• Регистрация
МультиВход

Любить, чтобы все были живы. Часть вторая

Перед тем, как пойти, Петька попросил. Сначала бабушку. Потом Серёжу:

– Я ухожу, скажи мне что-нибудь.

– Куда? Куда ты уходишь? – спросил Серёжа
.
– Что? Что? Куда ты уходишь? – спросила Марина.



Бабушка не спросила.

– Наверное, мне придётся долго идти, – сказал Петька. – И, наверное, когда мне станет скучно, мне захочется вернуться. И я хочу услышать что-то запоминающееся, такое, что хотелось бы повторять всегда, когда мне будет одиноко или страшно, так страшно, что захочется вернуться.

Серёжа посмотрел на маму и сказал Петьке:

– Ну... если что, то... ты мог бы пожить у нас, пока...

– Не то, – замотал головой Петька.

– А что?.. А что случилось? – сказала Марина.

– Ничего, мам, всё нормально, – сказал Серёжа. – Петька, подожди... Мама, поговорить надо.

Петька вышел на улицу. Сергей задержался в квартире и после вышел за Петькой.

– Вот, – догнал Петьку, – возьми деньги... Тебе... пригодится...

– Не надо, Серёга, – увернулся Петька и засмеялся. – Спасибо, Серёга!.
.
– Почему ты не хочешь брать деньги?

– Потому что я их или потеряю, или у меня их отнимут... Ты придумал, что мне сказать?

– Ты боишься?

– Конечно! Но теперь я всегда буду – с папкой! – смеялся Петька.

– Да?.. Здорово! – засмеялся Серёга. – А знаешь, что сказал мне мой папка! Он сказал: «Любить надо так, чтобы все были живы»!

– Любить, чтобы все были живы? – сказал Петька. – Спасибо, Серёга... Вот то, что мне нужно! Любить, чтобы все были живы!.. Прощай, Серёга!..

– Ты прощаешься по-киношному! – продолжал смеяться Серёга.

Он так развеселился, что принялся вышагивать вокруг Петьки в стиле танца Брейк.

-– Я го-во-рю – до свидания... Ты го-во-ришь – до свидания... Все го-во-рят – до свидания...

– Прощай! – Петька рванулся с места и побежал прочь.

– Проща-а-ай! – закричал ему вслед Серёга. – Пе-е-етька-а-а!

На бегу, Петька на мгновение обернулся.

– Я люблю тебя, Петька!.. Ты всегда будешь жив!

Убегая, Петька помахал другу рукой.

А бабушка сказала:

– Не торопись. Умирать не так просто, как говорить.

Она иногда изъяснялась непонятно.


***

Долго шёл Петька, бормоча под нос слова Серёгиного папки:

– Любить, чтобы все были живы. Любить, чтобы все были живы. Любить...

Уже стемнело, и было по-осеннему зябко. Петька устал. Его начало пробирать от холода. Дойдя до окраины города, остановился и стал всматриваться в черноту, простирающуюся за последними фонарями. Вдруг он упал как подкошенный. Перед тем, как упасть, услышал слова внезапно подлетевшего к нему молодца:

– Прости, брат! Ничего личного!

Над Петькой нависло несколько подростков. А парень, который ударил, кричал им в восторге:

– Я его срубил одним ударом! Одним ударом срубил... А!?

Петька спокойно смотрел на ударившего, равнодушно внимая мелькавшим в уме мыслям:

«Фраер... Заводной... Морда боксёрская... Наглая, смазливая... Коротышка из качалки... Весь на понтах... Под циркача косит... Маменькин сынок... Напился, глаза стеклянные... В пахана играет... Нельзя ем7у пить... На нары нельзя... Там его даже младшенький сломает».

– Чтобы все были живы, – закончил Петька свою фразу.

– Чокнутый он какой-то! – провизжал пьяным визгом жердяй с угреватым лицом.

Коротышка снова было замахнулся над поверженным, но его уволокли остальные ребята. Петька встал. Усталость как рукой смахнуло. И, не обращая внимания на горевшую в месте удара щёку, Петька шагнул в черноту ночи. Ему снова стало тепло и весело.

***

Петька шёл несколько часов. Сначала по обочине, вдоль широкой автотрассы. Потом свернул на просёлочную и долго шёл уже по проезжей части. Окончательно вымотавшись, добрёл до какого-то шлагбаума перед огороженной полуразрушенным каменным забором территорией, оказавшейся огромной сельской помойкой. Почуяв запах дыма, и увидев в пробоине забора горящий огонь, направился в ту сторону. Навстречу ему с лаем кинулась собака. Наклонившись и подобрав попавшуюся под руку палку, Петька замахнулся. Собака, отбежав поодаль, полаяла недолго и, когда Петька подошёл к костру, замолкла, побегала вокруг и улеглась в сторонке. У костра, не обращая внимания на подошедшего и на лай собаки, лежало на земле несколько человек, которые, по-видимому, спали. Подбросив в огонь какого-то мусора и веток, Петька в изнеможении повалился рядом и сразу же заснул. Проснулся же с рассветом. Костёр догорал. А неподалёку лежал и похрапывал лишь один уже человек. Остальные двое разбрелись по территории. Собака, лениво семенившая за пробиравшимся сквозь кучи мусора мужиком, увидев поднявшегося Петьку, подбежала к нему и, виляя хвостом, начала ходить кругами и принюхиваться. Тут, наконец, проснулся и поднялся третий. Увидев Петьку, спросил:

– Ты кто?

– А ты? – спросил Петька.

– Человек, – ответил человек. – А! – отмахнулся от Петьки и, поёжившись от холода, прохрипел:

– У-у-у, холодно!

Поймав собаку, поднял её и крепко прижал к себе:

– У-у-у, Вонючка!.. Где твоя стая?.. Почему не греете своих кормильцев?

Собака заскулила, вырвалась и отбежала в сторону.

– А как звать-то тебя? – спросил мужик у Петьки.

– Петька, – ответил Петька, – а тебя?

– Отец Мардарий...

– Что?.. Морда...

– Сам ты – морда, – прохрипел мужик. – А я – Ма-рда-рий... Понял?

– Хм, понял, – усмехнулся молодец. – Странное имя!

– То-то! – поднял указательный палец мужик. – Монашеское!

– Ты чё, монах, что ли? – удивился парень.

– Иеродьякон я, – хмуро ответил Мардарий. – Был...

– А-а! А что это такое?.. Иеро...

– Что?.. А! – отмахнулся бывший иеродьякон. – Долго рассказывать... Пойдём-ка лучше, Петька, что-нибудь пожрать поищем.

Отец Мардарий поднял валявшуюся пустую бутылку, обнюхал её и, прищурившись, начал оглядывать. Потом откинул и побрёл к ближайшей куче с мусором.

– Пойдём, – помахал рукой Петьке. – Посмотрим, что вчера вечером привезли.

Петька, поёживаясь от холода, последовал за мужиком.

– О! О! – удовлетворённо захрипел Мардарий, выкапывая что-то из кучи. – Окорочок! Целый, нетронутый! Вот, повезло, так повезло!

Перекрестившись, мужик понёс добычу к костру. Собака оживилась и осмелилась даже полаять на кормильца.

– Что? – огрызнулся на пса Мардарий. – Молчи, ленивая псина! Поздно! Проморгал! Раньше надо было... А!

Мужик укоризненно потряс пальцем перед собачьей мордой, затем отмахнулся от неё рукой.

– Смотри, Петька, какая удача! – поманил Петьку Мардарий. – Видишь – мокрое и холодное! Вчера ещё в морозилке лежало... Вон! Возьми-ка там пластиковую бутылку и сбегай за водой... Здесь неподалёку ручей... Во! Отварим... Бульончик... Потрапезничаем!..

– Ты что?! – возмутился Петька. – Есть это собрался?!

Мужик недоуменно посмотрел на Петьку.

– А ты что, не будешь?

– Да он же тухлый! – поморщился молодец.

– Ну, какой же тухлый? Говорю тебе, только что из морозилки...

– Так он в этой морозилке, может, года три как пролежал...

– Да хоть десять!.. – нахмурился Мардарий. – Не хочешь – как хочешь!.. Отстань от меня... Не приставай... Иди! Сам поищи, если такой умный!

Петька огляделся по сторонам. Увидев же что-то вдалеке, метнулся в ту сторону.

Когда Мардарий вернулся с ручья, Петька уже трапезничал.

– Это что это ты тут трескаешь? – бывший иеродьякон уставился на Петьку.

– На вот, – с достоинством поднялся Петька с бревна, на котором посиживал, и, подойдя к мужику, протянул ему горсть конфет. – Свежие! Вот, посмотри на коробку, срок годности даже не вышел.

– Где?! – удивлённо вскрикнул Мардарий. – Где взял?.. А! Спаси Господи!.. Но откуда?!

– Нашёл!.
.
– Где?..

– Там...

– Покажи... Покажи, где...

– Пошли...

– Пошли! Пошли!.. Да это же – как с грибами в лесу!.. Надо рядом всё осмотреть... Обязательно, ещё что-нибудь сыщется!

– Вон, там, – показал Петька на самый верх кучи, в которой Мардарий недавно откопал окорочок. – Только ты сам полезай. Я больше не полезу.

– А как ты нашёл? – недоверчиво взглянул на парня старик.

– Да сверху валялась!

– Что? Прямо, так и сверху?.. Не шути со мной, парень. Я старый человек... Духовное, можно сказать, лицо... – бормотало духовное лицо, вскарабкиваясь на свежую кучу с мусором. – О! О!.. Да ты... О!

Мужик чуть ли не с головой начал погружаться в кучу.

– Что? Что с тобой? – насторожился Петька.

Через минуту, Мардарий скатился с мусорной горы, сжимая в охапку несколько пакетов.

– Ну, ты, Петька – везучий... Фартовый ты, Петька!

– Что? – засмеялся Петька. – Нашёл ещё что-нибудь из морозилки?

– Да какое там!.. Смотри!.. Нет!.. Погоди... Пойдём-ка! – Мардарий побежал к месту лежанки.

Когда Петька не торопясь подошёл следом, старик уже, жадно затягиваясь, закуривал.

– Ну, Петька!.. Проходи, садись, кури... Ты куришь?.. Смотри-ка... Ну? Что я тебе говорил – про грибы?.. О! – Мардарий назидательно поднял указательный палец. – Опыт не пропьёшь!

Перед дедом с грязной серой бородой и серыми всклокоченными волосами на голове, одетым в фуфайку и чёрные поблекшие спецовочные штаны, на земле неожиданно раскрылась скатерть-самобранка. На разостланных пакетах стояла бутылка шампанского, лежал батон сырокопчёной колбасы, французская булка и даже букет свежих красных роз. А в руках старик сжимал пачку дорогих элитных папирос.

Петька присел на корточки и безмолвно взирал на поразительную картину.

– Ну? Что пялишься? Давай уж, угощайся... Ешь, пей, кури! Ты достойный гость на сегодняшней трапезе!.. А вообще, – дед затушил папиросу и закурил следующую, – вообще такое редко здесь случается... На! Гуляй, псина!

Мардарий швырнул давешний окорочок собаке. Вскоре подошли и другие двое компаньонов. Ими оказались спившаяся семейная пара из погорельцев: тощий мужичонка с хроническим плевритом да бойкая его жёнка, похожая на мальчика.

Наученный горьким опытом, Петька отказался от законного глоточка. Да ему особенно никто и не предлагал. Зато, хоть поел... Ну и курнул, по старой памяти.

А Мардарий-то оказался не настоящим иеродьяконом. И хотя Петька не очень-то разобрался, чем иеродьякон отличается от пономаря, но понял, что иеродьяконом тот так и не сумел побыть. Но даже самим фактом, что его «хотели рукоположить, но не успели», Мардарий любил, при случае, похвалиться.

***

После обеда, Петька поведал о. Мардарию свою тайну. Он рассказал про видение. О. Мардарий слушал и как-то напряжённо поглядывал на Петьку. Впрочем, взгляд его смягчился, когда парень рассказал про бабушку. Рассказывать про бабушку у Петьки получалось лучше всего. Ещё в детстве, когда его с ней разлучали, Петька любил находить себе друга и рассказывать про бабушку. А в этот раз Петька даже заплакал, и о. Мардарий больше не смотрел на него напряжённым взором. Когда же Петька рассказал про «общего Папку», заплакал уже о. Мардарий.

Выслушав Петьку, о. Мардарий задумался.

– Слушай, – сказал он после долгого молчания, – не надо тебе здесь оставаться... Да, кстати, у тебя паспорт есть?

– Есть, а зачем тебе, – спросил Петька.

– Покажи! – старик недоверчиво взглянул на молодца.

– Вот, – молодец достал из куртки документ и протянул старику.

– А! Не надо! – отмахнулся старик и заёрзал на месте.

– Что? – удивился Петька.

– Слушай, парень, – о. Мардарий ближе придвинулся к Петьке и вполголоса заговорил. – Это хорошо, конечно, что у тебя есть паспорт... Но... Ну, в общем, знаешь, как бывает... Сегодня есть – завтра нет... Понимаешь, о чём я?.
.
– Нет, не понимаю...

– Слышь? – затеребил старик бороду.– Тебе, это, надо бы уходить отсюда...

– Почему?

– Ну, как – почему?.. Почему-почему!.. Потому! – старик тяжело вздохнул и продолжил. – Слышь, это... Сегодня, видишь ли, выходной... Вот!.. А завтра... Нет… Послезавтра… Хотя, кто их знает, могут и завтра нагрянуть…

– Что завтра? – недоуменно смотрел на старика молодец.

– Да погоди... Не перебивай... Слушай! – о. Мардарий проделал неопределённый жест руками. – Завтра начальство прибудет...

– Какое ещё начальство?..

– Да какая тебе разница, какое... Меньше знаешь – крепче спишь... Понял?

– Понял, – не понял Петька.

– Вот то-то и оно, что ничего ты не понял... А надо понимать... Короче... – старик слез с бревна и пересел на корточки рядом с Петькой. – Эти ребята – ну, начальство – не простые, понимаешь... И-и-и... если они тебя здесь увидят, то-о-о... тебе... тогда... Ну, короче, тебе тогда придётся подписаться... тьфу... пропи... ой... то есть записаться...

– Куда записаться?..

– Ну, куда-куда... На работу... Мы тут работаем, понимаешь, а не просто... Кхм!.. Ну, короче, тебе эта работа не подходит... Грязная работа, в дерьме возиться... Понял?..

– Да ты что, отец Мардарий!.. Да я и не собирался здесь оставаться!

– Ну, и хорошо... Ну, и ладненько! – о. Мардарий вскочил и, потирая руки, продолжал уже весело, без напряжения. – Слышь? Завтра и уходи, поутру. И слушай меня. Я тебя научу, куда идти. Здесь, неподалёку – монастырь... Успенский! В посёлке, на окраине... Волжский... Да – Волжский! Посёлок городского типа... Кстати! Сейчас днём ещё жарко... Здесь Волга рядом... Видел когда-нибудь Волгу?

– Нет...

– То-то! – о. Мардарий принялся оживлённо вышагивать взад-вперёд. – А значит помыться ещё можно успеть. И не раз... Слышь? Так вот... Не будем отвлекаться. Слушай и запоминай!

Отец Мардарий снова присел на бревно и спокойно продолжил своё наставление.

– Послезавтра – Успение... Праздник великий! Успение Пресвятой Богородицы... Слыхал про такой?

– Не знаю, – у Петьки начиналось кружиться в голове.

– Не знаю – не знаю... Ну, ладно... Короче, слушай сюда! – в голосе монаха появилась задушевная ностальгическая нотка. – Этот праздник – престольный... Ну, главный, то есть... В монастыре и во всём том городке. Туда на Успеньё стекается много нашего брата – нищих, убогих... Там, прямо у монастыря, и переночуешь. Накануне праздника не выгоняют! И туда сейчас, должно быть, игумен приехал... Ну, начальник ихний, монастырский... Так вот, может быть, тебя там и приметят... Ты трезвый. Такие везде нужны. А послезавтра и я туда тоже – прибуду!

Последнюю фразу монах произнёс с каким-то вызовом. И тотчас метнулся к какой-то куче с пакетами и, покопошившись в пакетах, извлёк оттуда и развернул какое-то серое помятое платье.

– Во! Видал? – с достоинством в голосе произнёс старик. – Подрясник! Всё пропил! А его не пропил... Понял, Петька? Теперь ты мне веришь? Я прибуду и сам тебя направлю... Петька! Петька! Что это с тобой, Петька, а?

Петька упал в обморок.

– Эх, парень! – посетовал старый монах. – Трудно тебе придётся.

И стал приводить в чувство своего подопечного.

***

На следующее утро отец Мардарий разбудил Петьку перед рассветом. Да и сам решил прогуляться до Волги.

– Помыться... перед начальством... Да и... праздник всё-таки, – бормотал себе под нос старик, волоча за собой сонного Петьку. – До ближайшего берега километров восемь. И столько же до монастыря... Но там ты уже – сам. Мне воротиться следует. Отметиться... Слышишь меня, парень?

– Да слышу, – зевал парень.

Спускались к реке по какому-то крутому берегу, какими-то медвежьими тропами, пробираясь сквозь чащу кустарников и мелких берёзок, рискуя запнуться об пень или поваленное дерево, скатиться кубарем или налететь на что-нибудь острое.

– Не ворчи, – успокаивал молодца монах, – всё равно так быстрее... В обход идти некогда. Мне вернуться вовремя надо.

Но, вроде бы, молодец не ворчал. Ему было всё равно. И мысли в голове как будто отсутствовали. А к горлу подкатывала тоска. И тело изнывало от усталости. К тому же, сумрак или туман, сковавший утро, долго не позволял ничего разглядеть на пути, кроме тёмных унылых силуэтов деревьев, возможно, представлявшихся Петьке не то чудовищами, не то великанами. Возможно, Петька и взаправду ворчал, и даже бредил. А может и не проснулся, и всё происходящее казалось ему сном? А может это бредил старик? И это ему всё казалось, что Петька ворчит? И всю дорогу ворчал только он? Однако, опомнился Петька лишь стоя на берегу большой реки. Он никогда ещё не видывал столько воды. И это зрелище, открывшееся перед ним с рассветом, вернуло его к реальности. А окунувшись в прохладную воду, он и вовсе позабыл про тоску.

