 

– Это, которая отравилась?

 

– А какая ещё?..

 

– Умерла... А зачем тебе?

 

– Так... Ничего... Вспомнилось что-то... С ума что-ли сошла?..

 

– Психопатка... Всегда такой была...

 

– А она из чьей была родни... Твоей, или – по отцу?..

 

– Отстань!

 

Вообще-то, мама частенько рассказывала эту давнюю историю.

 

4.

 

Из всех четырёх внучков-погодков Агриппины только старшенький всегда оставался на стороне бабушки. Он один защищал её, как от пьяных нападок матери, так и от жестоко порой заигрывавшихся, в угоду мамке, младшеньких. И когда все, узнав, что "старуха повадилась шастать в церковь", склонили её просить милостыню, лишь старший Петька ходил с ней поначалу, чтобы помогать ей, и охранять, чтоб никто не посмел отобрать у неё деньги. И ещё – за это он получал от бабушки вознаграждение. Но главное, за что она поощряла любимого внучка подарками, так это за молчание. Чтобы не говорил мамке про то, что в церковь она ходит не за деньгами. Ну и, конечно, за то, что он отличался от других внуков тем, что не только, как и все остальные внуки, очень был похож на мать, но единственный из всех, по внешности и по характеру, сильно походил на отца, её сына. А милостыню она просила не в церкви, а где придётся, то по магазинам, то по рынкам. Там-то внучок ей взаправду помогал. Зато в церкви... Как не прискорбно ей было, но от церкви в тот год, ей пришлось его отвадить. Да и ему это быстро наскучило.

 

5.

 

После происшествия у собора Петя вернулся домой задумчивым. Дома была одна мать. Младший где-то гулял, он только что в первый раз освободился из колонии, потому и обмывал это дело с дружками. Средние братья ещё не освободились, а досиживали свои первые ходки. Им дали чуть больше, чем младшему. А старший оказался всех умней, и не попался. Младшие не выдали, он перед ними был в долгу, и ещё вчера он благополучно возвратил свой долг младшему. Но это было вчера. А что же сегодня? Мать пока трезвая. Даже до позавчерашнего дня работала. Завтра, либо опять сорвётся, и тогда – прощай работа, либо... Но и это уже не важно. Для Петьки теперь важно другое. Что надо сделать сейчас?.. Но, ещё по дороге домой, он уже знал, что сделает.

 

Даже не обмолвившись с матерью словом, он подошёл к телевизору, который работал почти круглосуточно, с тех пор, как деловой Петька придумал и осуществил своё последнее дело. Выключив телевизор и отсоединив от него шнур от видика, он взвалил его на грудь и потащил из комнаты.

 

– Ты что – дурак?.. Ты что делаешь! – вскочила с дивана опешившая мать.

 

– Отстань! – огрызнулся на мать Петька.

 

6.

 

Когда Петьке исполнилось семь, пропал его отец. С тех пор Агриппина и повадилась ходить в церковь. А у подраставшей детворы к тому времени стали появляться насущные потребности. О. Евлампий припоминает, что даже будучи подростком, он обходил стороной эту неразлучную четверку пристававших на улице к прохожим и выпрашивавших то денежку, а то и закурить. А то присядут на травке у сарайки кружком и перетирают между собой, что по чём, и где добыть. А заводилой у них, конечно, всегда оказывался Петька. И неплохо справлялся, покуда не сдали его в интернат. Его, да одного из средних – в один и тот же класс. А младших тогда не успели – мамка вдруг взялась за ум. Устроилась на работу. И даже поговаривали, что чуть ли не выбила ещё одну пенсию по утрате кормильца. А также писала куда-то какие-то заявления на материальную помощь. Но, несмотря на это, дружная компания неутомимых ребят то и дело появлялась во всех дворах, окрестных дому, где, так же, между интернатами, время от времени появлялся Евлампий. Так и подрастали внучата тёти Грани, почти не отходя от родных бараков. Росли и их ставки на насущные потребности.

 

В начале девяностых ещё не вышли из моды видеосалоны. Видеомагнитофоны тогда для многих являлись редкостью.

 

Младшие братья Петьки раньше Петьки научились – пить. Зато Петька первым закурил. Но в те годы, для Петьки это были уже детские несерьёзные игры:

 

"Хм! Было бы чем хвалиться!" – в отличие от братьев, ему тогда, по-настоящему, было чем перед ними похвастаться.

 

Он поступил в ПТУ.

 

– А вы, по жизни, второгодники... И вообще, по вам давно тюрьма плачет.

 

Но младшие не обиделись. За "второгодников", конечно, и можно было поквитаться, но – про тюрьму... Да и трезвые были тогда.

 

– Вообще-то, – отругивались пацаны, – ты круто про тюрьму сказал!.. Хотя и не по-пацански.

 

А перед Петькой открылась новая жизнь. В гапе с ним учились парни из богатеньких семей, среди которых встречались крутые ребята. Знали, где что добыть: и сигареты, и пожрать, и с девчонками у них запросто. С такими он старался водиться. И его уважали за решительность и смелость, то есть за безбашенность. Он всегда бил первым, всех, и не боялся получать. Крутым ребятам казалось, что он вообще никого и ничего не боится. А другие, из богатеньких, писали за него контрольные и платили по счетам.

 

Но однажды он – позавидовал одному. И анекдоты у него смешнее всех, и у взрослых он на хорошем счету, и с ребятами свой в доску, а, главное, уже тогда у него был не только собственный мотоцикл, но свой, личный Видеосалон. И телик, и видик, и помещение, и всемогущий прирученный папка.

 

И, короче говоря, задумал тогда Петька осуществить одно дельце. С видиком ему повезло. И обошлось даже без крови.

 

– Прикиньте, – рассказывал после своим единокровным, – ночь, темно, какой-то чижик, да ещё и не из нашего района... Ха-а-а! Хлюпик с видиком в сумке, и кассеты впридачу... Я только замахнулся, а он бросил всё и убежал... Не! Не узнает... Да и не сунется!.. Пусть только попробует!.. Ха-а-а!

 

А телик уже – все вместе. Упёрли у одной известной им и сильно пьющей женщины из соседнего района. Тоже удачно подсуетились. И тоже ночью. Один в окошко всё стучал да стучал, та выбежала, дверь не закрыла. А другой, что поменьше всех ростом и попроворней, проник в открытую дверь и умыкнул. Они давно уже к этому телику присматривались. А та...