И почти весь тот день провалялся Петька на берегу этой реки. И ни одна живая душа не потревожила его покоя. Ни один неприятный звук не нарушил тишины, сосредоточившейся в спокойном плеске воды, в чуть слышном дуновении ветра, убаюкивающем шорохе листьев и в отдалённом пении птиц.

И не чувствуя ни голода, ни усталости, поздним вечером он пришёл в незнакомый городок Волжский.

***

Широка река Волга, как и в песне поётся. И много на её берегах расположилось таких городков. И немало из них носят такое же название. И какой из них этот, не будем гадать. И даже не станем проверять, на всех ли картах России он обозначен. И мало ли в России было и есть Успенских монастырей? Быть может, до сих пор существует и этот? Но именно этот монастырь стал первым в тот вечер для Петьки из всех, что повидал он на своём веку.

А ночи перед Успением для жителей того городка в те годы ещё казались особенными. Когда красивое слово «престольный», ещё не выйдя из моды, по-праздничному звучало в умах обитателей городка. Когда местные поэты проводили без сна эти ночи, подыскивая рифмы для модного слова. Что даже рифма «застольный» была так понятна и так по-детски ласкала слух. А местные журналисты так незатейливо соревновались с местными поэтами. Когда без сна проводили эти ночи не только поэты и журналисты, но и все остальные местные, что выходили на улицы и праздничными толпами шли к стенам монастыря поглазеть на неместных богомольцев, которые, зарываясь в коробки, пытались заснуть под канонады последних летних фейерверков. Местные же богомольцы, за наглухо закрытыми окнами своих квартир, совершали свой праздничный подвиг, пытаясь поспать перед длительной праздничной службой.

***

А праздничный день для многих в городке начинался с рассветом томительным ожиданием открытия чугунной дверцы в монастырской ограде, тотчас же после открытия которой сквозь образовавшееся в ограде вожделенное отверстие торопливо начинали проникать те самые иногородние богомольцы, всю ночь осаждавшие обшарпанные крепостные стены, отдавая им последнее своё тепло. Затем они додрёмывали, отогреваясь на ранней литургии в единственном сохранившемся из некогда существовавших монастырском храме. Местных же там представляли три монаха да старая монахиня, возглавлявшая немолодую и немногочисленную гвардию активных поселковых прихожанок. В отличие от всех городских богомольцев, эти приходили в храм ежедневно. А из всех трёх монахов, случавшихся в такие дни все вместе в храме, двое были священники, они служили, а третий, ради торжества, оставлял обычные послушания и занимал в пономарке место старой монахини. Потому как негоже мелькать в алтаре монашке перед глазами так показательно стремящихся блюсти богослужебный устав архиерейскими. Ведь архиерейские одними из первых проникали в чугунную ту оградку.

А из священников тогда один сначала служил раннюю, а другой исповедовал, затем последний сразу принимался за проскомидию к поздней, а отслуживший заступал в череду у исповедального аналоя. Потом приезжал игумен, а вскоре прибывал и сам архиерей. Но это бывало – тогда. Теперь же игумены монастырей да настоятели приходов появляются в своих храмах чуть ли не раньше всех и даже, прежде чем встретить архиерея, с не меньшим усердием встречают архиерейских. Но, ни игумены, ни настоятели, ни даже архиерейские нисколько этим не смущаются. В такие дни, перед лицом архиерея, они превращаются в единую братию и одинаково стремятся не допустить нарушения, ибо в таком случае перед архиереем все равны.

А все прочие, местные и неместные, нищие и богатые, выспавшиеся и не выспавшиеся, в тот день, как и всегда в такие дни, стояли на положенных им местах, дремали ли, или молились, но, впрочем, вряд ли даже пытались разобраться во всех тех уставных перипетиях, с неумолимой последовательностью нагнетавшихся и вот уже совершавшихся где-то там, за иконостасом, в преддверии прибытия архиерея.

И уж подавно не мог ни в чём разобраться примчавшийся туда по совету бывалого монаха и теперь изнемогавший после бессонной ночи, и от голода и усталости, с поникшим неприкаянным видом присевший на паперти Петька.

А бывалый монах с заправским видом вышагивал в подряснике по направлению к монастырю, покуривал последнюю трофейную папироску и прикидывал в уме, какие перипетии могут ожидать его в грядущий день. На груди у него висел ящичек с отверстием для пожертвований и приклеенными к нему крестиком и иконкой.

***
В обычные же дни, то есть почти во все, за исключением Престольного, в который в монастырь иногда прибывал архиерей со своим клиром, иподиаконами, причетниками и хором, жизнь в обители протекала обыденней и скромней. Никаких толп богомольцев, кроме как разве по великим и двунадесятым праздникам. И даже по воскресеньям прихожан не бывало много. Служили священники попеременно. Неделю один, а другой помогает, и наоборот. В алтаре пономарила и убиралась монахиня Мария. Регентовала на клиросе учительница музыки из поселковой школы. А по выходным, помогали две-три воспитательницы из детских садов да библиотекарь из Детской библиотеки. Нередко, на буднях они подменяли учительницу. 

Случалось, приходил один молодец, Фёдор, музыкальный работник с превосходным голосом. Правда, чаще захаживал совсем по другой причине. Хотя и очень выручал, и не однажды. Да вот однажды – он запил и ушёл с работы. Но в монастырь по прежнему захаживал. Хватило заработать на поправку. А тут Великий пост. И с певчими аврал. Так почти что один и пропел весь пост не хуже регента. Вот тогда и попросился в регенты, но репутацией не вышел и вернулся на прежнюю работу. Однако, захаживать не перестал. Когда же и вовсе никто из певчих не приходил, то из хозблока – он же гараж, хлев и даже конюшня – звали о. Симеона, инока, который также, по великим праздникам и на архиерейской, подменял в алтаре мать Марию. Он же, о. Симеон, водил – а чаще чинил – монастырскую машину, доил корову, ухаживал за лошадкой, подчас готовил для братии, когда увольнялась кухарка, пёк просфоры, когда умирала очередная бабушка-просфорница, а просфор, привозимых игуменом из областного центра, не хватало, и, вдобавок, постоянно что-то ремонтировал во всех монастырских строениях. Впрочем, не всегда ему было так тяжело. Когда-то у него был собрат-помощник, о. Мардарий. Но был,+ да сплыл. Да и рабочие, которых иногда нанимал Паханыч, доживали обычно лишь до первой зарплаты, если, конечно, это можно было назвать зарплатой. Паханычем называли там старосту... Впрочем, «старостой» называл себя сам Паханыч... Ну, какой же староста в монастыре. Но это отдельная история

Короче говоря, монастырь тот отличался от обычного прихода, пожалуй, тем, что богослужения там совершались каждый день, несмотря ни на какие встречавшиеся трудности, а жалования священникам, тем более, инокам, никто не платил, потому как это всё-таки монастырь, а они – монахи.

***

На паперти Петьку разбудил Мардарий.

– Вставай-ка, вставай... Пошли...
– Куда? – зевал Петька, недоуменно оглядываясь по сторонам.

– Пошли, – суетился Мардарий. – Пойдём со мной... Я тут местечко одно знаю... Пойдём, пока не началось.

У Мардария нюх был острый, по части того, где можно поживиться. В хозблоке оказалось не заперто. И там, на своём месте, полёживал Фёдор. У него там было «своё место», потому что он частенько забегал подсобить о. Симеону, а о. Симеон, когда у Фёдора случались трудные дни, – а случались они у него в те годы почитай что каждую неделю, – брал его с собой на трапезу, а иногда и предоставлял ночлег. Парень был молодой, здоровый, и, чтобы отоспаться, ему порой хватало лежанки из сена. А пожилая сердобольная селянка, у которой Фёдор тогда бытовался, время от времени выставляла его за дверь, не в силах «видеть», как на её глазах «увядает такой цвяточек».

– Уж я и сватавала яво непутевава, а он... – посетует иной раз хозяйка, да и махнёт рукой.

Фёдор был недурной внешности, весёлый, добрый, отзывчивый, обаятельный, но, почему-то, неженатый.

– Федька! Федька! Это ты здесь? – не без опаски заглянув в приоткрытую дверь хозблока, прошептал Мардарий и, протиснувшись вовнутрь, увлёк за собой Петьку.

– А-а-а! Морданыч, морда ты грешная, – радушно прокричал Федька, вскакивая с лежанки. – Пришёл, старый хрыч!

Федька и «старый хрыч» обнялись.

– Фу, чем это от тебя несёт? – поморщил нос Федька.

– Тише, Федька, – беспокойно озираясь, вполголоса молвил Морданыч, – не будем привлекать внимания.

– Да не боись ты! – засмеялся Федька. – Братан твой ушёл пономарить... Паханыч тоже там... Никто тебя сегодня бить не станет... Морда-а-аныч!

– А! Ну, ладно, – осмелел Мардарий и, взглянув на Петьку, уже уверенней обратился к Фёдору. – А ты, Федька, смотри у меня!.. Совсем, я гляжу, распустился. При людях, старшого по званию срамишь...

– Тоже мне, старшой, – отшучивался Федька. – Да ты теперь в запасе... Какой же ты старшой?

– Старшой-старшой! – Мардарий приобнял Федьку и Петьку и, слегка подталкивая их, прошёл с ними вглубь помещения. – А ты что, не поёшь сегодня?

– Какое там! – отмахнулся Фёдор. – Там без меня горлопанов хватает.

– Ну, тогда знакомьтесь! – старик развернулся и встал лицом к молодым людям. – Федька - Петька! Петька - Федька! Прошу любить и жаловать!

Молодые люди обменялись рукопожатиями, а Фёдор привлёк к себе и обнял Петьку.

Тем временем, на колокольне благовест сменился на трезвон.

– О! – перекрестился о. Мардарий и лукаво подмигнул Фёдору. – Приехал – царь-батюшка...

– Приехал, – Фёдор уселся на стул, стоявший перед массивным старинным облинявшим столом. Отец Мардарий и Петька присели на лавку.

Петька обратил внимание, что у Федьки ботинки надеты на босу ногу.

– Ну что, Федька, – спросил о. Мардарий, – где отец Никола, тоже там?

– Да сомневаюсь, – ответил Фёдор, – что он на глаза владыке решится показаться.

– Ну и что тогда, – озадачился Мардарий, – не придёт, что ли?

– Придёт, куда денется? – успокоил Фёдор о. Мардария.

***
А отцом Николой там прозвали отца Николая, и не только за седые белые волосы, бороду да за добрые глаза. О. Николай отличался незлобивым характером, всегда спокойным и ласковым говором и отзывчивостью в разговоре, то есть любил поговорить не о себе, а о собеседнике, и всегда умел успокоить. За это прихожане и любили у него исповедоваться. Он был пенсионером из местных и числился священником-заштатником. Одни говорили, что он из целибатов, другие настаивали, что из женатых. Тем не менее, никто не знал наверняка, кем приходилась ему почившая недавно старушка, в избушке которой он и доживал теперь свой век. Сам о. Николай никому не рассказывал о своём прошлом.

В обычные, «не архиерейские», дни о. Николай, почти регулярно заходил подмогнуть отцам иеромонахам на богослужениях. Чаще на исповеди, но, случалось, и на требах. Хотя, не очень-то отцы делились с ним требами. Однако, и у них бывали личные дела, из-за чего и приходилось делиться. Иногда, после литургии о. Николай потреблял Святые Дары. Обычно, за неимением иеродьякона, это делал служащий священник. Всегда же, после литургии, о. Николай не отказывал себе попотчиваться поповской теплотой. Так называли запивку после причащения, приготовляемую из вина, смешанного с крутым кипятком. Да и, если оставалось вино, о. Николай обязательно находил ему применение. Вот в такие-то минуты любил заглянуть в пономарку и Фёдор.

***

В приоткрытую дверь хозблока заглянула седая лысоватая голова с белой ухоженной бородкой.

– А вот и отец Никола, – вскочил со стула Фёдор и побежал навстречу вошедшему священнику в синем подряснике. – Благословите, отец Николай!

– Бог благ-свит, – скороговоркой ответил вошедший и огляделся вокруг.

Пройдя вслед за Фёдором к остальным, поклонился присутствующим.

Отец Мардарий благословился у священника и подозвал Петьку.

– Возьми благословение у батюшки... Вот так... Молодец!.. Отец Никола! Это Петька. Обрати на него внимание. Он фартовый.

– Да я уже обратил, – ответствовал о. Николай, прищурившись и рассматривая Петьку. – Тихий мальчик. Откуда ты, отрок?

– Издалека! Издалека, отче! – продолжал бормотать о. Мардарий. – Пешком. Пешком пришёл... Странник!

– Странник? Это хорошо... Давно не видывал странников.

Батюшка присел на стул, а остальные уселись на лавку.

– Ну что, отец Никола, – спросил о. Мардарий, – как там? Где отец Симеон?

– На колокольне отец Симеон, – ответил батюшка. – На колокольне велели ему быть. Звонить по уставу, как положено.

– А! А я-то думал, что это Мутный звонит...

– Это который?

– А! – пояснил о. Мардарий. – Ну, это который – будущий иеродьякон. Видел его сегодня. Шастал тут в подряснике.

– А! Это тот новенький, чтец?.. Василий он... Да, – кивнул о. Николай, – монахом хочет быть. А почему же – Мутный?

– Да важный какой-то... Не здоровается! – посетовал о. Мардарий. – Ну, ты как, отец Никола? Что скажешь хорошего?

О. Мардарий показательно почесал под бородой.

– Да! Отче! – потёр руки Федька. – Мы тебя, однако, заждались.

– Да – что сказать, – вздохнул батюшка. – В алтарь не протолкнёшься. Зато на клиросе...

– Ну?

– Так-так?

– Да вот, разжился маненько, – о. Николай вытащил из кармана початую бутылку кагора.

– Ну, что ж, – сглотнул о. Мардарий, – для начала неплохо.

– И вот, огурчиков принёс собственного урожая, – батюшка вывалил на стол из другого кармана три огурца. – Мытые.

– О! – заёрзал Федька. – В самый раз!

Молодец потянул было руку за огурцом, но о. Мардарий воспрепятствовал.

– Погоди, Фёдор! Не торопись. Огурцы – Петьке! Не возражаешь, отец Никола?

– Не возражаю, отец Мардарий, – кивнул священник.– И то, я смотрю, мальчонка-то еле жив.

– Ешь, Петька, – о. Мардарий схватил огурцы и протянул Петьке.

– Спасибо, – поблагодарил Петька.

– Отец Никола, – сказал о. Мардарий, – парень ведь непьющий, совсем. Ты тут – присмотри за ним, а?

– Присмотрю, отец Мардарий, присмотрю, – кивнул о. Николай, протягивая товарищу бутылку. – Вот только скажи мне, дорогой... Чем это от тебя так воняет?

– А, отец Никола, – о. Мардарий вытащил из кармана своего подрясника грязную тряпку, в которой был замотан окурок от папиросы. – Вот! Остатки былой роскоши…

– Фу! Убери. Убери, прошу! – о. Николай на дух не переносил табака.

Через полчаса, чуть разомлевшие от кагора, собратья решали было уже, чем заняться дальше. Как вдруг, словно вихрь, ворвался в хозблок Паханыч.

– А-а-а! Вот ты где! – набросился Паханыч на о. Мардария.

– Ой! – вскрикнул Мардарий. – Ты что, Паханыч! За что? Мы... мы же с тобой корешами были.

– Я тебе сейчас задам, корешами... Я тебе сейчас таких корешей наваляю!

О. Мардарий завалился на Федькину лежанку.

– А вы, отец Николай, – продолжал причитать Паханыч. – От вас я такого не ожидал... Федька! Кыш отсюда! А то и тебе наваляю... А ты, прощелыга!.
.
Паханыч снова набросился на Мардария и сорвал с его шеи ящичек.

– Чтоб духу твоего здесь больше не было! – пинками вытолкал запасного монаха за дверь.

***

А Паханыч там был... Ну, начнём с того, что старосты при монастыре и в помине быть не может. Потому как в монастыре не бывает такой должности. Другое дело – казначей или эконом. Но никак не староста. Но, ни тем, ни другим Паханыч тоже не мог быть, потому как не был даже иноком. Но и трудно сказать, были ли вообще тогда в том монастыре казначей с экономом. Может быть, и числились кто, на бумаге. В те годы церковный человек не так зависил от бумажки, как в нынешние времена. Информация о кадрах хранилась тогда не в компьютерах, а в шкафчиках при Епархиальном управлении. А о Паханыче и вовсе не было упомянуто в хранившихся в тех ящичках бумагах. Официально, или неофициально, Паханыч считался обычным трудником. Ну, не обычным, конечно. Хотя и здесь – анкет он никаких не заполнял и время своего трудничества ни с кем не оговаривал. Монашества не искал, особенно, после того, как нашёл себе в том посёлке жену. Себя называл старостой. А все называли его Паханычем.
И кем он приходился игумену – про то толковали разное. Поговаривали, что с детства были друзьями. Не то в интернате, не то в детском доме. А иные осмеливались утверждать, что познакомились они... в тюрьме. Но это, конечно, не правда. Игумен был не из таких. Зато Паханыч...
Но склонялись к тому, что больше похожа на правду – интернатская версия.

– Сашка и Пашка, – рассказывали местные знатоки-старожилы, – в интернате были не разлей вода. А дядя Митяй, то есть Дмитрий Иваныч, – для взрослых – Иваныч, для пацанов – дядя Митяй, и, кстати, будущий отец Мардарий, – был в том интернате учителем труда. И была у дяди Митяя машинёнка, «Москвичёнок». Катал на нём мальчишек, покуривал с ними, не со всеми, конечно. Короче говоря, был у них на хорошем счету. Из-за этого и полетел с работы. После, хоть и спивался потихоньку, но кое-как работал, таксовал иногда на своей колымаге. Однажды – попался, по глупому. Один из бывших интернатских, Пашка, позвал подкалымить. Да ещё и пьяненького. Откуда-то что-то перевезти. Ребята какие-то ещё были. В результате, пошёл с ними по одному делу, соучастником. Как будто бы, на шухере стоял. Четыре года. Вышел, правда, досрочно. Пашку тоже выпустили по УДО. На зоне оказались корешами. Пашка крупный, грубоватый, но, по характеру, – и нашим, и вашим. И – начальству, по хозяйственной части, и – пацанам, по части, что-где достать.

– А Сашка-то, – добавляли другие, – после интерната выучился в техникуме и пробился в какие-то начальники. И так получилось, что начальствовать пришлось в какой-то глубинке, аккурат, неподалёку от зоны, где отбывал свой срок Сашкин друган. Так вот Сашка-начальник с начальником тюрьмы сошлись на каком-то сотрудничестве. Сашка поставлял что-то на зону, а оттуда к Сашке пригоняли работничков под конвоем. С трезвыми работниками в глубинке напряг. И, конечно, подсуетились тогда и Пашка с дядей Митяем. После же освобождения вернулись в родной город.

Когда началась перестройка, Александр перестал быть начальником. Тоже вернулся на родину, в губернский город N-ск. Пробовал себя в бизнесе, но оказалось не по зубам. Тогда же случилось ему покреститься и попасться на глаза архиерею. Трезвый предприимчивый Александр приглянулся архиепископу, и архиепископ предложил Александру стать священником. Ездил тогда Александр и к какому-то старцу, который благословил его на монашеское поприще. И в две недели Александр превратился в отца Антония. Владыка постриг его и рукоположил сначала в иеродиакона, а через неделю в иеромонаха. Направил в монастырь, которому сам покровительствовал. В тот же год о. Антоний был зачислен на заочный сектор Московской Духовной Семинарии. За три года жизни в монастыре о. Антоний показал себя с лучшей стороны и даже успел побыть там и экономом, и казначеем. Занимал какие-то должности при Епархиальном управлении. А после решил владыка направить его в Волжский.

Доселе – впрочем, кажется, ещё и до революции – Успенский монастырь в Волжском был известен как место, куда ссылали на смирение запрещённых в служении и проштрафившихся монахов, разных спившихся, поблудивших, побывавших под следствием. А в начале девяностых, с голодухи, повадились в тот монастырь и обретшие Бога в неволе. В условиях повсеместной по всей стране безработицы, когда и не заблудшим нелегко было выжить, освободившиеся из мест заключения, в поисках ночлега и куска хлеба, устремлялись туда потрудиться во славу Божью. И каждый норовил утвердиться: кто трудником, кто певчим, в зависимости от талантов. И хоть в певчих да чтецах особой нужды тогда обитель не знала, непрошеная нужда, как прокормить столь разраставшуюся братию, явилась у ворот.

Прежний же настоятель этим голову не забивал. И ничего не делал для восстановления поруганной святыни. А, будучи новоначальным иеромонахом-пенсионером, вдруг возомнил себя одним из последних старцев-молитвенников за Россию. И занимался в основном тем, что предавался в своей келье молитвенным воздыханиям, заканчивавшимся порой привычными возлияниями, перераставшими время от времени в запои под названием затвор.

Братия же в такие дни предоставлялась сама себе. И трудно было местным жителям разобраться, кто из них настоящие монахи, на кого грешно, а на кого не грешно заявлять в милицию, и кому же жаловаться на тех, на кого грешно заявлять.

И тяжелее всех приходилось служащим священникам, монахам, послушникам да обычным трудникам. Ибо службы Богу никто не отменял, а служить надо было каждый день. И ещё каждый день надо было угождать настоятельским фаворитам. А разобрать, кто из тех фаворитов главный, не всегда представлялось возможным, особенно когда настоятель уходил в затвор. И, стало быть, распределялось то главенство так, как было привычно этой братии, или, может быть даже «братве» – «по понятиям». Таким образом, подчас, командовали священниками, монахами и обычными трудниками какие-то наиболее из всех «повидавшие по жизни» – необычные. Тогда-то и появилась у о. Симеона корова. Сам же и пас её. А прятал в сарайке у о. Николая. А в избушке у о. Николая порой, чтобы выспаться перед ранней службой, скрывались священники. Там же и кормились – молоком да огурцами.

Когда же в городке объявился отец Антоний, то первым делом пожаловал в мэрию. И со знанием дела разъяснил, на кого грешно и на кого не грешно заявлять. Ох, и невзлюбила же его братва фаворитов прежнего настоятеля! Но ничего другого, как подобру-поздорову рассеяться, ей предпринять не оставалось. Тем более, что, в результате следствия, которое было скорее хитрой инсценировкой нового настоятеля, чем настоящим следствием, выяснилось, что среди бывалых трудников таились там скрывавшиеся от наказания. А из разбежавшейся под это дело и братии – из монахов остались в монастыре лишь о. Симеон да о. Мардарий, который хоть и принял нового игумена с распростёртыми объятиями, но всё же и затаил на него обиду за то, что тот помешал ему стать иеродиаконом. Да восторженные почитательницы бывшего настоятеля-старца не нашли ничего лучшего, как объявить о. Антония предтечей антихриста.

Когда же всё поуспокоилось, то из рассеяния стали возвращаться некоторые из обретших Бога в неволе. Возобновились работы по восстановлению храма и монастырских помещений. Вот тут-то и пригодился Паханыч. Как-то удалось ему убедить настоятеля в преданности вере отцов и старой дружбе. Отцы иеромонахи из кельи о. Николая перебрались в прежние бараки, которые общими усилиями стали приводиться в Божеский вид. Появился даже в монастыре иеродиакон. Совсем молоденький, присланный из города N-ска. Но не приглянулся что-то Паханычу.

– Не прописался малый, – съехидничал тогда о. Мардарий. – Оно и понятно! Не всякий способен вытерпеть – Пашкиных-то ударчиков. Вот я бы вытерпел.

А Пашкины ударчики были особенные. Больно-то – больно, а синяков никаких. Этим навыком из тюремного прошлого Паханыч по-настоящему гордился и, при всяком удобном случае, не прочь был воспользоваться для поддержания авторитета. Кстати, и словечко «хозблок», для названия хозяйственных монастырских помещений, он же и ввёл в применение.


***

Оставшись без ящичка для пожертвований, отнятого Паханычем, о. Мардарий не на шутку разобиделся. И прямо на территории монастыря, присев на корточки и достав из кармана припрятанный окурок, не мешкая, закурил. Не разрулив же до конца ситуацию у хозблока, Паханыч скомандовал прибежавшему за ним послушнику Василию:

– Видишь того замухрышку? Выведи-ка его за ворота...

– Паханыч! Тебя же игумен ждёт...

– Да знаю я... Сделай, что сказал, – отмахнулся от Василия Паханыч и повернулся к стоявшим рядом о. Николаю и Петьке.

Василий несмело подошёл к о. Мардарию.

– Слушай, мужик, – сказал Василий, – тебе велено покинуть территорию монастыря.

– Отстань, Мутный, – затягиваясь папироской, сквозь зубы процедил мужик в помятом и грязном подряснике. – Без тебя знаю.

– А... кто ты такой, вообще? – осмелев, спросил «мутный».

Сцепив папироску между кончиками указательного и большого пальцев и в очередной раз затянувшись, мужик сделал глубокомысленное выражение на лице, и, выдохнув дым, снисходительно произнёс:

– Инок я...

А тем временем, Паханыч, не обращая внимания на примирительные жесты о. Николая, немигающим пристальным взглядом взирал на Петьку. Петька тоже глаз не прятал и смотрел прямо и спокойно. Отец же Николай был наготове. Он всегда был наготове «вставить словечко за доброго человечка». Так с любовью отзывался о нём игумен. Паханыч это знал, как и знал, что о. Николай не из робкого десятка. Да и сам с уважением относился к старому священнику. И даже иногда обращался к нему на «вы».

– Кто таков? – наконец спросил Петьку Паханыч.

– Это, Пашенька, Божий человек... У меня живёт... У меня, – ответил за Петьку о. Николай.

– Божий, говоришь? – Паханыч моргнул, не выдержав Петькиного взгляда. – Может быть, и – Божий... Ладно... Да иду я, иду!

За Паханычем прибежал уже кто-то из архиерейских.

***

– Ну что, Божий человек, – обратился о. Николай к подошедшему Василию, – как тебе здесь, привыкается?

– Спаси Господи, отец Николай, – ответил послушник в подряснике, подпоясанном кожаным монашеским ремнём. – Да вот, приглядываюсь.

– И то верно, – кивнул и улыбнулся молодому человеку священник. – Гляди... Гляди в оба, пока час не пробил!

– Всё-то вы, батюшка, прибаутками да загадками изъясняетесь, – улыбнулся в ответ Василий. – Да! А вы не знаете, кто этот странный инок, которого Паханыч велел выгнать?

– Божий человек, Васенька, Божий человек...

– Всяк у вас, смотрю, батюшка, – Божий-то человек?

– Всяк – не всяк... – задумчиво пробормотал себе под нос о. Николай. – Все мы Божие.

Затем, приобняв Василия рукой за плечи, отвёл его в сторону.

– Послушай-ка, Василий, – произнёс старый священник. – Можно тебя попросить? Вот здесь паренёк, Петя. Проводи его на трапезу, скажи, что я попросил, пусть накормят. Покажи ему тут всё. Поговори с ним...

– О чём? – Василий оглянулся на Петьку.

– О чём сам посчитаешь нужным... А после проводи его ко мне... Ладно?

– Хорошо, отец Николай... Если вы просите...

– Спаси Господи, Васенька, спаси Господи, – о. Николай побрёл восвояси.

***

– Так, Пётр! – обратился Василий к Петьке. – Отец Николай велел накормить вас... тебя обедом. Пойдём, я провожу.

Петька, молча, последовал за Василием.

– Денёк-то, похоже, разогревается, – молвил послушник. – Хорошо бы сейчас на реку, прогуляться. Здесь красиво.

Тут к Петьке подошла какая-то паломница и сходу протянула ему скомканную купюру.

– Возьмите, пожалуйста, – сказала и прошла мимо.

Петька машинально принял подаяние. Василий удивлённо поглядел на Петьку.

– Слушай! – вдруг оживлённо заговорил провожатый. – А давай смотаемся к Волге! Пока ты обедаешь, я сбегаю благословиться... Ты не против?

Петька кивнул. Василий проводил Петьку на кухню и убежал.

Через полчаса они уже выходили из монастырских ворот. Ещё раньше Василий переоделся в мирскую одежду. На пути им повстречался Мардарий. Он был навеселе и – не то, что бесцеремонно, а как-то слишком даже церемонно – приставал к выходившим из ворот прихожанам с просьбами о вспоможении «бывшему иеродьякону». Завидев Петьку со спутником, отвлёкся от своего занятия и встал как вкопанный, как будто что-то припоминая. Тут же, проделав в воздухе неопределённый жест руками, метнулся было навстречу Петьке, но снова остановился и принялся суетливо махать Петьке рукой, приглашая подойти. Петька остановился, а Василий, не обращая внимания на действия новых знакомых, прошёл мимо Мардария, но метров через двадцать обернулся и решил подождать Петьку.

– Вы это – куда? – спросил Петьку о. Мардарий.

– Прогуляться, – ответил Петька.

– А! – о. Мардарий оглянулся на послушника, затем, придвинувшись к Петьке поближе, шепнул Петьке. – Ты, это... Не очень-то его слушай... А то они мастера мозги-то запудривать...

– Ладно, – кивнул Петька и пошёл дальше.

– Какой-то он мутный, – первым заговорил Василий, когда Петька догнал послушника.

– Кто? – спросил Петька.

– Да инок этот, – Василий кивнул в сторону, где остался о. Мардарий.

– Зря ты с ним знакомство водишь.

Петька ничего не ответил.

По дороге Василий рассказывал Петьке про монашество и про книги, которые прочитал про монашество. Вдруг с воодушевлением начал пересказывать житие преподобного Силуана Афонского, из книжки, которую недавно купил и в последние несколько дней не расставался с нею даже на богослужениях. Петька, молча, слушал. А Василий время от времени останавливался, открывал книжку и зачитывал Петьке вслух какие-то цитаты. Петька тоже останавливался.

Перейдя по мосту через реку, подошли к прибрежному кафе.

– Слушай, Пётр, – попросил Василий, – ты не одолжишь мне немного денег?.. Я тебе верну на днях.

Петька протянул ему давешнюю купюру, и через минуту Василий вышел из кафе с откупоренной бутылкой пива.

После третьего захода, Василий вышел из кафе уже с бутылкой красного. После чего заметно опьянел, но продолжал говорить и говорить, правда, путаясь в словах и с заплетающимся языком. Затем сник, привалился на столик, положив голову на свои руки. Он не спал, но и говорить перестал. А минут через десять молчания, попросил Петьку:

– Ну, скажи мне что-нибудь.

– А почему бы тебе не жениться? – запросто спросил Петька.

Василий поднял голову, посмотрел на Петьку и заплакал.

– Не понимаю, – продолжил Петька, – зачем идти туда, куда не хочется? Кто тебе мешает пойти туда, куда хочешь пойти?

– Эх, Пётр! – вздохнул Василий. – Ты и правда не понимаешь. Я был у старца, и старец прислал меня сюда. Чтобы быть монахом, понимаешь?

– А ты действительно этого хочешь? – спросил Петька.

Василий не ответил. А Петька, подумав, продолжил:

– Мне кажется, что ты мог бы жениться. И... тебе пить не надо... Пропадёшь.

Василий вскочил из-за столика и, покачиваясь, побрёл обратно к мосту.

– Пойдём! – поманил за собой Петьку. – Я обещал отвести тебя к отцу Николаю.

***

Перейдя через мост, Василий чуть не упал, и Петька едва успел подхватить его. Положив правую руку товарища на своё плечо, а левой рукой обхватив его за поясницу, дальше провожатого повёл уже Петька. Вдруг их догнала ватага молодых людей и, окружив, понудила остановиться. Навстречу шагнул молодец с нагловатым выражением лица, по видимому, лет двадцати, но по росту и комплекции выглядевший постарше остальных обступивших. Не обращая внимание на Петьку, молодец плотно приник к Василию. Василий поднял голову и чуть не уткнулся лицом в лицо подошедшему.

– Вот он значит какой, монах, – произнёс подошедший, в упор уставившись в остекленевшие глаза послушника.

Василий пробормотал что-то невнятное. А к Петьке подошла молодая полнотелая особа в совсем коротеньком платье и с распущенными крашеными волосами. Особа бесцеремонно принялась разглядывать Петьку огромными, густо намазанными тушью глазищами. Рот её был приоткрыт, а из полных, ярко напомаженных губ выглядывал мокрый кончик языка. Словно обнюхивая Петьку, девица заглянула ему под куртку, и даже вниз, затем, обойдя вокруг и чуть не задев его пышной грудью, встала за его спиной.

– А этого не знаю, – сказала она, дыша Петьке в затылок.

Молодец схватил Василия за шиворот и дерзко выкрикнул.

– Эй, монах! Ты зачем вчера у стойки клеился к моей подруге?

– Ага! – прыснула подруга. – Перепутал меня с пирожком, так пялился, что чуть не сожрал своими голодными зенками.

Ребята вокруг заржали.

Петька посмотрел в упор на молодца и, уверенно отстранив его правой рукой, произнёс:

– Вы обознались. Он со мной.

– А ты кто? – недоуменно спросил молодец.

– Конь в пальто, – ответил Петька и поволок Василия дальше.

Ребята расступились и пропустили.

– Ладно, монах! – крикнул вдогонку молодец. – Потолкуем ещё!

***

У отца Николая было не заперто. В сенях Петька с Василием чуть не наткнулись на валявшегося Мардария. В комнатке за столом посиживали хозяин и Фёдор.

Отец Николай молча принял у Петьки задрёмывавшего Василия, и вместе они уложили послушника на диван. Петька присел на диван, а священник вернулся на прежнее место. Фёдор поднялся, пошатываясь, подошёл к о. Николаю и, обнявшись с ним на прощание, побрёл вон из комнаты. В сенях сначала послышался грохот, потом пьяный смех, а затем хлопнула входная дверь.

– Там Мардарий валяется, – буркнул Петька.

– Ничего, пусть поспит, – ответил священник, – пока кураж не пройдёт. Потом сам уйдёт, он на одном месте подолгу не задерживается. А вот Васю, похоже, лихорадит.

Отец Николай встал из-за стола и, подошедши к дивану, укрыл лежащего одеялом.

– Надо печку растопить, – сказал о. Николай. – Сбегай-ка на двор за дровами. Если надо в туалет, то он в сенях.

Петька покорно вышел и вскоре вернулся с охапкой дров. Хозяин, молча, принялся разжигать печь. Кухонька была маленькая, в ней умещалась только газовая плита. А печка была в комнатке. Другая комнатка походила на кладовку и отделялась от комнаты, что побольше, занавеской. В маленькой комнате стояли кровать и комод. Избушка была крохотная, с покосившимися стенами и перекошенными полами. В целости сохранилось лишь одно окно в комнате, другие снаружи забиты досками и изнутри фанерами. А из-за фанеры выглядывала грязная ветошь. Петьке, впрочем, такая обстановка была привычной. Она очень напоминала его родной барак. Петьке вспомнилась бабушка. Опершись рукой о стол, он вдруг, не устояв на ногах, рухнул на стул, уткнулся лицом в ладони и затрясся. О. Николай отвлёкся от печки, подошёл к столу и присел рядом с Петькой. Он положил руку на спину молодца и, погладив его по спине, произнёс:

– Пойди-ка, приляжь на кровать, поспи немного. К ужину я тебя разбужу.

И проводил Петьку до кровати.

***

Часа через два отец Николай уже потчевал гостя отварной картошкой и огурцами с хлебом и солью.

– Что-то совсем Василий расхворался, – покачал головой о. Николай.

– А откуда он приехал? – полюбопытствовал Петька.

– Из Питера... Да, – ответил батюшка, отхлёбывая чай из блюдечка. – Любовь его там, видишь ли, ему изменила, и он решил податься в монахи.

– Врёте вы всё, отец Николай, – прохрипел, очухавшись, Василий. – Зачем врёте о том, о чём не смыслите?

– О! Васенька! Проснулся... Хочешь чаю с малиновым вареньем? – засуетился старый священник.

Василий отрицательно помотал головой.

– Ты вот, Васенька, не слушаешь меня, старого греховодника, – назидательно заговорил о. Николай, наливая чай в новую кружку. – А лучше бы послушал. Я хоть и тупой старик, но тоже кое-что в жизни повидал... Не меньше твоего старца... На вот... Попей, попей, с малинкой... Тебе пить сейчас больше надо.