 

– Да не боись... Она даже нас не заметила! – успокаивал уже старшого проворненький. – Да и вообще, она как напьётся, так – дура-дурой... Ничего наутро не помнит.

 

А та сильно пьющая была необычная. Чистоплотная. Когда не пила, то всегда работала. По две смены. Дочь у неё выросла нормальная, рано вышла замуж за предпринимателя, которому надоела старая жена. Потом развелась, а предприниматель оставил ей квартиру. Поговаривали, что он всем своим жёнам тогда по квартире оставил. Дочка помогала матери. А милицию тогда, хоть потерпевшая и вызвала, но – не очень-то у неё получалось ладить с милицией. Да и милиция-то не сильно поторапливалась в эту квартиру. Уж больно скандально известная то была квартира.

 

И появился, таким образом, у Петьки тогда собственный домашний видеосалон. И даже клиенты захаживали. Позднее обзавёлся солидным магнитофоном с двумя огромными колонками. Это уже – сам, на свои кровные прикупил. И с тех пор, как появился этот магнитофон, то, начиная с весны и почти до поздней осени, вся округа в тот год каждый день, с утра до вечера, вынуждена была слушать "Ласковый май".

 

Евлампий, конечно, про всё это был наслышан. И иногда встречался с Петькой на улице. И как со старшим по возрасту, Петька с ним здоровался. Как-то, в детстве, Петька защитил Евлампия от злой дворовой собаки, бесстрашно отогнав её палкой. А однажды спас котёнка из дома Евлампия. Полез за ним на дерево и расцарапал ветками лицо. Но... Всю ночь, накануне той памятной встречи с тётей Граней у собора, Евлампий не сомкнул глаз из-за "Ласкового мая" по случаю возвращения с зоны младшего Петькиного братца.

 

7.

 

Почти без перекуров, доволок-таки Петька телевизор до прежней владелицы. День случился воскресный, и потому хозяйка известной квартиры коротала выходные за приличествующим подобным дням привычным делом. Однако, в этот раз гулянье не обещало затянуться надолго, и назавтра ей не придётся идти в поликлинику и уговаривать участковую сварганить какую-нибудь справочку для работы. А, на счастье Петьки, соседку из соседнего подъезда, с которой хозяйка гуляла, какой-то вчерашний их гость уже уволок до дома. И, таким образом, хозяйка догуливала одна.

 

В другой бы раз она расшумелась. И дело б непременно дошло до милиции. Но тут она и подустала, да и – видок у пришедшего был... Ну, в общем, как оправдывалась она потом перед дочерью:

 

– Западло такого сдавать в милицию.

 

Короче говоря, предложила она тогда ему – стаканчик. Чтоб понятнее изъяснялся.

 

– А то нёс какую-то пургу! – пыталась она после отбрехаться перед Петькиной матерью.

 

А Петьке много ли надо?

 

8.

 

С грехом пополам, Петька перешёл на третий курс ПТУ. И хотя восемнадцать ему исполнилось уже давно, в армию его в тот год не призвали, позволили доучиться, получить специальность. Да и какое-никакое, а, всё-таки, среднее образование.

 

Почти с начала учебного года, учащиеся вплотную взялись за практику. Училище находилось около завода. И ребята нередко бегали на практику не через проходную завода, а через крышу одноэтажного хозяйственного здания, размещавшегося аккурат рядом с заводским забором. А так как в столовке на предприятии пэтэушников неплохо кормили, то иногда, тем же ходом, и Петькины братцы прибегали подмогнуть старшому с обедом. Но обедом, конечно, такие походы не ограничивались. После обеда братцы разбегались по территории, и, естественно, кое-где находилось что-то, что, как говорится, плохо лежит. И однажды они попались. Впрочем, всё бы обошлось и на этот раз, если б охранник, погнавшийся вдруг за ними, просто их поймал и препроводил в соответствующее таким случаям помещение. Даже если бы и вызвали милицию. За ними и прежде водилось что-то подобное, в милиции их знали хорошо, и поэтому на такие их проделки поглядывали сквозь пальцы. Но в данном случае, они оказались в ударе. Пьяный ли это был кураж, или что-то ещё, неизвестно. Да и много ли требуется интернатскому второгоднику для пьяного-то куража? Но, похоже, покуражиться здесь приспичило и охраннику. И, в результате, потянуло то дельце на целое дело о разбое. Ребята хоть и интернатские, но и охранник – не Брюс Ли.

 

Таким образом, Петька в своём домашнем видеосалоне остался тогда без вышибал. А клиенты бывали разные. И попадались даже такие, которым мамка нравилась больше, чем кино. Но Петька давно привык к таким клиентам. И на некоторых из них оттачивал бойцовские навыки. Однако, перед одним спасовал. Бугай не только оказался отмороженным садистом, но и любителем поэкспериментировать над кем-нибудь, кого находил "мутным". Нет, избивал он Петьку недолго! Он просто захотел исправить "непонятное кино" и немного «подлечить фраера»:

 

– Не, я не въехал... Шо это?.. У такой реальной волчары такой неправильный щенок... Ну-ка, подь сюда... Подь сюда, я сказал!.. Пей!

 

Тогда это был первый Петькин стаканчик.

 

И действительно, в отличие от остальных обитателей квартиры, только Петька разделял убеждения своей бабушки. И его не только никогда не тянуло, но даже и противно было об этом думать. Над ним и смеялись... Но не очень-то позволял он смеяться. Так и привыкли все. А для тёти Грани это служило единственной там отрадой.

 

В общем, дело тогда чуть не дошло до поножовщины. У Петьки от стаканчика поехала крыша, а бугай не ожидал такого поворота. И закончилось всё тем, что у телика с видиком на несколько месяцев остался один клиент – мамка. А так и несостоявшемуся волчонку доламывали зубки сначала в наркологичке, затем в психушке. После реабилитации в училище он уже не вернулся. И в армии про него, конечно, забыли.

 

9.

 

А хозяйка телевизора и квартиры, где уснул в тот воскресный день Петька, наутро вытолкала молодца за дверь и преспокойно ушла на работу. И вечером не преминула неосторожно похвастаться перед соседкой, что чуть ли не провела с ним ночь. Следующим же вечером, придя с работы, наткнулась на засаду.