Старик пристроил к дивану табуретку и поставил на неё кружку с чаем и розетку с вареньем.

– Слышь, Петя, что старец ему тогда сказал? – разговорился священник. – Ты, говорит, согреши, а опосля ступай в монахи и всю жизнь свой грех замаливай. Взирай, говорит, на икону и вспоминай про свою нечистоту. Потому как, видишь ли, всякое плотское чувство нечисто... Во как!

– Опять врёте, отец Николай, – со стоном, воскликнул Василий. – Что же вы всё врёте-то!

– Так вот, Василий, – не обращая внимания на восклицания больного послушника, продолжал своё напутствие старик. – Теперь послушай, что я скажу. В монастыре, как и в жизни, болтать не полезно. А у тебя, знаешь, талант по этой части. Ты возвращайся лучше в свой Питер, пока не поздно. Найдёшь там новую любовь... Только ищи среди таких, которые слушать любят... Тебе священником надо быть, а не монахом. Вот с амвона и будешь поучать о монашеских добродетелях. Великим постом, например. Вот когда пригодишься! Всякое преподобие тебе только спасибо скажет. А здесь... Что болтать?

– В Питере не получится... Там все учёные, – Василий говорил отрывисто, задыхаясь и захлёбываясь от кашля. – А здесь – парикмахерская...

– Ты, Васенька, пей чаёк-то, пей.

– Он что – бредит? – шепнул Петька батюшке. – Что ещё за парикмахерская?

– Парикмахерская? – улыбнулся старик. – А! Это так нашу епархию обзывают. У нас, видишь ли, монахами легко становиться. Всех, кого попало, стригут – от мала до велика. И жалуют у нас монахов-то. Вот все, кому не лень, со всех концов в нашу епархию-то и съезжаются. Постригутся, рукоположатся и вперёд, кто куда... Да...

– Опять всё врёте...

– Эх, Васенька-Васенька! – вздохнул о. Николай. – Поезжай... Поезжай, говорю. Ты парень смышлёный. У тебя получится. А мы с Петей за тебя помолимся... Правда, Петя?

За окном послышался звук остановившегося автомобиля. Вдруг дверь распахнулась и на пороге появился взъерошенный о. Мардарий с испуганным лицом.

– Это... Это... Начальство, – умоляющим взглядом посмотрев на о. Николая, прохрипел о. Мардарий. – Начальство... По мою душу... Отец Никола... Я... я – в туалете... Ладно?

И скрылся за дверью. В тот же миг в сенях послышались громкие голоса, и тут же снова распахнулась дверь. В комнатку протиснулись два амбала, очень напомнившие Петьке Геба и Серого.

– Привет, Никола! Как поживаешь? – спросил тот, что поздоровее и постарше.

– Не жалуюсь, Ваня, не жалуюсь, – поднялся из-за стола старый священник.

– Ну, и хорошо... Мардарий у тебя?

– Нет...

– Нет? А где?

– Ушёл...

– Да? И куда же? – спросил недоверчиво Ваня.

– Не знаю. Сказал, что на работу.

– На работу? – задумчиво переспросил амбал Ваня и, удовлетворённо кашлянув, кивнул амбалу, что помоложе, и протиснулся было обратно к выходу. – Ну, бывай... Погоди...

Он снова вернулся.

– А это кто? – спросил, указав ручищей на Петьку.

Затем открыл дверь и позвал кого-то. В комнатку вошёл давешний парень, что повстречался с Петькой на мосту. Теперь у него вид был не такой уверенный.

– Он? – спросил амбал парня, снова указав на Петьку.

Парень кивнул. Ваня спросил Петьку:

– Ты кто? Откуда?

– Это, Ваня, мой старый знакомый, – ответил за Петьку старик. – Божий человек... Странник... Странник, Божий человек.

– Странник, хм, – ухмыльнулся амбал Ваня. – А может и паспорт имеется у странника? – Проверь-ка, Димон!

Ваня кивнул амбалу Димону. Петька было встрепенулся, но Димон уверенно прижал его к стулу и, ощупав, отшвырнул. Петька упал вместе со стулом, а в руках у Димона был уже Петькин паспорт. Ваня заглянул в документ и после сунул его в карман своей куртки.

– Пошли, – кивнул Димону и посмотрел на Петьку. – Не боись, ксиву твою тебе вернут... Бывай, старик!

– И вам не хворать, – поклонился о. Николай.

Когда от дома отъехал автомобиль «Нива», на пороге снова появился о. Мардарий.

– Фу! Пронесло, вроде... Благодарю, отец Никола!

– Слушай, Мардарий, – задумчиво произнёс о. Николай, снова присев на стул. – Не к добру всё это... Чует моё сердце, что из-за тебя может пострадать Петя... Ты как, Петенька, в порядке?

Отец Николай озабоченно посмотрел на Петьку. У Петьки был потерянный вид.

– Ты что, отец Никола, – возмутился о. Мардарий, – я-то тут при чём?

– Тебе надо срочно идти к ним?

– К ним?!.. Не-е!.. Ты что?!..

– Надо, Митенька... Ой, как надо!.. Причём, срочно... Ты сам всё прекрасно понимаешь... Давай, давай-ка поторапливайся...

– Да не пойду я, на ночь-то глядя. Завтра... Завтра схожу и разберусь во всём.

– Завтра, Митенька, может быть поздно.

Вдруг к дому снова подъехала «Нива», через несколько секунд в комнатку ворвался Димон и, схватив о. Мардария за шиворот, поволок вон из комнаты.

– Ах, отец Никола – отец Никола, – шутливо запричитал амбал Димон. – Как нехорошо обманывать почтенному человеку!

– Куда ты меня тащишь? Отпусти! – орал о. Мардарий.

– Любезный Димочка, – пропел о. Николай. – Ты же знаешь, что я своих не выдаю.

– Куда-куда! На работу! – встряхнул о. Мардария Димон и напоследок улыбнулся о. Николаю. – Знаю, отец Никола, что у тебя все свои... Ништяк! Я таких уважаю.

– Слава Богу, – прошептал старый священник, снова присев на стул. Он перекрестился и с болью в голосе произнёс.

– Помоги, Господи! Спаси и сохрани всех!

***

Через полчаса к дому подкатил милицейский воронок, и через секунду на пороге появились лейтенант с сержантом. В руках у офицера был Петькин паспорт.

– Здравия желаю, отец Никола, – поприветствовал хозяина офицер. – Где тут у тебя..
.
Молодец в форме заглянул в документ.

– Здравствуй, тёзка, – встал и поклонился о. Николай. – С чем пожаловал?

– Туманов Пётр Игоревич – где? – офицер Николай огляделся по сторонам. Увидев Петьку, скомандовал:
– Вставай, поедешь с нами!

– Что случилось, Коленька? Куда ты его забираешь?

– Успокойся, старик, – ответил лейтенант. – Отвезём в отделение, поговорим и отпустим.

– Обещаешь, лейтенант? – сурово взглянул на Николая священник. – А куда повезёте?

– В город S, в районное отделение, – немного смутившись, ответил офицер. – А кто он тебе, отец Никола?

– Божий человек! – со властью в голосе молвил о. Николай. – И он ни в чём не виноват... Ты понял меня? Разберись там во всём повнимательней, Коленька.

Последнюю фразу священник произнёс поласковей.

– Ладно, отец Никола... Да только что мы можем супротив районных?

– С Богом, Коленька, с Богом! Всё возможно с Богом...
– Ладно, – усмехнулся лейтенант.

– Петя! – окликнул на прощание Петьку старик. – Держись! Я за тебя молиться буду.

Когда воронок отъехал, о. Николай сел на стул и пригорюнился.

– Что же это происходит, отец?! – Василий уже не лежал, а сидел на диване и трясся, не то от страха, не то от лихорадки.

– Утопленника сегодня нашли, я слышал, вот что... Молись, Вася, молись за Петьку. А то за тебя некому будет помолиться.

***

В кабинет к дежурному следователю Петька попал уже ночью. Дежурный ещё не вернулся с объекта. Лейтенант Николай с сержантом дожидались вместе с Петькой. Когда приехал капитан, лейтенант, передавая задержанного из рук в руки, попросил капитана отойти в сторонку.

– Вот его паспорт... Говорят, что нашли на берегу...

– А кто это – говорит? – усмехнулся капитан. – Ладно, разберёмся... Что дальше?

– Документик проверили... Пробили по месту прописки... Парень, вроде, чист... Местная N-ская братва, правда...

– Что?

– Да заикнулся кто-то про какую-то икону... Но – это как-то смутно... Свидетелей никаких... Да и...

– Ладно... Это не наша епархия...

– Кстати, о епархиях, – заикнулся лейтенант.

– Что?

– Да вот... Человечек один хороший за него впрягается... Из церковных...

– Тьфу ты... Ты по существу давай...

– Так вот, значит... По нашим базам – не судим, не привлекался, не в розыске... Правда...

– Что?

– Из дома ушёл, из N-ска, два дня назад.

– Так, ладно, разберёмся... Ты подождёшь, или как?.. Вдруг в сизо везти... А у меня… с транспортом сейчас...

– Ладно. Только смотаюсь в одно место...

– Ладно... Спасибо...

– Хм, сочтёмся!

– Хм!

В кабинете, оставшись наедине с подозреваемым, капитан принялся за рутинную работу:

– Кто? Откуда? Когда и зачем приехал? Почему без регистрации? Где был тогда-то и во столько-то? Кто может подтвердить? Знакомы ли с таким-то и таким-то?

А в коридоре уже поджидал конвойный.

– Так, Пётр Игоревич, значит в Волжский, как вы утверждаете, вы прибыли в поисках своего отца?

– Да, папки, – ответил Петька.

– А почему именно в Волжский?.. Погоди-погоди... Туманов-Туманов, – капитан на мгновенье задумался. – Сержант!

В кабинет вошёл конвойный.

– Позовите, пожалуйста, лейтенанта... Там есть – лейтенант? В коридоре, или где...

– Здесь он, – конвойный выглянул из кабинета.

– О! Позови-ка, будь добр!.. О! Коля! Подойди-ка, присядь.

Лейтенант Николай присел рядом с Петькой.

– Слушай-ка, – спросил капитан, – ты не помнишь того чудика, иконописца, что год назад у нас тут куролесил?.. Как у него фамилия? Туманов, кажется? Да! Кстати, и Игорь.

– Да. Игорь, кажется, – ответил лейтенант.

– Игорь Туманов? – спросил Петька.

– Похоже, что да, – улыбнулся капитан. – Уж не твой ли это папка?

– Так его, вроде бы, в дурку отправили? – припомнил что-то и лейтенант.

– Отправили! Да после забрали... Монах какой-то Питерский, важный, с собой увёз, – нахмурился капитан.

– А! – зевнул лейтенант. – А здесь-то чего?

– Да чего? Ничего! В несознанку играет парень... Странный он какой-то...

– Так что? – спросил лейтенант, вставая с места. – В Сизо его, или...

– Да подождём... Пусть в обезьяннике пока посидит... Рома! – позвал сержанта.– Отведи-ка его в камеру – к этим... Ну... К тем двоим, что с утра привезли. Пусть завтра с ним наш «психолог» разбирается.

– Танька, что ли, – прыснул лейтенант.

– Уж не знаю, для кого она – Танька, а для меня – товарищ капитан.

***
«Обезьянник» представлял из себя небольшой коридор с несколькими камерами, отделённый от остальных помещений решётчатой дверью. Камеры закрывались железными массивными дверями, в центре каждой из которых имелось небольшое квадратное отверстие с откидным люком.

В камере, куда поместили Петьку, находились двое. Один не спал. Это был низкорослый худощавый парень, постарше Петьки. Второй – мужик, похожий на татарина, он спал. Сбоку в камере были приделаны стационарные металлические двухъярусные нары. Мужик спал на лежаке, что сверху, а парень расположился на нижнем ярусе, он сидел. В камере было небольшое окошко с решёткой. Оно было расположено значительно выше человеческого роста. Сидельцы разместились поближе к окошку.

Войдя, Петька молча присел на нижнем ярусе, ближе к двери.

– Меня Толян зовут, а тебя? – спросил парень.

– Петька, – ответил Петька.

– Курить есть? – спросил Толян.

– Нет.

– Жаль, – вздохнул Толян. – А то голова трещит.

Петька промолчал.

– А может всё-таки есть? А?.. Может проверить?

Петька не ответил.

– Какой ты неразговорчивый. Может, Руслана разбудить? Руслан злой, когда сонный. А? Посмотри на Руслана. Хочешь, разбужу, познакомитесь? Он рецидивист, авторитетный, в некоторых кругах. Туповат слегка, зато верный. За меня любого порвёт... Всех порвёт! Он злой. Спит и видит, кого бы порвать. Что молчишь? Страшно тебе?

Петька молчал и смотрел перед собой.

– Эх! Надоел ты мне... Эй! Руслан! Руслан, вставай! – принялся расталкивать Руслана Толян. – Просыпайся, дело есть!

– Что? Что?.. А! – Руслан вскочил и уселся на своём лежаке. – Новенький?

– Новенький. Не хочет с нами разговаривать. Пойди-ка, посмотри, есть ли у него чего-нибудь от головы. А то голова разламывается. Проверь. Наверняка курево заныкал.

Мужик спрыгнул на пол и навис над Петькой. Ощупав Петькины куртку и брюки, повернулся к Толяну и развёл руками.

– Тогда дай ему по лицу, – зевнул Толян. – Может, это поможет.

Но не успел Руслан исполнить приказание товарища, как оказался в весьма неудобном для себя положении. Петька цепко схватил его рукой за промежность, а другой рукой за горло и не отпускал до тех пор, пока мужик не заплакал. Затем, отшвырнув его от себя, снова сел на прежнее место. 

Пока происходила эта немая сцена, Толян от души хохотал. А мужик, извиваясь от боли, корчился и ползал у ног Толяна.

– Ну, ты, Петька даёшь! – забавляясь и не обращая внимание на кореша, восклицал Толян. – Где ты этому научился? И – зачем так всё усложнять? Пнул бы по яйцам и хватило бы ему... Или... Прости... Может быть, тебе это приятно? Только, знаешь, что он теперь с тобой сделает, когда очухается?

Тем временем, мужик сначала встал на четвереньки, потом подполз к Петьке и, бесцеремонно облокотившись на Петькины коленки, поднялся на ноги. Затем снова навис над новеньким. Переждав немного в таком положении и понаблюдав над сокамерником, яростно схватил его за ворот куртки, сошвырнул на пол и два раза сильно пнул, сначала в промежность, потом в живот. Петька скорчился, но тут же затих. Он ненадолго потерял сознание. Руслан хотел продолжить избиение, но Толян вскочил с места, оттащил друга от Петьки и, наклонившись над лежащим, привёл его в чувства. Петька, вскрикнув от боли, корчился на полу. Затем прибился к стенке и, скорчившись, застонал. Толян сел на прежнее место, а Руслан снова влез на лежанку.

– Ну вот теперь поболтаем, – продолжил куражиться над новеньким Толян. – Эй! Не спи! Замёрзнешь! Пол холодный! Без пола останешься... Ха-а-а!

Руслан веселился вместе с товарищем.

– Лю... бить... – со стоном выдохнул Петька.

– Что?.. О! Слышь, Руслан, парень хочет секса!

– Ха-а-а-а, – ответил Руслан.

– Любить, чтобы все были живы... Любить, чтобы все были живы... Любить, чтобы все были живы...

Превозмогая боль, Петька всё громче и громче начал повторять вспомнившуюся фразу. Он повторял её раз за разом, а сокамерники, не понимая и не вникая в смысл фразы, продолжали потешаться. Но через несколько минут замолкли и ещё несколько минут молча слушали и переглядывались.
Потом Толян подбежал к лежащему и стал трясти его за ворот куртки, требуя замолчать. Подошёл Руслан и начал было несильно пинать Петьку куда попало. А Петька всё громче повторял свою фразу. Толян остановил Руслана, посерьёзнел и, снова наклонившись над лежащим, стал уже умолять его замолкнуть. Петька примолк на минуту и после продолжал уже бормотать себе под нос. Толян с Русланом оттащили Петьку к нарам и помогли ему забраться на первый ярус.

– Всё, – констатировал Толян, – спятил парень... Ну, ты, парень, слабак оказывается.

И, присев на корточки перед новеньким, уставился на него снизу вверх немигающим пристальным взором.

– А может быть и не слабак, – задумчиво произнёс Толян. – Непонятный ты какой-то... Ну, неважно... Слушай теперь сюда. Тут на днях ширяльщицу одну мочканули. Ну наркоманку, то есть... Утопили там, что ли, не знаю... Короче, я не при делах. И кореш мой тоже. Нас менты по ошибке заграбастали. Тебя, похоже, – тем же макаром. Но за меня есть, кому слово молвить. А за тебя – вряд ли. Никому ты не нужен... Понял? Так что тебе бы лучше признаться во всём самому. А то не выживешь ты здесь. Будешь отпираться, с тобой по-другому поговорят... Слышишь меня?

– Любить, чтобы все были живы, – бормотал под нос себе Петька.

– А! – отмахнулся от него Толян и отошёл к своему месту.

– А меня менты всё равно отпустят. Я заговорённый, – несколько раз повторил Толян, перед тем, как уснул.

***

Через день Петьку с сокамерниками освободили.

Нашёлся свидетель, сообщивший о настоящем убийце, сожителе утопленной наркоманки. Вернее, наконец-таки, нашли и этого сожителя. Ну, и свидетель оказался не лишним, так как сожителя нашли мёртвым, скончавшимся от передозировки наркотиками. И если б не нашёлся свидетель, то неизвестно, как бы и в какую сторону повернулось то дело. Потому как необходимо было, чтобы дело хоть в какую-то сторону повернулось. Ведь утопленная была не просто наркоманкой, а чьей-то любимой дочкой, и, стало быть, дело никак нельзя было оставить без виновного. И кому-то оказалось выгодным, чтобы не лишним оказался свидетель. А у Петьки ещё и оказалось алиби. В ходе следствия выяснилось, что в установленное время, когда совершено было убийство, Петька находился в больнице, в реанимационном отделении, о чём и засвидетельствовано было следствию в регистратуре той больницы.

По выходе из КПЗ, Толян позвал Петьку с собой.

– Пойдём со мной, – сказал. – С тобой весело.

Но Петька ответил:

– Запомни! Я тебя не боюсь. И если ты не изменишься, то лучше не показывайся мне на глаза. Потому что, если я узнаю, что ты кого-нибудь обидел, то мне трудно будет удержаться, чтобы не оторвать тебе яйца.

Впрочем, Петька пожалел тогда, что не сдержался. Весь тот день его терзали злоба, обида и уныние. У него сильно болела голова. Ему невыносимо хотелось курить. Он замерзал. Его мучили голод и жажда.

***

И в этот день, ещё с утра, принялся лить дождь – холодный, осенний, непрерывный, промозглый. Петька промок до нитки. Но он не прятался, а настырно шёл, подчиняясь накатившей злости. Шёл быстро, стараясь не оглядываться. Но всё равно оглядывался. Ему всё думалось, что вот сейчас из дождя выпрыгнет Толян, такой же мокрый и жалкий, и Петьке не хотелось упустить момент, чтобы напасть первым. А ещё ему хотелось вернуться, нагнать Толяна и выместить на нём свою злость. Но он устал и шёл всё медленнее, и мысли наконец отпустили его.

Очутившись за городом, свернул с дороги в поле и укрылся под навесом какого-то бывшего колхозного полуразвалившегося строения. Там, дрожа от холода, снял с себя одежду, отжал и из последних сил оделся. Уже начинало темнеть. В углу достаточно длинного здания проглядывалось возвышение, похожее на холм. С трудом добредши дотуда, Петька увидел окаменевшую кучу из полусгнивших досок, смешавшихся с землёй и старым навозом и, привалившись обессиленным телом к мокрой, холодной, пропахшей плесенью куче, он попытался превозмочь одолевавшую дрожь, чтобы успокоиться и уснуть. Но от неудобства беспокойство в теле только усиливалось. Тело соскальзывало, рискуя оказаться в грязной вязкой жиже из накопившейся воды и грунта. И эта вдруг возникшая ломота в спине и во всех членах, способная, казалось, довести до бешенства, настолько, что если бы у Петьки были силы кричать, он кричал бы до одури, томила, вынуждала метаться из стороны в сторону. Но при этом не хватало сил даже для того, чтобы стонать. А из-за чего-то клокотавшего в груди, подступавшего к горлу, обволакивавшего носоглотку, но не могущего вырваться наружу с внезапно открывшимся назойливым кашлем, почти невозможно было дышать. И задыхаясь, и не находя покоя от этой невыносимости всего своего состояния, от боли и пронизывающего холода, от собственного бессилия и, в то же время, от какой-то чуждой, проникшей во всё его существо, изнурительной силы Петька почувствовал такое отчаяние, что впервые в своей жизни не только подумал о смерти, но последними остатками и обрывками мыслей просил её придти и вырвать его из этой жуткой действительности.

И всё же, сделав над собой усилие, скорей инстинктивное, нежели волевое, он метнулся вверх непослушным телом и, благодаря этому мучительному рывку, перевалился через верх кучи, скатился к уцелевшей стенке деревянного остова и, прижавшись к ней спиной, ощутил себя лежащим на какой-то твёрдой, пологой и сравнительно сухой поверхности. Продолжая содрогаться всем телом, но почувствовав и некоторое облегчение, он попытался принять удобное положение. И чтобы хоть как-то ослабить ломоту в руках и ногах, он вытягивал их и, находя в этом секундное успокоение, пытался напрячься и замереть, чтобы продлить это состояние. Но обволакивающая ломота поднималась к затылку, проникала в голову, давила на глаза и, сделав там свою разрушительную работу, снова обрушивалась на тело. Надрывный кашель душил, но у Петьки не оставалось сил, ни унять его, ни даже всецело предаться его неистовой власти.

Мечась и мучаясь, Петька всё всматривался в темноту накатывающей чёрными волнами ночи. Вместе с ветром и дождём, с грохотом растрепавшейся крыши и треском накренившихся стен она неумолимо врывалась в его временный и, наверное, последний приют и, погружая в свою пучину и поле, и небо и силуэты стен, должно быть, принесла на своих крыльях совсем уже, вроде бы, и не страшную и даже такую привычную – смерть. Вот, сейчас она примет его в свои объятия и унесёт туда, где спокойно и тепло. Однако, ночь вдруг превратилась в птицу. Она влетела и приземлилась на самый верх чёрной кучи. Какая большая, неимоверно огромная ворона. Чёрная, как ночь. Но – это же и есть сама ночь.
Петька не знал, сколько он так пролежал. Время давно ушло. И он уже, наверное, – умер? Его даже не удивляло, что и боль прошла, а вместо боли пришло тепло. Он продолжал всматриваться в черноту воспалёнными своими глазами. Он ничего уже больше не слышал. И, казалось, мысли тоже оставили его. Он видел перед собой только птицу. Большую чёрную птицу. Он попытался пошевелиться, и птица вспорхнула. Внезапно она обернулась – Толяном! Громадным, хохочущим Толяном!

«Нет! Нет! Это неправда! Этого не может быть! – заметался на своей лежанке Петька. – Я умер... Да! Я умер... И это эфиоп... Тот самый эфиоп, о котором говорил Василий... Он пришёл напугать меня... Папка! Папка... Бабушка, где же – Папка?.. Он придёт, придёт и прогонет его...»

Петька почувствовал, как погружается в ночь. Ему уже даже не тепло, а жарко. Такой приятный жар. И перед тем, как погрузиться в ночь, он вдруг увидел перед собой, на самом верху кучи, которая, почему-то, перестала быть чёрной, на месте, где только что сидела ворона – свой паспорт. А сверху к нему тянет свою ручищу Толян, огромный Толян с горящими глазами. Петька захотел было взять паспорт и спрятать, но не смог заставить себя подняться. От каждого движения ему становилось невыносимо холодно. И он испугался, что холод вернётся. Однако, он сумел взмахнуть рукой, паспорт шевельнулся и соскользнул с верха кучи в сторону Петьки, но Петька не успел поймать его. Документ провалился в щель между досками.

«Ну и ладно, – подумал Петька, – ну и хорошо. Это – хорошо...»

Он закрыл глаза, чтобы никогда больше не видеть – ни эфиопа Толяна, ни этой противной кучи. И Петька стал ждать – Папку.

***

Очнулся Петька от собственного кашля и возобновившихся удушья и озноба. Дождь прекратился, и во все щели здания, напоминавшего большой полуразрушенный сарай, пробивались солнечные лучи. Озноб был настолько сильным, что у Петьки не получалось сосредоточиться ни на одной мысли. Ломота в теле не отпускала ни на секунду. При этом, тело было словно ватным, голова тяжёлой, в глазах резь. Петька попытался подняться, но тут же рухнул, и чтобы подняться вновь, ему потребовались невероятные усилия. Скатившись с лежанки, не смог устоять на ногах и, цепляясь за доски стены, съехал по стене на мокрый земляной пол. Превозмогая себя, снова попытался подняться и, оказавшись на четвереньках, едва удерживал равновесие, прижимаясь плечом к стене. Приходилось подолгу выжидать каких-то мимолётных ослаблений приступов озноба, чтобы решиться сдвинуться с места. И каждый шаг в таком положении ему давался с немалым трудом. Так дополз до огромной грязной лужи. Собрав силы в комок для того, чтобы ступить дальше, шагнул в холодную воду и с новым сокрушительным приступом дрожи не смог удержаться от отчаянных криков, вырывавшихся из груди лишь хриплым удушливым кашлем. И понимая, что оставаться в воде смертельно опасно, напряг всю волю и из последних сил, задыхаясь и сотрясаясь всем телом, рванулся вперёд. Проделав несколько шагов, и, едва выбравшись из лужи и очутившись при выходе из «сарая», рухнул без чувств, вниз лицом, распластавшись на сырой скользкой земле. Очнувшись на мгновение, Петька сделал ещё рывок, чтобы выползти за порог здания, и, оказавшись снаружи, опять забылся. Бесчувственное тело, скользнув по грязи, уткнулось в полевую слякоть. Солнце начинало пригревать, и время от времени приходя в сознание, парень вновь и вновь, преодолевая себя, продолжал ползти по направлению к дороге. И когда он, наконец-таки, выполз на обочину, солнце уже ушло. И последнее, что он запомнил из того страшного дня, было то, как остановился знакомый автомобиль «Нива», и два чёрных силуэта, и ботинки на толстых подошвах, и то, как к нему грубо прикоснулись тяжёлыми могучими ручищами, и как с этим прикосновением ему показалось, что его сбросили с водопада, об камни, в нестерпимо холодную воду.

***

В следующий раз Петька очнулся в каком-то коридоре. Очнулся от своего продолжительного и мучительного кашля. Рядом с ним непрестанно хлопала входная дверь. Мимо него постоянно ходили какие-то люди. Он лежал на спине, на полу, на грязном матрасе. На матрасе валялись раздавленные комья засохшей земли, по-видимому, осыпавшиеся с одежды. Петька чувствовал, что подняться ему невозможно. Тело почти не слушалось. В голове ощущался «туман». При любой попытке подняться, начинало «штормить». Одежда была сырая от пота. Один рукав оказался задранным, в руке торчала медицинская игла, зафиксированная пластырем. Рядом с матрасом Петька разглядел переносную стойку с капельницей и догадался, что он, наверное, в больнице. Но ему было тяжело даже думать. Он отвернул голову от капельницы, ощутив под головой что-то резиновое. Он закрыл глаза. Так было удобнее: никуда не смотреть, ни о чём не думать. К тому же, Петька почувствовал, что обмочился, и оттого от любого движения снова принимался озноб. Петька был совершенно беспомощен. Но даже об этом у него не получалось думать. Мысли путались и рвались. И, откашлявшись в очередной раз, он вновь провалился в сон. Перед этим услышал обрывки фраз:

– Очнулся, вроде...

– Да надоел... Всю ночь – бух да бух, бух да бух... То кашляет, то бредит: «Толян!.. Бабушка!.. Папка!

– А кто он?..

– Да кто его знает!.. Бомж какой-то... Без документов... Менты не едут... Да – Ваня привёз... Подобрал где-то...

– Какой Ваня?.. А!.. Да ты чё!.. Правда, что ли?.. С какой это стати Ваня стал подбирать какого-то грязного бомжа, да ещё и везти куда-то...

– Не знаю... Вообще-то, он спец по бомжам... Но парня спас, это точно!.. Ещё бы немного, и всё...

***

Дальнейшее Петька вспоминал по обрывкам воспоминаний, с трудом различая, что было бредом, а что явью.

Видел милиционера Николая. Потом вспоминал себя в палате, совершенно голым, с привязанными руками, под капельницей и с какими-то трубками, выведенными из промежности.

Снова обрывки фраз
:
– В дурку... 

– В наркологичку... 

– В дурку, скорей всего... Участковый просил подождать... Да нельзя его трогать, рано... Ладно, посмотрим...

Потом видел икону, ту самую. Она висела прямо в воздухе. Снился отец Силуан, про которого рассказывал Василий. Суровый, в каком-то монашеском одеянии. Капюшон, бородища, морщины и строгий взгляд. Показал на икону и пропал. С иконы сошёл Папка. Петька рванулся Ему навстречу, но Он испарился, и вместо Него показалась бабушка и тоже исчезла.

Опять голоса над головой: 

– Наркоша, точно!.. 

-- Не похоже, вроде...

– Ну как же нет-то!

Потом долго, бесконечно долго лежал в общей палате. В каком-то халате и памперсе. Всё больше спал. А когда просыпался, то иногда его кто-то кормил. Какие-то сменяющиеся женщины в платках и длинных юбках. Когда не спал, то постоянно кашлял и потел. Врачи, медсёстры. Капельницы. Уколы. Другие больные не обращают на него внимания. Невыносимая ломота во всём теле. Его постоянно ворочают, те же две женщины. Пытаются с ним заговаривать, но он молчит. Нет сил, ни думать, ни разговаривать. Вскоре перестали надевать и снимать памперсы. Подставляли больничную утку. Заглядывал лейтенант Николай. Ничего не говорил. После этого на Петьку все смотрели неприветливо. Но ему было всё равно. Волосы у Петьки отросли длинные. Они были сальные, грязные, под ними чесалось, постоянно зудела шея, но у Петьки не было сил чесаться, и он терпел. Кто-то из персонала осматривал голову, но насекомых не нашёл. Появилась у Петьки и борода, довольно-таки густая, чёрная и достаточно длинная. Одна из ухаживающих как-то уговорила мужчину с соседней койки подстричь и побрить Петьку, но Петька не дался. Тогда, однажды женщины пришли вдвоём и помыли Петьке, прямо на кровати, голову. С тех пор все стали называть Петьку «монахом». Потом Петька потихоньку начал вставать и самостоятельно выходить из палаты в туалет, сначала очень медленно, по стенке. Тут-то и стали к нему приставать:

– Провонял всё!.. Дышать нечем... Помылся бы хоть...

Пришлось Петьке заговорить. Спросить у медсестры, где можно помыться. Та спросила врача, и Петьку проводили в ванную. А сердобольные женщины купили и принесли банные принадлежности и какое-никакое бельё. Потом уже они стали приходить реже, и вскоре совсем перестали приходить.

И, наконец, Петьку навестил отец. Николай. Приходил и раньше, но Петька об этом не знал.

***

Старый священник подгадал, когда в палате кроме Петьки никого не было.

– Ну что, странник, – поприветствовал Петьку о. Николай. – С боевым крещением тебя!

«Странник» улыбнулся, но промолчал.

– И правильно, что молчишь, – о. Николай присел на кровать. – Молчи дольше – увидишь больше... Вот! Принёс тебе твою одежду, постирали, почистили, подлатали, даже погладили, как новенькая теперь.

Отец Николай поставил пакет с одеждой под кровать. Рядом поставил ещё два пакета.

– Там Фёдор тебе прислал, – сказал священник, укладывая вещи. – пальтишко своё старое, приличное, целое. Ему оно мало, а ты в нём как король будешь выглядеть... Царский подарок!.. А ему – невеста дублёнку отцовскую пожаловала... Тоже Фёдором, кстати, отца-то её звали... Царство ему Небесное!

Отец Николай перекрестился.

– Хороший был человек. – продолжил. – И она хорошая... Невеста-то Федина.

– Невеста?.. Спасибо, отец Николай, – прохрипел Петька и закашлялся.

– На здоровье, Петенька, – ответил о. Николай. – Да, Петенька, послал Господь подругу жизни нашему Фёдору. Не пьёт теперь... Хозяюшка его на него не нарадуется. Да вот ещё... Регентом он теперь при монастыре... Правда... надолго, думаю, он теперь у нас не задержится... Перемены у нас в монастыре большие, вот что. Нового игумена прислали. Прежний-то обратно в город запросился... Да и к лучшему! Что ему тут у нас прозябать? Там он полезней. Не монастырский он человек, хоть и хозяйственный. Привык жить на широку ногу. Что даже спонсоры все от него отвернулись. Бездонная бочка, говорят, этот твой монастырь. И то правда. Размахнулся отец Антоний. Певчих нанял, кухарок, работников всяких... А платить-то чем? Не поняли его спонсоры. Ведь это же монастырь, говорят, какие тут кухарки, своими силами монастырь кормиться должен... Нет! На стойматериалы там, или продуктами какими помогать... Это ладно, это как раз понятно. А вот прислугу да обслугу... Да певчих мирских... Только и никакие мирские певчие долго такого не вытерпят. Зарплаты у них мизерные, а труд тяжёл. Да и любой загнётся от такой жизни... В монастырь ведь – приходят. Сознательно... А новый игумен человек монастырской закалки. Поувольнял всех наших училок да воспиталок. Братии, говорит, искушение – монахам да послушникам с трудниками, что на клиросном послушании. Чуть ли не в джинсах, говорит, те певчие на службу приходили. Платки свои, говорит, на клиросе развесят, а от них, видишь ли, духами пахнет, да запахами разными женскими. Прежнему-то игумену невдомёк было... Да и сами училки прежнему сколько жаловались на безголосых трудников, которые, вместо того, чтобы трудиться, петь только мешают... Да-а...

Отец Николай помолчал, а после продолжил:

– Так что, Петя, короче говоря, закончилась для братии сладкая жизнь. Игумен всех мирских уволил. А на остальных навесил послушаний. Отцы-иеромонахи теперь с трудниками и на огородах, и даже просфоры пекут, когда отец Силуан, ну, то есть – Симеон отсутствует. А отец-то Симеон теперь – эконом! Ну и в трапезной. И в хозблоке. Сейчас-то вообще в N-ске, в соборе кафедральном готовится к рукоположению в иеродиаконы. Новый игумен, как прибыл, так его сразу в мантию-то и постриг, чтоб не убёг. Так что стал теперь отец Симеон отцом Силуаном. В честь преподобного Силуана Афонского. Василий ему, то есть, новонаречённому, под это дело, даже книгу свою любимую подарил.

– А Василий? – спросил Петька. – Его же, вроде, хотели рукоположить?

– А-а! Василий – он хитрец! – ответил о. Николай. – Вкусил настоящей монастырской жизни, понюхал пороху и кое-что понял. Понял, что священник в монастыре как раз и есть тот, кто, по Писанию, хочет быть первым. То есть – всем слуга. Так что Василий теперь и чтец, и жнец, и на дуде игрец, – кто угодно, только не священнослужитель. Впрочем, справляется. Держится пока... Но... Вряд ли это надолго.

– А отец Мардарий?

– Мардарий-то? Хм-м-м, – посмеялся о. Николай. – Мардарий всегда в ударе! Жив-здоров... Что с ним станется?.. Привет тебе шлёт... Впрочем, зима на носу. Будет, наверное, опять в монастырь проситься... Ну, Петя!..

Отец Николай поднялся и перекрестил Петьку.

– Засиделся я у тебя...

– Спасибо, отец Никола, – прохрипел Петька. – И Федьке спасибо.

– Передам... А может и сам успеешь поблагодарить...

– Как это – успею? – не понял Петька.