 

После происшествия с телевизором, Петьку снова упекли в больницу, а до его матери уже успел дойти недобрый слушок. И тут же, гвардией, вместе с младшеньким и двумя дворовыми псами, она отправилась в соседний район на разборку. Однако, ссора тогда переросла в затянувшуюся на сутки попойку. И, может быть, продолжалась бы и дольше, но собаки, всё это время носившиеся по двору, бросались на прохожих, не позволяя и местным жителям спокойно проходить в свои квартиры. К тому же, когда соседи попытались возмутиться, беспокойная гостья вышла пьяная на улицу и до утра орала во всю глотку, что всех убьёт. А под утро, когда компаньонки утухли, младшенький снова попытался умыкнуть телевизор. Но на крыльце был остановлен милицией. И до утра никому спать не давала уже милиция. Сначала долго разбирались, кому в самом деле принадлежит телевизор, из-за чего между лихими подружками опять завязалась ссора. Но окончательно разобраться, похоже, так и не пришлось. А все соседи не только не захотели в этом деле помочь милиции, но и не рады были и самой милиции.

 

Впрочем, разборка Петькиной мамке удалась. И хоть, вследствие этого, она и потеряла свою работу, но и – та свою тоже потеряла. Вот только телевизор вернуть не удалось.

 

А для невольных свидетелей данного происшествия, проживавших по соседству с неспокойной квартирой, и следующая ночь оказалась бессонной. В эту ночь в той квартире сначала взрывались оконные стекла. Потом хлопали входные двери. Через полчаса к крыльцу дома подъехало такси. И после битый час нетрезвая хозяйка квартиры с разбитыми стёклами громко в чём-то оправдывалась на крыльце перед приехавшей дочерью. Затем хлопали дверцы машины. Но в этот раз обошлось без милиции.

 

А о звуках внезапно взорвавшихся оконных стёкол, раздавшихся той же ночью в соседнем районе, вспоминал и Евлампий. Он тогда не спал и слышал, как, вскоре после этих ужасающих звуков, стали доноситься голоса бранившихся между собою женщин. Сначала долго раздавался пронзительный грубый, знакомый всей округе, нетрезвый голос. Затем ответной тирадой отрывисто провизжал незнакомый. Потом залаяли собаки, захлопали дверцы машины. Кричали ещё какие-то люди. И только через час, после того, как уехала машина, звуки стали значительно глуше, и умолкли собаки.

 

Но битва за телевизор этим не ограничилась. Примерно через неделю вся компания вновь собралась в квартире со злосчастным теликом. Поговаривали, что дочка хозяйки угрожала написать заявление в милицию и обещала найти свидетелей, кстати, из бывших Петькиных клиентов. Лихие же гости угрожали по-своему. При этом тоже, как будто, намекали на свидетелей того, что к разбитым стёклам в данной квартире они не имеют никакого отношения. К тому же, добавляли, что «не пойман – не вор», и что «за базар» и за разбитые, уже у них, стёкла «засвеченной» дочке придётся нести ответ перед «сама знаешь, кем».

 

– Короче, – подытожили гости свои аргументы, – если не хочешь больших неприятностей, гони телевизор, и разойдёмся по-доброму.

 

Однако, и тогда ни о чём не договорились. Но и заявления в милицию никто так и не написал.

 

А за телевизором ещё и не раз приходили. Да, кажется, и по сей день приходят. Было бы, о чём поговорить, чтобы встретиться!

 

10.

 

За неделю до случая у собора, в Петькин видеосалон пожаловали двое. Два амбала, непохожие на других посетителей. Петька сразу почувствовал, что ребята серьёзные. Хоть и ухмыляются, но смотрят как-то не по-доброму. Один сразу прошёл в комнату с видеотехникой и уверенным жестом выдернул из розеток вилки с проводами.

 

– Ты что делаешь? – метнулся было к неучтивому гостю хозяин, но тут же согнулся, подкошенный неожиданным ударом в живот, нанесённым Петьке вторым посетителем.

 

Затем ударивший схватил Петьку за волосы своей ручищей и резко дёрнул вверх. Молодец охнул и, тяжело дыша и превозмогая боль, попытался вырваться, вцепившись одной рукой в руку амбала, а другой продолжая держаться за живот.

 

– Суки, – прохрипел он, и тут же получил второй удар ногой по лицу от того, что стоял у телевизора.

 

Первый из ударивших оттолкнул парня от себя, и уже вдвоём с приятелем они принялись пинать его по телу. Парень закрывался от ударов руками. Перестав пинать, амбалы наклонились над жертвой, один из нападавших присел на корточки. Петька замолк, забился под подоконник, рядом с батареей, и испуганно смотрел на злоумышленников.

 

– Ну что, бизнесмен, – ухмыляясь, заговорил тот, что на корточках, – забираем мы твою технику... Да и не твоя она... Слышь, что говорю?..

 

– А?! – заорал второй и замахнулся кулаком. – Слышишь, аль нет?..

 

– С-слышу, – зажмурился было Петька. – А п-почему?.. Что я вам сделал?

 

Открыв глаза и шмыгая носом, он машинально рукой стер кровь со своего лица. Затем стал озираться, в надежде найти что-нибудь под руками, чтобы отбиться.

 

Второй резко схватил его за шиворот и, встряхнув, ударил боком о батарею. Петька взвизгнул и сник.

 

– Ты на нашей территории бизнес замутил, а у нас и не спросился, – продолжал ухмыляться первый. – Работаешь, бабки сшибаешь, а с нами не делишься... Крутым себя считаешь. Не уважаешь старших.

 

– К-какие бабки?.. Вы о чём... вообще?..

 

– Ах ты! – второй выпрямился и пнул лежащего по ноге. – Что ж ты такой непонятливый-то!

 

Петька схватился за ногу и застонал.

 

– Что вы от меня хотите? – спросил он.

 

– Вот так-то лучше, – выпрямился и, придвинув стул, уселся на него первый. – Слушай внимательно и запоминай. Или мы забираем у тебя сейчас нашу технику, или, если хочешь продолжать работать, то будешь платить нам столько, сколько скажем... И ещё... Заплатишь штраф, за прокат и за то, что уже задолжал. А если не заплатишь через неделю, то придём и спалим всю твою лавочку...

 

– Понял?!.. Не слышу... А?!.. А?! – снова замахнулся второй амбал.

 

– П-понял... Ч-через н-неделю...

 

– Так-то... Слу-у-ушай! – второй снова внезапно схватил Петьку за волосы и потянул кверху.

 

– А-а!.. – вскричал Петька. – Что?.. Что?.. Ну, что?!

 

Второй снова швырнул Петьку о батарею.

 

– А хочешь разом от нас отвязаться? – спросил первый. – Сделаешь для нас кое-что и заживёшь, как прежде...

 

– А?! – закричал второй. – Не слышу?!..

 

– Что?!

 

– Услышишь, что скажу, назад уже дороги не будет... – продолжал первый. – Говорить?

 

– А?!.. – второй не унимался.

 

– Хорошо!.. Хорошо! – заорал уже Петька.

 

– Тогда, слушай, – первый приблизился к лежащему, снова сел на корточки и вполголоса заговорил. – Наш общий знакомый рассказывал мне, что бабка твоя чуть ли не своя в той церкви, что на площади...

 

– Да нет же! – Петька, смекнув, о чём дальше пойдёт речь, зашмыгал носом и замотал головой. – Её там никто не знает...

 

– И хорошо, что никто не знает... Хорошо...

 

– Да нет же... Нет!.. – чуть ли не в первый раз в жизни заревел Петька.

 

– Что – нет?!.. Что – нет?!.. Ты чё... Не понял?! – орал над Петькиным ухом второй. – Да я тебя щас ур-р-рою... с-с-су...

 

– Подожди... Спокойно! – прикрикнул на второго первый.

 

Затем, выровняв голос, продолжил, обращаясь к Петьке.

 

– Там, в церкви, слева – икона висит... Небольшая такая икона... Ну, ты понимаешь, о чём я... Сам, или вдвоём с бабушкой – справишься... Ты же крутой! А не справишься, то – не жить...

 

Первый встал и закончил фразу уже грубо.

 

– Ни тебе, ни бабке твоей!

 

Так и пролежал Петька до вечера. И никого не оказалось в тот вечер дома. Даже собаки со двора убежали куда-то. И только бабушка пришла после службы и молча помогла внуку подняться.

 

И всю ту неделю уговаривал Петька бабушку. А она всё молчала и даже кивком головы ничего не ответила.

 

В субботу приехал из колонии младший. И Петька отдал ему все деньги. Тот загулял, конечно. А Петька всю ночь не сомкнул глаз. Не спала и бабушка. Она сидела за столом и смотрела на рисунок сына. А под утро подошла к Петьке и коротко сказала:

 

– Приходи в полдень. Вынесу.

 

11.

 

В другой бы раз, со стаканчика, Петька – всех бы порвал. Да – хоть и те бугаи. Попались бы только на глаза. Но в этот раз он даже про них и не вспомнил. Да и не о том он думал, ни вчера, когда возвращал телевизор, ни теперь. А просто бесцельно плёлся по улице, заглядывая в глаза прохожих, в бесполезных поисках кого-то, кто хотя бы мог его выслушать. А прохожие, кто отворачивался, а кто и шарахался от него как от прокажённого. И если бы он захотел что-нибудь услышать в ответ на свои немые вопросы, то не услышал бы ничего, кроме как – «обкуренный» или «сумасшедший». И, выбившись из сил, он не заметил, как забрёл в открытый подъезд незнакомого дома, поднялся на второй этаж, присел на бетонной ступеньке и, привалившись боком к лестничным перилам, затрясся в ознобе. Сколько он так просидел, неизвестно. Как неизвестно, откуда вдруг возникли те два типа.

 

– Ты что здесь делаешь, придурок?! – навис над Петькой один из давешних амбалов.

 

Он посмотрел на подошедшего приятеля и нервно развел руками:

 

– Откуда он...

 

– Тише, Серый... Тихо!..

 

– Ну, как же... Слушай, Геб... Если что, я не при делах...

 

– Да тише ты, я сказал... Соседи услышат... Всё!.. Довякался...

 

Открылась дверь какой-то квартиры. На площадке сначала появился мужчина субтильного вида. Из-за дверного же косяка с опаской выглянула женская голова.

 

– Что тут происходит? – спокойным голосом спросил мужчина, строго взглянув на амбалов.

 

– Прости, шеф... Мы... к тебе шли, а тут... этот... – пожимая плечами и продолжая недоумённо разводить ручищами, промямлил было тот, что – Серый.

 

– Что? – субтильный мужчина, взглянув на Петьку, перевёл взгляд на Геба.

 

– Ну, в общем, – замялся Геб, – это тот самый, о котором мы тебе говорили...

 

– Так это вы его притащили?.. Зачем?.. – сверкнув глазами на Геба, полушёпотом спросил шеф.

 

– Да ты чё!.. Он уже здесь валялся, когда мы пришли! – убеждённо прокричал Серый.

 

– Тихо, не кричи, – шеф принялся внимательно рассматривать Петьку.

 

Петька дрожал и безразлично взглядывал на окруживших его мужиков.

 

Тут из квартиры выбежала женщина средних лет и, подбежав к лежащему на лестнице, наклонилась над ним и тоже начала его рассматривать:

 

– Так это же...

 

Она поднялась и, смущённо оглядевшись по сторонам, уже удивлённо посмотрела на того, кого называли шефом:

 

– Это же... Это же – тот мальчик!..

 

– Какой мальчик?.. Дорогая, успокойся... Иди домой, я разберусь тут...

 

– Эдик, подожди, – замотала головой дорогая. – Это тот самый мальчик, о котором я тебе рассказывала...

 

– Я тебя не понимаю, Мариша...

 

Эдик попытался взять Маришу за плечи, Мариша увернулась и снова метнулась к лежащему. Она притронулась к его лбу.

 

– У него жар... Он болен... Эдик, дорогой, нужно срочно вызвать скорую!

 

– Хорошо, Мариша... Успокойся, пожалуйста... Да успокойся же ты, наконец! – Эдик взял её руку и, слегка дернув за неё, понудил супругу снова подняться. – Объясни мне, пожалуйста, кто этот человек, и откуда ты его знаешь?

 

– Ну, Эдик! – супруга с опаской оглянулась на бугаев. – Помнишь, я тебе рассказывала... про мальчика... Ну, которому Серёжа...

 

Мариша опять оглянулась:

 

– Это ему Серёжа подарил видеомагнитофон...

 

– Как это – подарил?!.. – встрял неожиданно Серый, снова разведя руками и уставившись на товарища.

 

– Молчи, дурак!.. – прикрикнул на него Геб.

 

– Вызови скорую... Пожалуйста! – умоляюще посмотрела на мужа Мариша.

 

– Хорошо, Мариша, хорошо, успокойся, – умиротворённо заговорил Эдик, затем, повернувшись к амбалам, отмахнулся от них рукой. – Спасибо, ребята! Ничего не надо. Ступайте... Ступайте!