– Да вот, думается мне, – ответил старый священник, – что покинет нас скоро наш громогласный регент... Что ему здесь делать? Ему семью создавать. А в монастыре на семью не заработаешь. Думаю, что уедет он в N-ск, устроится куда-нибудь в собор... Всё лучше, чем здесь за похлёбку горло драть! Ведь он и регент, и уставщик, и псаломщик в одном лице. То-то отцам иеромонахам отрада! А то приходилось им самим – и петь, и служить. Трудники да послушники носы воротят от этого послушания. Службы-то длиннющие! Устава никто не знает. Да и других послушаний никто у них не отменит. Вот Фёдор да Василий пока и выручают.

– А Паханыч? – напоследок, поинтересовался Петька.

– Уехал вслед за отцом Антонием. Отец Антоний-то в N-ске приход получил. Настоятель теперь, строит храм в центре города. Это мне отец Силуан рассказывал, когда приезжал по делам. Паша просится к отцу Антонию, а тот пока думает. Бросишь пить, говорит, возьму. Потому как, лют во хмелю Паханыч-то. Но отец Силуан говорит, что – бросил уже, как будто. Жаловался, говорит, ему Паханыч на здоровье... Ну... Бывай, Петенька, выздоравливай... Вон, бородищу-то какую уже отрастил!.. Да, вот ещё... Там, – о. Николай показал рукой на принесённые им Петьке пакеты, – ботинки тебе тёплые... Татьяна с Надеждой скинулись... Пожалели, говорят, сироту. И говорят, что легко было за тобой ходить. Благодатно, говорят. Ну, да ладно... Я ведь им пообещал, что, если они тебе помогут, то и им поможет Бог. А они, души чистые, поверили мне на слово...

– Спасибо, отец Никола...

– На здоровье, Петя, на здоровье, – о. Николай пошёл было к двери, но остановился. – А что молчать любишь – это хорошо... Молодец! Это твоё молчание Татьяну с Надеждой поизмотало порядком. Так что ботиночки свои ты отработал. И им урок хороший.

– Я не понимаю, отец Никола, – закашлялся Петька.

– После поймёшь, Петенька, – продолжил говорить загадками о. Николай. – Не раз ещё понимать придётся. Молчание – золото. От многих лишних слов избавляет. А экономия времени какая! И вознаграждение стоит ботиночек на меху... Ладно, не бери в голову... Помолись за Татьяну с Надеждой...

– Я не умею, отец Никола! – с вызовом ответил Петька.

– Умеешь, – посерьёзнел о. Николай и вернулся к кровати.

Петька выжидательно посмотрел на священника.

– Любить, чтобы все были живы, – произнёс священник, снова усаживаясь на кровать.

– Откуда вы знаете? – удивился Петька.

– От верблюда, – улыбнулся старик и, встав с кровати, пошёл прочь из палаты.

– Отец Никола! – вскричал Петька.

Старик остановился на пороге.

– Как мне вас отблагодарить? – серьёзно спросил парень.

Отец Николай молча огляделся, подошёл к тумбочке, рядом с соседской кроватью, взял ручку с тумбочки, наклонился, достал из Петькиных пакетов клочок бумаги. Затем, оперевшись на тумбочку, написал что-то на клочке и, протянув бумажку Петьке, сказал:

– На! Читай это постоянно, пока не истлеет бумага. Это твоя благодарность. – о. Николай вернул ручку на прежнее место и снова пошёл к двери.

– Отец Никола! – позвал парень.

Старик оглянулся.

– А что такое – «постриг в мантию»?

– Да долго объяснять, Петенька, – подмигнул парню старик. – Поправляйся!

И вышел из палаты. Парень развернул листок бумаги и прочитал написанное: 

«Господи, Иисусе Христе, помилуй мя!»

***

Немного поокрепнув, Петька решил прогуляться по больничной территории. Разложив на кровати принесённую отцом Николаем одежду, обнаружил, что из старых вещей там были лишь джинсы и майка. А вместо отсутствовавшей куртки в пакете был свёрнут пиджак и чёрная, по-видимому, новая рубашка. Из другого пакета Петька извлёк пальто, большое, драповое, тоже чёрное. А в третьем пакете – ботинки. Новые, чёрные, высокие, со шнурками, утеплённые и на толстой подошве. Петька даже залюбовался на такие ботинки. В том же в пакете лежала и чёрная шерстяная шапочка. Одевшись, Петька медленно вышел из палаты, пройдя незамеченным по коридору, спустился по лестнице на первый этаж больницы и через приёмное отделение вышел на улицу. В кабинете дежурного врача в приёмном отделении было пусто, и двери оказались не заперты. Врач курил на крыльце и на мужика, хоть и бородатого, но в приличной одежде, не обратил особого внимания.

На дворе стояла поздняя осень. Мокрый снег на земле уже был притоптан. Моросил мелкий, но не назойливый дождь. Выйдя на улицу и пройдя несколько шагов по сырому снегу, Петька с наслаждением, впервые за два с половиной месяца, вдохнул полной грудью свежего воздуха. Но, сделав глубокий вздох, не смог удержаться от продолжительного кашля. Услышав кашель, врач вздрогнул и, пристально посмотрев вслед удаляющемуся, засуетился.

– Эй, – окликнул, по всей вероятности, Петьку, – подожди-ка!

Но, вместо того, чтобы подождать, Петька ускорил шаг. Молодой человек в белом халате побежал было следом, но, остановившись и быстро подумав, стремительно развернулся, и за Петькиной спиной хлопнула дверь. Вскоре из неё выбежали тот же молодой человек, уже в куртке, в сопровождении какого-то пожилого крупного мужчины без халата, но в верхней одежде. Врач побежал за Петькой, а мужчина уверенно устремился куда-то в сторону. Почуяв неладное, Петька рванул со всех ног, насколько позволяли силы. И выбежав за территорию больницы, убедился, что не только не избавился от преследователя, но увидел, как из-за угла больничного здания выехал больничный УАЗ и подъехал к воротам. За рулём сидел тот самый пожилой верзила. Петька помчался, уже не оглядываясь. Перебежал через дорогу и скрылся во дворах пятиэтажек.

***

В тот день у Петьки обнаружилась ещё одна неприятность. Примерно через час, как покинул больницу, он, не успев вполне насладиться прогулкой в удобной, при каждом шаге приятно пружинившей упругими широкими подошвами обувью, вдруг почувствовал, что у него намокли ноги.

«Вспотели, – утешал себя Петька. – Кожа, наверное, искусственная и мех не настоящий.»

Однако, очень даже скоро понял, что ноги у него не вспотели, а самым неожиданным образом промокли. Присев же, и осмотрев ботинки, удостоверился в том, что промокли ноги из-за того, что лопнули подошвы на обоих ботинках.

Впрочем, не сильно расстроившись, Петька поудобней уселся на мокрой дворовой скамейке. Вытянув ноги, он безразлично взирал на ботинки:

«Хм! А кожа настоящая... Наверное, брачная партия... Бывает!»

Отвыкший так долго ходить и разомлевший от свежего воздуха, Петька порядком устал, привычно, почти инстинктивно, улёгся на скамейку и, не обращая внимания на дождь и на мелькавших мимо прохожих, тут же уснул.

А в тот день, когда Татьяна и Надежда покупали для Петьки ботинки, многие в Волжском радовались удачной и дешёвой покупке. Обувь тогда продавали прямо с фургона большого «Камаза». И покупателям невдомёк было, что эта «последняя» партия с какой-то, почему-то, недораспроданной «распродажи» оказалась брачной. И больше в те дни тот «Камаз» в этом городе не появлялся. И, следовательно, недолго порадовались «осчастливленные» той распродажей бесхитростной своей «удаче».

***

До домика о. Николая Петька добрёл уже поздно вечером. Силы были на исходе, но не от голода, а от болезни. Дождь всё моросил и моросил. А снег на земле всё темнел и темнел, сливаясь с мраком наступавшей ненастной ночи и постепенно превращаясь в сплошную вездесущую лужу. Петька не думал ни о мокрых ногах, ни о промокшей одежде, ни о сыром теле под одеждой. Он чувствовал, что тело под одеждой и бельё стали сырыми не от проникавшей сквозь верхнюю одежду влаги. Сверху одежда была влажная от дождя. Внутри же всё отсырело от пота. А дождевая вода, стекавшая с лица под воротник, приятно даже охлаждала горевшее от жара Петькино тело. Добираясь до дома о. Николая, Петька не раз укладывался и забывался от изнеможения. Никто на него не обращал внимания. Его не прогоняли с лавочек и из подъездов. И на душе у Петьки не было тревоги из-за опасности быть обнаруженным.

Дверь в домике оказалась заперта. Снаружи нащупывался навесной замок. Петька устал. Сил для того, чтобы доковылять до сарайки, не оставалось. К тому же, от любого движения начинало знобить. Петька улёгся на крыльце, привалившись спиной к запертой двери. В неподвижном состоянии, тело продолжало погружаться в тепло. Ломота не ощущалась совсем. Во что угрожало перерасти это нездоровое подозрительное тепло, и что обещал грядущий день, об этом Петька старался не думать. Мысли замирали и сливались с ощущениями какого-то блаженства, распространявшегося по телу. Дождевые капли, стекавшие с крыши крылечка, монотонно постукивали по Петькиным ботинкам. Петька постепенно провалился в сон.

***

Проснулся Петька уже на диване в комнате о. Николая. Как он там оказался, он не помнил. Комната освещалась светом солнца, проникавшим через оконце. Петька полулежал на диване, спиной привалившись к его задней стенке, а левой подмышкой упёршись в боковую. Рука свисала до пола, кистью уткнувшись в дощатое покрытие. Голова наклонена к плечу. Пальто на Петьке расстегнулось и частично смялось под ним. Рукав на левой руке был задран кверху, и голова лежала на сгрудившихся под ней лацкане и плечевой части пальто. И пальто уже не показалось Петьке мокрым, каким запомнилось со вчерашнего вечера. Сидеть в таком положении было неудобно, и Петька попытался подняться, чтобы выпрямиться. Но тело затекло, руки не слушались и ноги казались ватными. Сколько времени он так просидел, Петька не знал, но он точно знал, что в комнате ещё кто-то есть. Он догадывался кто, и это было единственным, в чём он желал убедиться.

– Отец Никола? – хотел спросить Петька, но не смог разомкнуть спёкшиеся губы.

Тогда он напряг все силы, чтобы приподнять и повернуть голову в ту сторону, в которой ощутил чьё-то присутствие. Но шея тоже не повиновалась, и потребовалось немало усилий, чтобы совершить хотя бы это действие. Сначала Петька взглядом едва приоткрытых глаз уткнулся и замер на собственных беспомощных, как-то неестественно согнутых, но всё-же упиравшихся в пол ногах. На них различались те же – брюки, ботинки. Всё как вчера. Но только они тоже не ощущались промокшими. Они даже показались Петьке сухими. Однако, Петьке не хотелось разбираться в странности данного факта. Он снова напрягся и продолжил начатое движение. Едва же сумев повернуть голову, тут же сник, невольно вернувшись в исходное положение. Но всё-же Петька успел удостовериться в том, в чём хотел убедиться. Рядом с ним на диване сидел о. Никола. Он был раздет, и вместо подрясника его нагое тело было прикрыто какой-то странной одеждой, больше всего похожей на белую простыню. И странно, что Петька не удивился, увидев такое зрелище. Скривив непослушные губы, он лишь попытался усмехнуться и не удержался от незлобного и, скорей, естественного вопроса, впрочем, так и не смогши разомкнуть уста, но, при этом, явно услышав свой голос:

– Вы в баню что ли собрались, отец Никола?

И собственный голос оказался настолько громким, что чуть не оглушил Петьку. Но даже появившийся от этого звон по всей комнате и, более того, начавшееся трясение всех стен во всём доме, опять-таки ж, нисколько не изумило Петьку, а только усилило ощущения дискомфорта в теле и в мыслях. Но вскоре галлюцинации прекратились, и на смену им откуда-то полились щемящие и будоражащие Петькино сознание звуки. Это были утешающие звуки голоса ставшего родным Петьке о. Николы. Звуки складывались в чёткие слова. Нехитрые слова светились чем-то ясным, рассеивая муть и туман в Петькиной голове, и успокаивали боль в его как будто бы давно чужом и надоевшем ему теле:

– Тебя ищут, – спокойно и ясно звучало в Петькиной голове. – Поживи у меня. Из дома не выходи... Да ты и не сможешь! Свет не включай. Печку не топи. Грейся газом от плиты. На кухне мешок с сухарями. В погребе капуста. Огурцы в банках ещё не помёрзли... Они у меня знатные!.. Вода в баках и вёдрах замёрзнет раньше. Но ты разогревай её на газу... Береги воду, расходуй понемногу... Да!.. Спи только в маленькой комнатке! И не забывай про листочек, что я тебе дал в больнице...

– А вы? – прозвучал в голове у Петьки его собственный голос.

В ответ навалилась полная и отчаянная тишина. Петька хотел было повернуться. Проясневшие мысли его начинали наполняться тревогой, грозившей перерасти в отчаяние. Но, прежде, чем погрузиться в отчаяние, Петька снова провалился в сон. Потом он часто возвращался мыслями к этому происшествию, но так и не смог понять наверное, просыпался ли он тогда?

***

Когда Петька окончательно проснулся, то, ощутив себя лежащим во мраке, хоть и смутно, но сразу догадался, что лежит он на кровати о. Николая в маленькой комнатке. С трудом ощупав своё тело, осознал, что на нём всё те же одежда и обувь, и укрыт он, по-видимому, всеми имевшимися в доме одеялами. Петька вспомнил про видение. Он попробовал встать. И на удивление, самым тяжёлым в этой попытке, было высунуться из-под одеял. В доме стоял пронизывающий холод. Пахло улицей и зимой. От заколоченного окна поддувало. Снаружи окно, вероятно, заиндевело, а внутри, не только от окна, но, казалось, и от стен, и от пола, и от всего, что было в доме, веяло тем же холодом. Сделав над собой усилие, содрогаясь всем телом и стуча зубами, Петька всё-таки попытался встать. И, преодолев это первое препятствие, он смог без особого труда подняться и даже проделать три шага по направлению к свету, проникавшему из большой комнатки.

Оглянувшись на место лежанки, увидел на полу валяющийся замёрзший надкусанный вилок капусты. И сразу же, одновременно испытав нестерпимые чувства голода и жажды, и не обращая уже внимание на всепроникающий холод, он буквально нырнул в полумрак комнатки и, встав на колени, и вцепившись руками в примёрзший к полу овощ, принялся жадно грызть его, царапая до крови губы. Утолив таким образом первую необходимую потребность, почти мгновенно почувствовал другую потребность и, подчиняясь инстинкту, попятился и, сунув оставшуюся от вилка часть в карман пальто, устремился к сеням. По пути поскользнулся, упал и по неровному полу скатился в какую-то чёрную дыру. И если бы не среагировал и не расставил локти, то, наверное, свернул бы себе шею. Больно врезавшись локтями в края открытого погреба, Петька простонал и, посмотрев в черноту под повисшими ногами, ощутил себя висящим над бездной. С немалым усилием выбравшись из погреба, Петька мельком взглянул на сгрудившиеся в углу комнаты, у погреба, стеклянные осколки. И от этого угла до середины комнаты просматривался заледеневший кусок пола. Локти болели, но то, что влекло Петьку в сени, явно пересиливало. Выйдя из туалета, Петька машинально толкнул входную дверь. Дверь не открылась. Она тоже выглядела заиндевелой и была скользкой. И тут Петька отчётливо вспомнил все слова о. Николая из видения. Он метнулся на кухню. На плите стояло ведро с замёрзшей водой. Одна из конфорок, видимо, была залита и заледенела. На какой-то тумбе, рядом с плитой, парень разглядел мешок с рассыпавшимися сухарями. Сухари валялись и на полу и хрустели под ботинками. Ткнувшись ботинком во что-то твёрдое и посмотрев туда, Петька увидел расколотую трёхлитровую банку с замёрзшим рассолом от огурцов. И всё увиденное вдруг показалось Петьке таким знакомым. Но даже думать об этом становилось невыносимо. Холод внезапно накатил с новой силой, и Петька, инстинктивно пошарив по тумбе онемевшей ладонью, нащупал спички и попытался зажечь газ. Спички то не зажигались, а то, зажегшись, сразу же гасли. Справившись с задачей, с великим облегчением невольный затворник убедился в том, что и плита ещё работает, и газ никуда не пропал. Зажегши газ, оторвал от заледеневшей конфорки ведро со льдом и переставил на горящую. Руки прилипали к железной ручке, но Петька справился и с этим. И, пританцовывая, принялся ждать, когда растопится лёд и нагреется вода в ведре. Тут же, достав из кармана сырые остатки капусты, и напихав в рот сухарей, давясь, начал грызть их во рту и, в нетерпении глотая, царапал уже горло. Пораненные прежде губы обжигало морозным воздухом, но вкус крови отрезвлял и придавал уверенности.
Когда вода вскипела и в кухоньке немного прогрелся воздух, Петька уже кемарил на полу, прижавшись к тумбе и ногами упёршись в противоположную стену. С трудом заставив себя подняться и отойти от тёплой плиты, он пробежался до комнатки с лежанкой и перетащил оттуда все одеяла на кухню. Затем, чувствуя, что силы опять уходят, с крайней неохотой выключил газ, нащупал на тумбе какую-то посудину, зачерпнул ею кипятка из ведра, осторожно, насколько позволяли угасающие силы и затуманивающееся сознание, привалился к тумбе, окутался в одеяла и начал прихлёбывать горячую воду, обжигая пораненные горло и губы. Погружаясь в сон, он вспомнил вдруг про исчезнувший кашель. Но, вспомнив, закашлялся было, но сразу же без труда сумел подавить приступ. Едва допив воду, зажал тёплую миску между ног, и вскоре уснул.

***

В следующий раз Петька проснулся от какого-то звука. Обратив внимание на то, что вода в ведре снова замёрзла, он, впрочем, почувствовал, что холод в помещении уже не казался таким же пронизывающим, как когда-то. Нехотя выбравшись из-под одеял, Петька не без труда поднялся и приготовился было разжечь плиту, но, вновь услышав усиливающийся звук в сенях, замер и стал прислушиваться. Поняв же, что снаружи кто-то взламывает дверь, и даже не успев испугаться, он схватил одеяла и побросал их в погреб. Затем осторожно слез в тёмный погреб. Едва дверца погреба захлопнулась, открылась входная дверь, и Петька услышал, что в неё не вошли, а буквально протиснулись какие-то люди. Послышалась ругань. Сразу же кто-то прошёл в комнату. И лишь зажёгся свет, как этот кто-то, по-видимому, рухнул, похоже, поскользнувшись на некогда замёрзшей на этом месте луже. Поднявшись, упавший принялся ругаться. По неприятному, высокому, визгливому голосу Петька узнал лейтенанта Николая. Другим, вошедшим следом, оказался амбал Ваня. Его Петька тоже узнал по голосу.