 

Скорая приехала через десять минут. Ведь позвонил сам «серый кардинал». Так его, впрочем, прозвали соседи по лестничной площадке. Но...

 

– Что они вообще в этом смыслят! – посетовал как-то Эдику его бывший одноклассник, местный участковый. – Для них все кошки серы!

 

12.

 

Геб и Серый были из Гестапо. Впрочем, «Гестапо» – это уже несерьёзно, это осталось где-то в мальчишеском прошлом. Да и Серый там числился с боку припеку. Не местный. Из интернатских. Втёрся в доверие к Гебу. А Геб, то есть Геббельс, единственный из той компании, кого не посадили и не забрили в армию. Да и что это было за Гестапо такое, о том теперь – да и то не без усмешки – помянут лишь какие-нибудь старожилы, из тех, кому за полтинник. Да и то – когда хряпнут лишнего. К примеру, Евлампий, хоть и слыхал не раз – и в детстве, и после – так и не понял, что же это было такое – «Гестапо».

 

Ну, а тогда, в девяностые, для Геба такое прошлое послужило чем-то притягательным для дружков из родного района. И, по старой памяти, некоторые осведомлённые горожане называли место, где обычно тусовались Геб и его приятели, этим примелькавшимся словом.

 

И какое дело тогда связало Геба с богатеньким сынком Серёженькой, история тоже умалчивает. Но позже как-то стало известно, что именно Гебу предназначался в ту памятную ночь злосчастный японский видик «фраерка» из соседнего района. Но как там очутился Петька, об этом не мог бы сказать ни Геб, ни даже никто из всех тех, кто тогда с Гебом знался. Но те, кто знали Петьку, знали и то, что он из фартовых.

 

Однако, всё, что ни делается, иногда и впрямь бывает к лучшему. Так случилось в ту ночь и с Гебом. Хотя, поначалу, и пожалел:

 

«Как фраер повел себя!»

 

Забыл про дело, поужинал и лёг спать.

 

Но немало бессонных ночей бывает в жизни человека. И не всё, что в них совершается, подчас, приводит к лучшему, что наутро и пожалеешь как раз о том, что не «повел себя как фраер». И сколько таких человеческих ночей так и не увидели своего человеческого утра. Одна из таких ночей, может быть, настигнет когда-нибудь и Геба.

 

Эдика-то он знал. За него многие, из таких как Геб, не прочь были замолвить слово. А вот с отпрыском его он познакомился лишь накануне той ночи. Тот сам отыскал Геба. И попросил-то о сущей мелочи. Грош цена всей работе. Но паренёк оказался настолько хилым.

 

– Ну – лох!.. Не развести такого – себя не уважать! – делился он тогда с Серым в начале ужина. – Прикинь! Припрётся ночью с японским видаком!

 

– Да это ты – лох!.. Прости, конечно... Но, по-моему, это тебя развели... Чушь всё это собачья!.. Чтобы сюда кто ночью попёрся... Да ещё и с видиком!

 

– Да, наверное, ты прав... Нескладно, как-то... Но мне-то что терять! Сходить лишний раз покурить, делов-то...

 

– Не знаю, Геб, как хочешь...

 

– Ха! А не придёт, так будет потом повод встретиться и потолковать с ним – за видик...

 

– Ха-а-а!.. Ну, давай выпьем тогда за беспроигрышную лотерею!

 

– Давай!

 

Так и не вышел тогда лишний раз покурить.

 

А через три дня нашёл его Эдик. И сделать то, о чём попросил, для Геба стало уже делом принципа. Хотя и не раз потом помянул добрым словом «фраерский» тот ужин.

 

13.

 

Когда Петька, после первого «эксперимента» со стаканчиком, оказался в психушке, то поначалу его, как пэтэушника, определили в палату с подростками. И хоть игры в паханов, которые, кстати, не очень-то он и жаловал, его давно уже не забавляли, в палате его, всё-таки, приняли за пахана. Не все. Только двое. Но – это, почитай, что все. Эти двое были из интерната, в котором учился когда-то Петька, и были младше его на несколько лет. Еще в интернате они наблюдали за Петькой, и запомнили его как «реального пацана». В больнице они лежали не по первому разу, но больными, естественно, себя не считали. И, конечно же, если кто-нибудь позволял себе в их адрес хоть намёк на то, что они больные, то на такой намёк они тотчас же, не задумываясь о последствиях, отвечали действием. И, пожалуй, болезнью считалось, наверное, то, что действия эти распространялись не только на сверстников. И что, нередко, для них и вовсе не находилось причины. И в этот раз, в лице Петьки они, наконец-то, обрадовались благодарному слушателю, который, непременно с пониманием, должен будет выслушать и по достоинству оценить их рассказ про то, как они недавно как следует отделали физрука. По их мнению, все остальные, кроме них, ну, и, само собой, Петьки, в палате – «по жизни, козлы» и ничего вообще в жизни не понимают. И целый день они ездили Петьке по ушам с этой скверной, даже на взгляд Петьки, историей. Избить пьяного, да со сломанной ногой, и, к тому же, ещё и ни за что – это простительно разве каким-нибудь обкурившимся бычками младенцам, таким же глупым, какими были он сам и его братцы в совсем, впрочем, другой уже жизни. Сам он, к примеру, никогда без причины не трогал пьяных. Но умный Петька покуда слушал и всё молчал, присматриваясь к подкрученным ребятам. И провоцировать их на действия по отношению к себе не торопился. А потому пока и смирялся со столь щедро пожалованной ему ролью «смотрящего».

 

В палате лежал паренёк, на которого Петька поначалу старался не обращать внимания. Тот всё сидел на кровати и что-то рисовал. И вообще, Петька не любил всяких там – художников. Они напоминали ему про отца, про которого, с тех пор, как он пропал, Петька пытался не думать. Он не уважал своего отца за то, что тот казался ему слабаком. Но правильнее было бы сказать, что он испытывал к отцу неоднозначные чувства. С одной стороны – бабушка, которая всегда жалела отца. А это для любимого внука – не просто так. С другой – неблагодарный сын, подкаблучник у опустившейся стервозной жены, который, променяв родную мать на вино, чуть не сжил её со свету. И ведь это не просто чья-то там мать, а его, Петьки, любимая бабушка. А бабушка для него – святое. Ведь он чувствовал, что, по-настоящему, его, Петьку, любила и жалела только она. И эти её любовь и жалость единственными не казались ему обидными и унижающими его, какими казались ему все те похожие, вроде бы, чувства, что пытались выказывать ему в интернате некоторые из воспитательниц. И в то же время он знал, что бабушка так же любит и жалеет его отца, несмотря на то, что тот и вовсе сгинул.

 

И сначала новоиспечённый «пахан» никак не реагировал на беспричинные действия «корешей» по отношению к этому пареньку. Как те беспощадно издевались над ним. Плевали в него. Как отнимали рисунки.

 

Но однажды паренёк не захотел отдать им рисунок без боя. И те словно этого и ожидали. И встрял Петька только после того, как почуял, что вышедшее из-под его контроля происходящее грозит последствиями, наказание за которые не ограничится виновниками происшествия. И, разбросав по сторонам развоевавшихся корешей, он принялся успокаивать не на шутку расшумевшегося художника. Затем до вечера просидел рядом с ним на кровати, отгоняя от него мстительных корешей. Впрочем, проделывал он это не из жалости. И, уж конечно, не оттого, что он «смотрящий» и должен что-то там, типа – следить за порядком. Нет! Дело не в этом! Он просто испугался. Он узнал паренька. Им оказался тот самый «хлюпик с видиком», над которым Петька когда-то попробовал «гоп-стоп». И теперь эта былая удача его уже не так радовала, как тогда.

 

«Узнал он меня?.. Нет?.. А если настучит?.. Что делать тогда?» – думал Петька, уговаривая художника показать ему свой рисунок, который тот, набычившись, прижимал к груди.

 

Но наступила ночь, и Петькины кореша, дождавшись, когда все уснут, попытались взять реванш за нанесённую им днём обиду. Они вырвали рисунок у «хлюпика» и, помяв листок, принялись засовывать его в рот испуганному пареньку.

 

– Жри, фраер, жри, – смеясь, приговаривали злоумышленники.

 

Проснулся Петька и, мигом смекнув, что за возня, набросился на корешей, схватил их за уши и оттащил к своим койкам. Затем, включив свет, поднял рисунок, расправил его и стал рассматривать. На рисунке был изображён портрет мужчины с бородой и длинными волосами. Лицо оказалось похожим на те лица, что рисовал когда-то Петькин отец. А ещё это лицо было сильно похоже на Петькино лицо.

 

– Кого это ты здесь нарисовал? – спросил Петька художника.

 

Тот лишь молчал и дрожал. Петька подошёл и присел рядом с ним на кровати. А кореша, придя в себя и потирая свои уши, снова было начали бузить:

 

– Сволочь ты, Петька... Ссучился с этим фраером... Вот усните только, и вам не жить... Отвечаю... Отвечаю...

 

– Что?!.. – внезапно вскочил Петька, и на ходу подняв попавшиеся под ноги тапки, тотчас навис с ними над пацанами. – Что?! Сейчас я засуну вам это в ваши пасти, так что потом, чтобы высунуть, вам придется самим себя резать вашими игрушечными ножичками!

 

Эффект неожиданности, страшный взгляд Петьки и, главное, слова его сработали как никогда лучше, ребята умолкли, и Петька, швырнув в них тапками, вернулся к художнику.

 

– Как тебя звать? – спросил его Петька.

 

– С-сергей, – дрожащим голосом ответил художник.

 

– А меня Петька, – «пахан» протянул руку для рукопожатия, и Сергей покорно вложил ладошку в Петькину пятерню. – Я тебе обещаю, что тебя здесь больше никто не тронет... Понял?

 

– П-понял... С-спасибо.

 

– А ты знаешь, – Петька продолжал рассматривать рисунок, – мне кажется, он похож на меня... Ну, мужик этот, что на рисунке... Кстати, у тебя здорово получается... А кто это?.. Кого ты нарисовал?.. Уж, не меня ли?..

 

– Н-нет... Это... Мой – отец.

 

– Хм, – ухмыльнулся Петька. – А я бы даже сказал, что это – мой отец... Ну, вылитый... Только, трезвый... Хм... Такой серьёзный... Ну... сильный, что ли... А?

 

– Да, – ответил Сергей. – Он самый сильный...

 

– Он навещает тебя?

 

– Только во сне, – непонятно, тихим голосом заговорил художник. – Я его запомнил таким... С детства... Но... Всё не получалось... А ты пришёл, и получилось.

 

– Странно! – Петька вернул рисунок. – Слушай!.. А мы раньше с тобой не виделись?

 

– Нет! – уверенно ответил Сергей. – Если бы видел, то давно бы нарисовал.

 

– Ну, и хорошо, – зевнул Петька. – Теперь, значит, у тебя всегда будет получаться...

 

– Ша! – привстал и прикрикнул на всех. – Спать всем!

 

И выключил свет. Но сам уже не уснул до утра, несмотря на таблетки. И хоть он видел, что кореша свои таблетки вчера не выпили, ему плевать было на обиженных корешей и их угрозы. Тем более, казалось, они быстро уснули. Уснул и художник. А Петька всё думал о сильном мужике с рисунка и о том, как бы выглядел папка, если б был трезвый.

 

14.

 

Для Геба не составляло труда отыскать того, кто увёл у него из под носа японский видик. И про Петькин «видеосалон» он слышал. И Петька был у него на подозрении. Оставалось лишь пойти и разобраться. Но дело приобрело неожиданный поворот. Снова отыскал Геба Эдик:

 

– Бог с ним, с видеомагнитофоном... Найди, если сможешь, мне того, кто подсадил моего сына на наркоту.

 

И Геб решил отложить разборку с Петькой.

 

– Погоди, Серый, – попридержал и Серого. – Раз видик уже не при делах, то пускай пока его Петька и гоняет... Парня не спугнем, а пени подрастут. После сочтёмся...

 

– Ха-а-а-а!.. По-о-онял! Опять беспроигрышная лотерея!

 

15.

 

В психушке Петьку навещала бабушка. А Серёжу – мама. И однажды в приемной они встретились.

 

– Здравствуйте, – поклонилась старушке Марина.

 

Старушка молча ответила на поклон.

 

Марина покопошилась в своей сумочке и, достав что-то, немного помешкала, прежде чем вновь решилась обратиться к присевшей через два стула от неё пожилой посетительнице. Решившись же, встала и неуверенно подошла к бабушке.

 

– Простите... Можно? – Марина посмотрела на стул рядом со стулом, на котором сидела тётя Граня, и показала на него рукой.