По ходу дела, наверху завязался разговор.

– Да нет здесь никого... – пропищал лейтенант. – Кто сюда полезет в такую стынь?

– Похоже, ты прав, – ответил Ваня.

Он озадаченно осмотрелся. Заглянул в маленькую комнатку, помедлил там. Вернулся в кухню, всё там внимательно осмотрел. Потопал носком ботинка по погребу.

– Здесь кто-то был, – продолжал задумчиво говорить Ваня. – И совсем недавно.

– А как же ушёл? – недоверчиво взвизгнул Николай. – Что? Вышел и запер за собой дверь на замок?

– А как ты вошёл? – прозвучал вопрос без ответа. – Слушай, мент!

Амбал наклонился над сидящим на стуле лейтенантом:

– А может он, всё-таки – в монастырьке этом... Ты хорошо там всё пронюхал?

– Нет его там!.. Точно! – убеждённо частил лейтенант. – Да и вообще там всё поменялось. Новый настоятель мужик тёмный. К нему не знаешь, с какой стороны подступиться. Да и никого почти не осталось там, кто помнит этого Туманова. Был Фёдор... Ну – Федька, певчий, кажись. Так женился и уехал в N-ск. Василий ещё... Так он и вовсе бешеный стал. Огрызается. Заездили его там. Мардарий?.. Хм! Так ты – сам знаешь. Он трезвый ничего не помнит. Опять в святоши заделался. Не отходит ни на шаг от нового начальства монастырского...

– Вот... – выругался Ваня, – прохиндей... Да, профура ещё тот!

– Да, – согласился Николай.

– Ладно, займусь им позже... – пробурчал под нос Ваня. – Пусть пока... хм... спасается... Слушай-ка...

– Что?

– Надо бы в погреб слазить, посмотреть там, – задумчиво промолвил Ваня.

– Ну, это как ты сам пожелаешь, – ехидненько усмехнулся Николай. – Я лично не полезу...

У Петьки похолодело внутри от страха. Да и сильно вдруг захотелось в туалет. Настолько нестерпимо, что оставаться в неподвижности было всё невыносимей. Тут он впервые почувствовал неприятные ощущения в промежности. Брюки и нижнее бельё под ними задубели и сковали всё внутри настолько, что открывшиеся боль и зуд мучили теперь сильнее естественных позывов. И ещё он впервые ощутил – запах. От всей Петькиной одежды невыносимо несло какой-то гнилостной вонью, похожей на ту, что раздаётся обычно из открытой канализации. Петька догадался, что эта вонь и переживаемые им теперь ощущения вызваны тем, что он, по-видимому, неоднократно, за всё это неопределённое время, пока находился в отключке, ходил под себя, причём, не только по-маленькому. И Петька догадывался, что за причина побуждала сурового гостя наведаться в погреб.

– Чуешь запах? – спросил Ваня.

– Ну и что? – продолжал отнекиваться «мент». – Если здесь побывал этот Петька, то, наверное, не он только один... Но... Слушай, Ваня! Кто сейчас будет сидеть в погребе в такую стужу... Да и...

– Слушай, – перебил Николая Ваня. – А про Николу ничего не слышал?

Петька напрягся. Тут он почувствовал, как обмочился. Приятная тёплая струя растопила давивший на промежность ком, и Петьке от этого стало легче. Но он постарался сейчас не зацикливаться на столь неприятном обстоятельстве. Он весь превратился в уши.

– В конце осени, – серьёзно, с напряжением в голосе, ответил Николай, – приходил в отделение, просил за своего протеже. После – не видел его совсем... Да я думал, что он у тебя...

– Да... Да!.. Приходил, – нервно заговорил Ваня.

Затем усмехнулся и продолжил:

– Сказал мне тогда: «Пришёл в твою орду, чтобы бить челом»... Хм!.. Да! Так и сказал... Да пьяный я был тогда...

Ваня передёрнулся и виновато закончил:

– Обидел я его тогда, вот что. Но отпустил... Из «своей орды». Ушёл он тогда и пропал бесследно...

– Так ты, – Николай недоверчиво усмехнулся. – не при делах, что ли?

– Говорю тебе – не знаю, где он... За тем и тебя расспрашиваю...

– А я знаю?! – недовольно воскликнул лейтенант. – Где-то в Пензенской губернии у него родня какая-то... Может, к ним подался?..

– Родня? – переспросил Ваня.

– Да! – всё тем же тоном пояснял Николай. – Приезжали как-то... к нему сюда... Тётка какая-то... Да – дочка её, что ли... Не знаю!

При слове «дочка» голос у лейтенанта дрогнул. Дальше, виноватым тоном, Николай принялся что-то мямлить невразумительное.

– Ладно! – Ваня засобирался. – Ты – это... Приберись-ка тут... Замок на место приделай...

– Вот ещё! – возмутился лейтенант. – Я лучше дверь опечатаю...

– Как хочешь, – деловито ответил Ваня. – Но дверь всё равно почини... Гвоздь хотя бы прибей на место.

– Ладно! Сейчас смотаюсь за печатью и сделаю, – нехотя ответил Николай.

– Давай! – буркнул Ваня, выходя. – Бывай! Если что пронюхаешь, сообщи... Я тебя прошу... За мной не заржавеет, если что… Понял?

– Да понял!

Лейтенант вышел следом за Ваней, не погасив за собой свет и даже не прикрыв входную дверь.

***

А Петька почувствовал, что снова теряет сознание. И чтобы пошевельнуться, уже не было сил. В глазах стало больно жечь. Петька понял, что это от голода. Напрягшись, он начал шарить в темноте руками. Нащупав банку с пластмассовой крышкой, схватил её из последних сил и прижал к себе. Вцепившись в крышку зубами, с трудом сумел открыть. Жадно припав к горлышку банки, принялся пить из неё солёную холодную жидкость. Внезапно почувствовав спазм в желудке, отбросил банку и, закашлявшись, стал корчиться от сильной боли. Потом, задыхаясь, рванулся всем телом, задрал голову кверху, и последнее, что он увидел, прежде чем отключиться, это был маленький лучик, проникавший из комнаты в щёлочку погреба.
Очнувшись, казалось, вскоре, Петька вдруг ощутил лёгкость в теле. Боль прошла, и голод перестал мучить. Воспользовавшись этим состоянием, он поднялся с одеял и шагнул на лестницу. Едва упёршись головой в дверцу погреба, ощутил, как она легко поддалась и сама открылась. Погреб мгновенно осветился светом из комнаты. Свет этот ослепил Петьку, и от этого, выбравшись из погреба, парень снова чуть не лишился чувств. Однако, он почувствовал, что ему кто-то помогает приподняться. Чьи-то руки подхватили его под подмышки и бережно, но уверенно оттащили от погреба. Тело проскользило по ледяной дорожке и упало на пол. Через минуту Петька открыл глаза и увидел, что свет в комнате похож на мутную воду розово-оранжевого цвета. И эта «вода» клубится дымом вокруг Петьки. Снова откуда-то возникли чьи-то руки. Они были какие-то прозрачные, и показались Петьке большими красивыми рыбами, плавающими в этой розовато-мутной воде. У Петьки закружилась голова, и его стошнило. Он вновь потерял сознание.

Снова придя с сознание, он продолжал чувствовать лёгкость в теле. Он без особого труда поднялся и оказался в самом центре какого-то аквариума с клубящимся дымом света, похожего на воду. Вглядываясь в этот странный дым, он разглядел невдалеке от себя силуэт человека. Петька сразу догадался, что это за человек. Петька обрадовался. Да, это непременно должен быть он, о. Никола. Петька торжествовал. Внутреннее чутьё не обмануло его.

– Вы пришли? – услышал Петька свой голос.

Туман рассеялся и парень увидел отца Николая, стоявшего перед столом спиной к Петьке. Отец Николай был в белом подряснике.

– Подойди, Петя, – слышал Петька в голове своей приятный знакомый голос. – Сейчас мы с тобой будем молиться. Ты замёрз. Я научу тебя тому, как ты будешь греться, когда меня не будет рядом.

– Молиться? – оглушал Петьку уже его собственный голос. – Отец Никола! Я – молился... Молился! Молился... Всё время молился... Господи Иисусе Христе, помилуй мя!

Петька попытался отыскать в одежде листочек со словами молитвы, но не смог найти.

Отец Николай, не поворачиваясь к молодому человеку лицом, поднял над головой какую-то книгу красного цвета:

– Это Канонник, – приятно разливался по Петькиному телу, ставшему лёгким и невесомым, спокойный мелодичный уверенный голос. – Запомни! Пятьсот восемьдесят шестая страница... Это – Оптинское келейное правило.

Книга исчезла, и отец Николай поклонился до пола, встав на колени и произнеся знакомые Петьке слова. Они всё так же звучали у Петьки в голове:

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго...

– Господи Иисусе Христе, помилуй мя... Мя! Мя! Иисусе Христе, помилуй – мя! – пытался Петька исправить показавшиеся ему неточными слова, произносимые отцом Николаем.

– Повторяй за мной, – пропело в голове у Петьки. – Поклон – молитва, молитва – поклон. Сто раз. Повторяй!

Петька упал на колени и произнёс:

– Господи Иисусе Христе...

Тут он запнулся.

– Сыне Божий, – раздалось в его голове голосом о. Николая, – помилуй мя, грешнаго.

– Помилуй мя, – вторило Петькиным неуверенным голосом.

Впрочем, Петька быстро смирился и продолжал повторять, как придётся – то так, как произносил отец Николай, то так, как привык произносить Петька. Но Петьке всё хотелось спросить у отца Николы, как же правильней произносить.

Когда Петька согрелся от поклонов, что даже и пот прошиб, он почувствовал сильную усталость. И, в очередной раз, опустившись на колени, он помедлил, чтобы подняться. И услышал в своей голове последние слова ставшего вдруг растворяться в розовом воздухе исчезающего отца Николая:

– А сухари эти велел насушить наш первый настоятель... Старец... старец... Наставлял, что надобно сушить с молитвой... С молитвой... Что будет, дескать, война, и враг захочет заморить голодом всех православных... Православных... Потом отец Илия отдал их мне, за ненадобностью... С молитвой... С молитвой.

Отец Николай исчез, а Петька вдруг почувствовал острый приступ боли во всём теле. Ему стало невыносимо тоскливо. Он упал и, больно ударившись, на миг отключился, но тотчас же очнулся и зажмурился от резкого света, ударившего по глазам.

***

Петька полулежал на полу, наполовину выбравшись из погреба. Ноги его стояли на лесенке, внутри погреба. Отвыкшим от света глазам было больно смотреть. Выкарабкавшись из погреба, Петька с трудом поднялся. Первым его желанием было выключить свет, но он вовремя опомнился. Он вспомнил о невольно подслушанном им разговоре бандита с милиционером. Последний должен вернуться с минуты на минуту, чтобы опечатать дверь. Это Петька отчётливо запомнил из услышанного разговора. Было зябко. Петька содрогался от ставшего почти постоянным в его положении озноба. Но он понимал, что и газ зажигать нельзя. Вернутся преследователи и непременно учуют. Вообще, ничего теперь нельзя менять в обстановке, пока не вернётся офицер, не опечатает дверь и, наконец, не потушит этот невыносимый свет.

Почуяв ветерок из сеней, Петька выглянул из комнаты. Увидев приоткрытую входную дверь, решил выйти наружу. Осторожно выглянув из-за входной двери, шагнул на улицу и тут же провалился в сугроб. Теперь стало понятно, почему дверь не заперли сразу. Чтобы она закрылась, надо сначала вычистить снег с порога. Но это пока тоже – не Петькино дело. На улице у парня закружилась голова. И он поспешил вернуться в дом. Петька был уверен, что остался незамеченным, так как на улице уже стемнело.

Снова пройдя в комнату, Петька впервые за время своего невольного затворничества, осмотрелся. Вдруг он увидел на диване какое-то скомканное белое платье. Петька взял его в руки и встряхнул. Вещь была необычайно запылена и, к тому же, сырая, да ещё и заплесневела. Петька догадывался, что это платье, наверное, и есть то самое, что монахи и священники называют подрясниками. Тут Петьку внезапно осенило. Он вдруг припомнил что-то. Что-то похожее на сон. Вернув подрясник на диван, он машинально дёрнулся к столу. На столе он не обнаружил чего-то важного. И хоть это было во сне, но Петька вдруг отчётливо вспомнил, что это непременно должно лежать на столе. Петька дрожал от холода, но беспокойство, овладевшее им, было сильнее холода. Он принялся то успокаивать себя, то снова в нетерпении озираться по сторонам. Холод напирал, и Петьке становилось всё тревожней от мысли, что если он не найдёт этого важного, пусть и из сна, то холод непременно победит. И Петьке было страшно ещё оттого, что он уже не знал, как ему дальше справляться с холодом. Газ зажигать нельзя. Дверь не закрывается. Одежда сырая. Всё вокруг промёрзло. И ещё этот всеобъемлющий, давящий запах.

И тут его взгляд нечаянно упал на книжную полку в углу под иконами. Сверху выглядывала книга, которая невольно притягивала Петькин взгляд. Он подошёл к полке и взял книгу. Сердце вырывалось из его груди. Озноб бил всё сильнее. Книга была красного цвета. А её название взорвалось в голове Петьки шквалом мыслей.

«КАНОННИК», – прочитал Петька непонятное слово на обложке.

Стуча зубами от холода, Петька дрожащими онемевшими руками раскрыл книгу. В конце её была закладка. Положив книгу на стол, открытой на странице, на которой обнаружилась закладка, парень повертел в руках сложенный бумажный листок, коим и была заложена страница. И этот листок оказался письмом. Негнущимися пальцами Петька развернул листок и прочёл.

«Дорогой Петенька!

Этот путь – твой. И мне не по силам разделить его с тобой. У меня свой путь. А для твоего я уже стар и болен. И грешен – грешен, что говорить!
Тебя ищут. Поживи пока у меня. Печку не разжигай. Грейся газом. Береги воду, расходуй её понемногу. В погребе огурцы. Они у меня знатные. Капуста там есть, найдёшь. Сухари на кухне, ешь. Их мне отец Илия принёс. Прежний настоятель заставлял братию сушить сухари, на случай войны. Вот и принёс мне, за ненадобностью. Из дома не выходи, и свет не зажигай, чтобы не засекли.
Не забывай про молитву, которую я тебе написал. Помни, что без неё не выживешь.
В этой книге, на 586 странице найдёшь правило. Прочитай и постарайся понять. Это Оптинское келейное монашеское правило. Не обращай пока внимание на эти непонятные для тебя слова. Запомни следующее. Делай земные поклоны, как там написано. Во время поклонов произноси вслух или шёпотом молитвы, что там напечатаны. По сто раз – пять раз. Всего – пятьсот. Выучи это правило. Оно тебе не раз жизнь спасёт. Согреет, когда будешь замерзать. Поднимет настроение в минуты уныния и скорби. Запомни! Доверься мне, старику. Это всегда помогает.

Может, когда и свидимся.

Да! Когда всё будет позади, то соберись с силами и отправляйся в Оптину пустынь. Если надо идти, то лучше знать, куда. Сходи сначала – туда. Там узнаешь, куда идти дальше.

Прощай! Молюсь за тебя.

Свящ. Николай.»

Прочитав письмо, Петька поспешил исполнить наставление отца Николы. Порывшись в карманах пальто, достал листок, но тот уже отсырел настолько, что слов не разобрать. Но те слова Петька запомнил наизусть. И из последних сил Петька принялся делать земные поклоны, произнося заученные слова молитвы: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя.» Сколько раз он так повторял, Петька не считал. Он просто боролся с холодом. И знал теперь, как бороться. Молился ли, не ведаем, но знаем, что в тот день он ещё раз выжил.

***

Лейтенант с сержантом заявились лишь на следующий день. Опечатав дверь, прибили её гвоздями к косяку. А выключая свет в комнате, так и не заметили ничего подозрительного.

А Петька отсыпался себе в погребе и ничего не слышал. За прошедшие сутки он положил немало поклонов, досконально изучив порядок совершения так, впрочем, и не ставшего ему понятным правила. Молитву он произносил, как и прежде, точно так, как написано было в истлевшем теперь листочке о. Николая. И ни разу не вспомнив о вопросе, волновавшем его во сне, он понимал все эти малопонятные для него действия лишь как способ преодолеть мучительный холод. А слова молитвы пока никак не отзывались ни в сердце, ни в уме так по-глупому оказавшегося в невыносимых жизненных условиях молодца. Но даже во сне он продолжал теперь произносить эти слова. И странно, чем чаще он их произносил, тем беспокойнее и скучнее становился для него каждый новый день. Теперь его больше мучили не холод и страх. И даже не эта необходимость пребывать в столь неудобных условиях. К нему вернулась прежняя естественная потребность в чистоте. И между ставшими привычными совершениями правила, он пробовал ежедневно прибираться в комнате. Но угнетала вонь, распространявшаяся от его одежды и тела. И однажды он решился на настоящий подвиг. Он нагрел воды и помылся. То есть, пожертвовав одним из одеял, окунал его в баки с горячей водой и несколько раз обтёр им своё тело. Затем из других двух одеял смастерил себе временную одежду, а нижнее бельё, брюки, рубашку и даже пиджак поочерёдно прокипятил на газу в тех же баках. На это ушли почти все запасы воды. А для того, чтобы высушить на газу одежду, потребовался не один день. Согревался он теперь тем, что почти непрестанно пил горячую воду, и, не отходя от газовой плиты, дышал горячим паром. А иногда, чтобы спокойно отоспаться, он, не выключая газ, укладывался на одеяла, расстеленные в кухне в обнимку с остывающими вёдрами с кипятком. И как-то, видимо в самый разгар никольских морозов, и, пожалуй, чуть ли не в канун Николиного дня, то есть праздника в честь святителя Николая Чудотворца, Петька в изнеможении забылся сном, и ему снова приснился отец Николай.

– Приходи на праздник, – всего-то и сказал, и испарился.

Проснувшись, Петька обнаружил, что газ не горит. И как не пытался обескураженный этим затворник разжечь плиту, у него ничего не получилось. Поняв же, что газа больше не будет, и что его, скорей всего, отрубили, а значит скоро, вероятно, заявятся непрошеные гости, Петька, конечно, призадумался. Но долго думать возможности не представилось. Холод мигом сковал и тело, и одежду, и мысли. И как утопающий за соломинку, парень вновь ухватился за оставленное было и поднадоевшее уже правило. И вдруг ощутил необычайное тепло во всём теле. Одежда сначала намокла от пота, но вскоре внезапно не только высохла, но даже и вовсе стала горячей. Нагрелось и тело, и ощущалось такое приятное и непрекращающееся тепло, растекающееся от кончиков ног до макушки. Петька пощупал свои волосы и бороду. Они тоже казались горячими. И что странно, Петька совсем не испугался. Он не чувствовал, как раньше, подступающей болезни. А наоборот, настроение было приподнятое и, более того, смешливое. Внутри воцарились спокойствие и уверенность. И, не отдавая отчёта дальнейшим своим действиям, а подчиняясь какому-то манящему зову, он скинул с себя давно уже ставшие неудобными и не просыхающие ботинки, носки и мокрое пальто. Скинул также и пиджак. И словно вспомнив о чём-то, устремился в комнату, схватил валяющийся на диване белый подрясник и, кое как надев его, босиком побежал к входной двери. Толкнув же её плечом, и сорвав с прибитых гвоздей, выбежал на улицу. Пробежавшись по сугробам, почувствовал, что и снег тоже как будто горячий. На душе у Петьки было необычайно весело. И вприпрыжку он помчался по направлению к монастырю. Прибежав к церкви, вошёл в переполненный народом храм и притаился в притворе. В церкви шла праздничная служба. Литургия уже закончилась, и в центре храма служили молебен святителю. Богослужение возглавлял игумен. Лицо у предстоятеля было строго и нахмурено. Справа от игумена с подобострастным видом стоял и переваливался с ноги на ногу о. Мардарий. Лицо у него также выглядело непривычно строгим. И казалось, что он старается всем видом своим подражать игумену. С обеих сторон от игумена стояли другие священники. А сбоку от настоятеля стоял ещё и о. Силуан в облачении, по-видимому, дьяконском. Петьке оставалось только догадываться, что это дьяконское облачение, так как он прежде и не видывал такого красивого облачения.

Петьке было радостно от всего, что он видел. В мыслях не прекращались звучать слова молитвы. А ноги – то устремляли Петьку творить и творить непрестанно поклоны, то увлекали вдруг бежать куда-то вприпрыжку. Хотелось подбежать к каждому встречному, чтобы обнять его и поделиться с ним своей радостью. Вдруг Петька поймал на себе взгляд о. Мардария. Взгляд был настолько суровым, что, невольно подчинившись этому взгляду, с лица Петьки вмиг сошла блаженная улыбка. А о. Мардарий плавно отделился от сиятельной фигуры настоятеля и словно подплыл к какому-то необычайно худощавому молодому человеку, одетому во что-то похожее на облачение о. Силуана. Петька не сразу узнал в худом юноше Василия. О. Мардарий что-то шепнул Василию, и Василий оглянулся на Петьку. Попытавшись улыбнуться старому знакомому, Петька, впрочем, почувствовал, что не может сделать это так же открыто, как за несколько мгновений до того. Хотя и искренняя, но не вполне удавшаяся ему улыбка внезапно остыла, едва вспыхнув, лишь встретила взгляд, который устремил на Петьку послушник. Взгляд этот оказался желчным и потухшим, и от него веяло таким холодом, что не только Петькина радость, но и тело его стало вдруг остывать от этого взгляда. А послушник, тем временем, недовольно отпрянув от о. Мардария, нехотя развернулся и медленно, какой-то тяжёлой поступью направился к Петьке. Подойдя же вплотную к старому знакомому и никак не поприветствовав Петьку, он тщедушным своим телом, однако довольно жёстко оттиснул Петьку из занятого им уголка и, не говоря ни слова, вытиснул его из притвора на улицу, дав понять этим, что все Петькины попытки вернуться в храм, будут встречены тем же. Петька же, как оплёванный, остался стоять босиком полураздетый на скользких каменных плитах паперти. И хоть настроение у него и поменялось, но внутри ещё оставалось спокойствие. И тело покуда сохраняло своё сверхъестественное тепло. Но, как ведро, снятое с газовой плиты, оно постепенно начинало остывать. Особенно, когда Петька вдруг подумал о зловонном запахе, что только что он ощутил исходящим от Василия. Когда же вспомнил о столь несвойственном, казалось бы, о. Мардарию нынешнем его облике, то внутри у Петьки возникло и беспокойство. А с ним появилась и первая судорога в теле. И свет, и тепло внутри Петьки стремительно стали затухать. И тело уже не на шутку принялось содрогаться. Но он продолжал стоять, подчиняясь ещё не ушедшему окончательно зову.

Вскоре, после того, как разошлись все люди из храма, Петьку позвали:

– Молодой человек! Войдите, пожалуйста, в храм... Что вы там стоите так?!. Замёрзнете ведь.

Петька почему-то догадался, что священник, пригласивший вдруг его войти, был никто иной, как отец Илия, о котором упоминал в своём письме отец Николай.

Петька вошёл в храм, и на время к нему вернулись прежние спокойствие и уверенность. И тело как будто перестало содрогаться.

– Вы отец Илия? – не сдержавшись, спросил Петька.

– Да, – совсем не удивившись, ответил священник.

– Мне отец Никола о вас рассказывал.

– Да?.. Хм!.. Интересно, – несколько смутившись, ответил о. Илия.

Впрочем, довольно сухо переговорив со странным бородатым босоногим молодцем, батюшка, выяснив, что о. Николай обучает его молиться, спросил без особого энтузиазма.

– И как же ты молишься?

– Господи Иисусе Христе, помилуй мя! – ответил Петька.

– Хм, – усмехнулся священник. – Знаешь? Это, наверное, не совсем правильно...

– Что? – спросил Петька.

Отца Илию окликнули.

– Подожди, – рассеянно обратился к Петьке о. Илия и пошёл по направлению к алтарю.

Но Петька уже не в силах был ждать. Холод вернулся с прежней сокрушительной силой и мигом сковал Петькино тело. Петька вышел из храма и, что есть сил, побежал обратно в своё пристанище. Прибежав в дом о. Николы, хлопнул дверью так, что все гвозди вошли в свои отверстия. Петька машинально прошёл на кухню и, извлекши из спичечного коробка последнюю спичку, попытался зажечь газ, позабыв об утренней неприятности. Но газ зажёгся по-прежнему. И тут только Петька и вспомнил про то, что так напугало его утром. Никто, оказывается, газ не отрубал. И непрошеных гостей, стало быть, не следует опасаться. Но, согревшись, Петька обнаружил, что на ногах и на лице у него появились волдыри. Переодевшись же в свою одежду, парень ещё ощутил и нестерпимое жжение во всём теле. А обуться и вовсе не смог себя заставить. Грубая обувь и задубевшие носки напрочь отторгались саднящими от боли и мокнущими, зудящими от волдырей ногами. И даже холодное, но всё-таки мягкое одеяло под ногами причиняло им немалое раздражение. Петька уселся на табуретку перед газовой плитой и, согреваясь, обдумывал происшедшее с ним за прошедший день.

***

Новая болезнь прогрессировала. Тело под Петькиной одеждой одновременно зудело, мокло, горело, и от этого приступы озноба принимались всё чаще. Температура стремительно повышалась, и Петькино сознание уже приготовилось предательски подчиниться в который раз с неумолимой привычностью отдавшемуся во власть очередной болезни телу. Мысли затуманивались, но Петька продолжал неподвижно сидеть, боясь пошевельнуться и тем вызвать какие-то новые неприятные ощущения. Однако, из-за озноба не получалось сохранять полную неподвижность, и от этого ощущения в теле усиливались. А любая попытка почесать зудящии места оканчивалась продолжительным ознобом. Но всё равно, нестерпимый зуд вынуждал к таким попыткам. И как окопавшийся под обстрелом пехотинец обречённо понуждает себя на следующую вылазку, безвольно мирясь с неизбежным, так и Петька, не в силах сдерживать инстинктивных позывов, всякий раз невольно оказывался под обстрелом мучительных ощущений. Эти повторяющиеся ощущения рождали ужас в пленённом болезнью сознании. И от этого бесконтрольного страха не избавляли туманящиеся мысли. Свободные от одежды и обуви лицо, ступни ног и кисти рук не чесались, но пылали. И в пылающем же мозге больного отчаянно и безнадёжно отмирали последние осознанные безмолвные крики. Это были крики о помощи. Это были мысли о больнице.

И в этом состоянии последний раз Петьке приснился отец Никола, которого, впрочем, он не видел, а слышал лишь голос:

– Просить о прощении... Тогда легче и самому прощать. Если не прощать, то гореть... Гореть, как горит сейчас твоё тело... Просить не для тела только. Для тела всегда достаточно и того, что есть. Но и не только просить... Не только просить! – голос отца Николы был взволнован.

Петька проснулся на полу. И хоть было уже утро, ему показалось, что он и вовсе не спал, а то, что услышал, были всего лишь его собственные мысли. Проснувшиеся и прояснившиеся мысли. И что не утренний свет, а свет его пробудившихся мыслей осветил вдруг и комнатку, и кухоньку, и светил, и согревал сильнее и ярче обеих горевших на плите конфорок.

Так проболел Петька до нового года. Почти не выходя из кухоньки, не отползая от плиты, но и не слишком обращая внимание на раскалённое, казалось, докрасна своё тело. Так – болел, пылал и мыслил. И, может, даже понимая, что умирает, он опасался лишь того, чтобы не отстать, не потерять всех нитей этих одолевавших его мыслей. И всем, пусть умиравшим, или уже умершим, существом своим он бежал за ними, чтоб не упустить, не потерять следов. И он кричал всей немощью сознания, претыкавшегося о тупую глупую боль, поминутно напоминавшую о себе, безмолвно вопил одну и ту же фразу: «Помилуй... мя! Помилуй... мя! Помилуй... мя!» И, наконец, он неожиданно отчётливо выдохнул вслух последнее, едва уловимое слово.
– Грешного...
И понял вдруг. И успокоился. Он – не отстал.

***
До нового года Петька ел только капусту. Ему больше ничего не хотелось, кроме капусты. И во всё это время, после Николиного дня, он почти постоянно жевал эту капусту, подолгу разжёвывая и порой так и засыпая с набитым капустной жижей ртом, не в силах подчас и проглотить. Газ не тушил, и погреб уже не закрывал. В минуты редких передвижений по дому, в туалет, либо в погреб за капустой, он приучился определять местонахождение погреба даже в абсолютной темноте. За несколько дней домик прогрелся достаточно, чтобы в погребе ничего не помёрзло.
А в новогоднюю ночь в домик заявились ещё одни посетители.

От болезни и от того, что Петька мало ел в минувшие месяцы, тело его настолько исхудало, что пиджак висел на нём, как на пугале. Лицо, голые ноги и кисти рук покрылись подсыхающими струпьями. И лицо от этого приняло не столько ужасающий, сколько карикатурный вид. Прямо как из школьных учебников по литературе, в которых напечатаны карандашные рисунки классиков, некогда изображавших на собственных рукописях, то ли от скуки, то ли в порыве вдохновения, силуэты своих героев. Лицо оказалось каким-то усечённым, словно с одной из его половин причудливо срезали часть, и на место утраченной части аккуратно натянули кожу. И эта карикатура являла собой совсем не какого-то уродливого и смешного человечка. Лицо не походило на морду уродца, а скорей в нём угадывался лик. И невидимый художник провёл по этому лику заметную трагическую черту, наделив его ещё и пронзительным взглядом ставших огромными асимметричных глаз. И эта асимметрия не отталкивала, а скорей притягивала. А в кривоватости губ, проглядывавшейся в густой поросли, угадывалась усмешка, но усмешка не только не могущая возмутить, а пожалуй что вызвать сочувствие у наблюдавшего за этим ликом. Да и длинные чёрные борода и волосы, хоть и спутанные, и свалявшиеся, довольно-таки живописно и выразительно обрамляли это худое, бледное, испещрённое струпьями, похожими на морщины, лицо.

И именно таким предстал тогда Петька в новогоднюю ночь перед какими-то не на шутку разгулявшимися ребятами, сначала долго оравшими около домика отца Николая, потом швырявшими чем-то в дверь и в уцелевшее оконце и наконец отдёрнувшими от косяков прибитую к ним гвоздями входную дверцу. Распахнув же дверь настежь, не ожидавшие никого увидеть в заброшенном, казалось, доме, опешившие ребята, по-видимому, испугались. И, бросив в представившегося им, вероятно, призраком первое, что попалось им под руки, они молниеносно умчались прочь. Брошенное оказалось какой-то бутылкой, которая, булькнув содержимым, угодила прямёхонько в открытый погреб. Петька захлопнул дверь и вернулся на кухню. Он был спокоен. И ему было всё равно теперь, что, возможно, в ближайшее время посетителей станет больше.

***

А инородным предметом, столь незатейливо и стихийно очутившимся вдруг в Петькином погребе, оказалась початая бутылка Пшеничной водки, которой и пытался было поначалу Петька смазывать свои волдыри, да запах эликсира показался ещё более угнетающим, чем запах собственной протухшей одежды. И, немного помедлив, при этом отчаянно задумавшись, Петька всё же швырнул бутыль обратно в погреб. Впрочем, проволочка с этим оставила в его душе недобрый след. Ведь не на шутку подумалось Петьке тогда, что не лучше ли было бы ему, заткнув нос, осушить бутыль до дна и, махнув рукой на всю эту происходящую с ним непонятную кутерьму, воткнуть опаршивевшие ноги в ставшие ненавистными ботинки и шагнуть за порог, чтобы поставить последнюю, и уж конечно наиболее разумную и гораздо больше подходящую его положению – последнюю точку своего нелепого бытия.

Но мысли были прерваны послышавшимися за дверью звуками. Петька явно услышал раздававшиеся из-за входной двери звуки пробиравшихся сквозь сугробы приближающихся к домику шагов. Потом вмиг всё замолкло. Петька подкрался к двери и прислушался. Вдруг дверь стремительно распахнулась, и резким ударом в грудь Петьку отбросило, словно взрывной волной. Петька упал. А на пороге возникла огромная фигура амбала Вани.
Нежданный гость качнулся и шагнул в сени. Повернулся, захлопнул за собой дверь и неровной, но уверенной тяжёлой поступью пошёл прямо на Петьку.Петька едва успел увернуться, чтобы не оказаться под ножищей гиганта. Ваня прошёл в комнату, пошарив рукой по стене, нащупал выключатель, и в комнате зажёгся свет.

– Значит, жив ещё... хм, странник, – ухмыльнулся Ваня, рухнув на стул рядом со столом.

Помолчав, поманил бородатого молодца своей ручищей и властно произнёс:

– Подойди.

Петька поднялся, подошёл и поморщился, то ли от яркого света, то ли от запаха винного перегара, распространявшегося от пришельца.

– Погоди! – Ваня бесцеремонно ощупал Петькину одежду. – Где твой паспорт?

Петька стоял и молчал.

– Ну?! Где?! Говори, когда спрашивают! – прогрохотал Ваня голосом с угрожающей интонацией.

– Не знаю, – хрипло ответил молодец, – кажется, потерял.

– Фу! Как же от тебя несёт! – пьяный амбал грубо отшвырнул парня от себя.

Петька, как пушинка, отлетел к дивану. Поднявшись, с трудом вскарабкался на диван и привалился к задней спинке.

– Знаю, – с хрипом выдохнул мужик. – Уже тогда не было... Я ведь тогда всё поле то по сантиметру исследовал... Ну и – дурак!

Ваня достал из-за пазухи бутылку, отвернул крышку с горлышка и отхлебнул.

– А я ведь тогда, – продолжил, – спас тебе жизнь... Знаешь, аль нет?

– Знаю, – кивнул парень.

– То-то! – мотнул Ваня головой, и с головы его покатилась кожаная, подбитая мехом фуражка. – И не раз... Ну, это – ладно... Так что ты, получается, мой должник теперь... А?

Петька молчал и смотрел исподлобья. Через минуту молчания, Ваня заговорил снова:

– А я ведь тебя тогда сразу почуял... Когда ты в погребе-то сидел... И как обоссался... Ха-а-а...

– Тьфу, – вновь отхлебнув, сплюнул.

– Не, думаю, – продолжил, помолчав, – ну, раз так, то пусть себе посидит... Хм-м-м... Подумает... Ладно... Не!.. Хотел, конечно, вернуться опосля... Жалко стало... Дай, думаю, придушу его там – отмучается.

Петька – ни слова.

– Потом, – Ваня, посмеиваясь, продолжал, – зло стало разбирать... Не!.. Чё руки-то марать – сам окочурится!.. Ха-а-а... Интересно даже стало, сколько продержится... Приходил, конечно, поглядывал... Да!.. Видал в окошко, как ты мылся... Во, умора, ё... Позабавил ты меня, Божий человек!.. Как – молился-то... У-ух!.. Ладно, думаю, чёрт с ним... А однажды – ввалился со злости... Всё, думаю, замочу его щас! А ты-и – спишь... хм... без задних ног... Да сладко так, как младенец... Да... А – чё ты сюда вообще завалился?.. Ну, чё забыл-то здесь?.. Почему сюда пришёл?.. У тебя же дом есть.

– Отец Никола... – нарушил молчание Петька.

– Что?! – взревел Ваня. – Что – отец Никола?

– Велел...

– Как?.. Что?.. Как это – велел?.. Ты с ним встречался?.. Где?!

– Нет. Он письмо мне написал.

– Письмо?.. Какое письмо?.. Где?.. Покажи!.. Или, скажешь, что тоже потерял?..

– Там, – Петька указал на книжную полку под иконами. – В красной книжке наверху.

Ваня встал со стула, покачиваясь, подошёл к полке и схватил книгу. Развернув, достал вложенный листок и хотел было