 

Тётя Граня ничего не ответила, но приветливо улыбнулась молодой женщине. Марина присела и, суетливо потирая сжатым кулачком по своей коленке, сбивчивым голосом произнесла:

 

– Знаете... Я... видела вас... в церкви, – Марина понизила голос. – И потом... в магазине и... на рынке.

 

Она раскрыла кулачок и протянула бабушке денежную купюру.

 

– Ну, в-в общем... – заикаясь, закончила фразу молодая. – П-помолитесь за болящего Сергия.

 

Агриппина задержала её руку, а Марина умоляюще посмотрела на старушку.

 

А тем временем, на тихом часе, Петька шёпотом повинился перед Сергеем за видик. Кореша и все остальные сопалатники спали.

 

– Как выпишусь, я обязательно верну... Обещаю! Ладно?.. Ладно?!

 

– Ладно.

 

– Слушай! А что ты тогда там забыл... ночью... с японским видиком?

 

И, тоже шёпотом, Сергей рассказал Петьке свою историю:

 

– Мой отец развёлся с мамой, когда я был ещё маленький... Верней... мама ушла от него...

 

Паренёк помолчал, и лицо его сделалось грустным:

 

– А за несколько дней до той ночи с видиком, друзья мне предложили покурить какой-то травки. Я тогда уснул и во сне увидел отца... Ну, в общем, узнали родители, и они... Отчим запер меня в моей комнате и отобрал все мои деньги. А я, помню, обиделся и дня три просидел там, и не выходил почти... И всё – рисовал... А когда засыпал, то хотел снова его увидеть. Но так и не увидел...

 

– Кого?.. – перебил Петька. – А!.. Понятно!.. И что потом?

 

– Потом? – Серёжа на мгновенье задумался. – Потом я пошёл к друзьям... Ну, у которых курил...

 

– Зачем?.. – удивился Петька.

 

– Ну, зачем-зачем?!. За тем самым... Чтобы увидеть снова... Но у них не оказалось, и они подсказали, где достать...

 

– Что достать?! – Петька вскочил с кровати и, присев рядом с приятелем, ткнул его в бок рукой. – Ты что?!. Ну, ты идиот!.. Слушай меня!.. Никогда... Слышишь?!. Никогда так не делай!..

 

– Что?!. – теперь вскочил Сергей и уставился на Петьку. – Что ты сказал?!. Слушай!.. Ты – так это сейчас сказал!.. Ну, прямо как мой отец тогда...

 

– Когда? – в свою очередь уставился на Сергея Петька.

 

– Ну – тогда... Там!.. Во сне... После травки... Когда приснился... Он посмотрел на меня так же, как ты сейчас, и сказал эти самые слова: «Никогда так не делай!» Слушай... Петька!.. Петька, ты – самый... самый лучший теперь мой друг!.. И – не надо... Не надо возвращать мне видик... Считай, что я тебе его подарил... Ладно?.. Ладно?!.

 

– Ну, ладно... – смутился Петька.

 

– Ведь ты же... – Сергей не на шутку разволновался. – Ты теперь мой самый лучший друг!.. Ты показал мне отца... Теперь я его никогда не забуду!.. Теперь я всегда смогу его нарисовать!..

 

– Тише, тише!.. – успокаивал друга Петька. – Ну, вот, разбудил всех... Сейчас – набегут.

 

Но тихий час закончился. И вскоре Петьку с Серёгой проводили в приёмную, к посетителям.

 

– Привет, мам! – обрадовался маме Серёга. – Познакомься... Это – Петька, мой самый лучший друг!.. Это ему я тогда подарил свой видеомагнитофон!.. Не ругай его, мама... Он самый лучший из всех!.. Он защищал меня от бандитов...

 

-- Каких бандитов?.. Серёженька! – лицо Марины засияло от счастья.

 

Она давно уже не видела сына таким жизнерадостным.

 

– Неважно, мама! – продолжал обнимать её сын. – Я так люблю тебя... Я всех теперь люблю!

 

От столь неожиданно-бурного эмоционального всплеска Марина сразу же позабыла про всё, что успела только что наговорить тёте Гране. Она смотрела на бабушку, на сына, на Петьку счастливыми глазами. И тут только старушка и произнесла свою первую за весь вечер фразу. Она посмотрела на Марину долгим, приятным, любящим взглядом и произнесла:

 

– Всё будет хорошо.

 

16.

 

Геб был неглупый парень. И, бесспорно, догадывался, с кем придётся ему пересечься, если он даст ход делу по просьбе Эдика. Оно, конечно, не его разборки, но встревать в чужую драку ему не хотелось. Но и терять "»лиента», в лице Эдика, он не захотел. Ведь так повелось, что клиентура его состояла сплошь из фраеров. Богатых, конечно, непростых. И вообще, Геб был из неправильных пацанов. Из тех, про которых правильные говорят, что «якшаются с фраерами». А те, кто не якшаются» – они мужики серьёзные, и по жизни кое что повидавшие. А Геб – что повидал? Он ни разу даже не отсидел. Впрочем, он и не жаловался. Не очень-то его тянуло в бывалые. Поэтому и решил не связываться с теми ребятами, а – как говорят у тех же ребят – «перевести стрелки» на того же Петьку. Что – он это, дескать, и видик прикарманил, и Эдикиного сынка попортил. Но те-то ребята не знали про решение Геба. Зато знали про другое. Про то, что Эдик обратился к Гебу. И решили наведаться в его «детский сад», именуемый «Гестапо». И там Геб держал слово. Когда-то он имел неосторожность похвалиться перед ними одним «чисто сработанным» дельцем. Украл икону из храма и «не засветился». Икона оказалась настоящая, икону ребята приняли, и это дело запомнили. А дело-то было прямой случайностью. Зашёл в какой-то храм на окраине города. Да и храм-то – одно название. Чуть ли не в подвале многоэтажки. Зашёл, а двери открыты, и – никого. Сорвал первую попавшуюся, и – бежать. Никто и не заметил.

 

– Короче, – сказали, – твой детский лепет про какого-то Петьку здесь не прокатит. А за то, что с фраерами по наши души подписывался, придётся тебе отработать. Добудешь нам икону, поверим твоему слову. А не добудешь, пеняй на себя. Прежняя-то твоя иконка всё ещё в розыске.

 

И вот, покуда Эдик сынка своего лечил, Геб обдумывал хитроумный план. А тут однокашник Петькин, у которого Геб крышевал Видеосалон, болтанул лихому дружку про «бабку Петькину, что из церкви не вылезает». И, стало быть, посетил Геб ту самую церковь. И присмотрел там икону. И после уже резюмировал свои думы Серому:

 

– Пора тряхануть этого пацанчика с его бабкой. Выгорит – мы в дамках останемся, а с пацанёнком пусть Эдик разбирается. А не выгорит, то мы не при делах, а на Петьку повесят и мой грешок. И Эдик успокоится. И пацаны успокоятся, потому что успокоится Эдик. И разговор с ними уже другой будет. А видик, при любом раскладе, наш.

 

– Ха-а-а!.. Складно!.. И снова, стало быть – беспроигрышная?

 

17.

 

А Серёжа, наконец-то, увидел отца.

 

После выписки его из больницы, Марина отвезла сына в другую больницу. Там, в отдельной светлой палате умирал от церроза печени Серёжин отец. Он был с большущей бородой и длиннющими волосами, седой, как старик, и худющий, несмотря на огромный живот. Называли его все отцом Авраамием. А из монастыря, где он прожил последние годы, к нему давно уже никто не приходил. За последнее время там появились новые молодые, здоровые и статные монахи, с красивыми волосами и громкими голосами, что для немногих прежних почитателей и даже почитательниц о. Авраамия почти совсем не стало времени, чтобы навестить в больнице старого монаха.

 

На прощанье, Сережа показал отцу свои рисунки. И у старого монаха появились силы, чтобы подняться, дойти до монастыря и отслужить свою последнюю литургию.

 

18.

 

А после произошедшего на лестничной площадке, Марина разыскала и Петьку. К нему сначала не пускали, потому что он находился в реанимации. Когда же у парня удалось сбить державшуюся у него несколько дней высокую температуру, его перевели в общую палату. Там Марина снова повстречалась с тётей Граней. И старушка подарила ей рисунок Петькиного отца. Увидев знакомый рисунок, Петька подозвал бабушку и еле слышно спросил:

 

– Это Он был на той иконе?

 

Бабушка кивнула.

 

– А правда, что Он, – снова спросил Петька, – для всех для нас папка?

 

Бабушка молчала и долго смотрела на внука спокойным, тёплым, пронзающим любовью, взглядом.

 

– И для мамки? – не смог удержаться от улыбки Петька. – Что?.. И даже для тех...

 

– Для всех, – произнесла старушка и, погладив шершавой рукой по волосам внука, развернулась к стоявшей поодаль Марине.

 

– Бабушка! – не сдержалась Марина и, расчувствовавшись, бросилась в объятья старушки.

 

– Ну, всё... Всё... Всё хорошо... Ступай... Ступай с Богом, – перекрестила женщину бабушка.

 

– Бабушка! – снова позвал Петька.

 

Проводив взглядом вышедшую из палаты Марину, тётя Граня вернулась к внуку.

 

– Он ведь... Он... мне... тоже... тогда... сказал, – захлёбываясь от нахлынувших вдруг слёз, горячо зашептал Петька. – «Никогда... так не делай!».. А я... Он так строго на меня посмотрел... Он – простит?.. Простит?!

 

– Он всем нам тогда сказал, – наклонилась и обняла Петьку бабушка. – И тебя простит.

 

– Бабушка! Бабушка! – попытался приподняться Петька. – Я хочу увидеть Его. Я хочу всегда смотреть на Него.

 

– Пошли! –тётя Граня помогла внуку одеться.

 

И Петька почувствовал, как болезнь отступила.

 

19.

 

И после происшествия на лестничной площадке, Геб с Серым тотчас же отправились на Петькину квартиру.

 

– Похоже, – по пути, констатировал Геб, – видик им долго не пригодится.

 

– Ага! – соглашался с приятелем Серый. – Но надо поспешать. А то, как бы кто опять не увёл.

 

– Угу, – не оспорил и Геб аргумента товарища.

 

– У них, вроде, и ещё кое-что имеется?

 

– А! Посмотрим, – в задумчивости отмахнулся Геб.

 

А в квартире загостились приятели младшенького. С загулявшимися подростками тоже особо не поспоришь. И потому пришлось поговорить спокойно. Пробили молодняк на «понятия» и сторговались на – видике. И, благо, что мамка в дискуссии не участвовала. А то бы затрещали по швам все их понятия. Но Петькин магнитофон с колонками отстояли. И многие годы потом он вещал по всей округе, что «где-то пацаны срока мотают», а братцы иногда навещают и родные бараки.

 

Но – Геб... С тех пор он тоже – «никогда так не делал». И больше не украл ни одной иконы. Зато, Серый – попытался было... И теперь он уже бывалый.

 

Всем ли простится, как Петьке?

 

«Всем нам тогда сказал».

 

Но все ли – как Петька?

 

20.

 

А Петьку-то... Видели и в Оптиной. И даже в Киеве. И в Ошевенском несколько раз. И ниоткуда не прогоняли, потому что – трезвый. И в нашем городе не раз встречали похожего странника. В последний раз, вроде бы, видели у монастыря, где умер о. Авраамий. Почти месяц, поговаривают, просидел на асфальте, у ограды – тот «старик». И в тот май, говорят, было днями жарко, но по ночам-то – холодно. А он сидел себе и шершавой рукой всё водил и водил по асфальту. Всех прогоняли, а его не трогали. Даже местные обкурившиеся бычками младенцы. И хоть для местных же профессиональных нищих-забулдыг он был не свой, они почти что сразу от него отстали. А – запашок... Смущал, конечно, некоторых прихожан, но мимо проходили молча. Всем как-то ясно было, что, в отличие от других, облеплявших монастырскую ограду попрошаек, у этого странного бородатого мужика со слепившимися на голове длинными волосами – ни в одном глазу. Но и глаза... Не всякому встречному удавалось в них заглянуть. И вообще, проходя мимо него, почти всяк замолкал и задумывался. Кто-то и отворачивался, видимо, гоня от себя вопросы, – каким дорогам отдали свои силы эти в гноящихся ранах ноги. А у кого-то, встречаясь с ним взглядом, рвалось из души, что за сила спокойно струится из этого взора, и увидит ли он в той душе хоть частицу, хоть отблеск того, чем полна тишина этих глаз. Но для вопросов не находилось слов.

 

А икона, которую Петька нашёл тогда, придя в собор с тётей Граней из больницы, была икона Преображения. Она лежала всё так же, на аналое, посреди храма, как и в тот воскресный полдень. И на этой иконе он увидел Того, Кто для всех и для каждого – Папка.

 

И – пошёл.

 

А Агриппина осталась стоять у притвора – обычной церковной старушкой.

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика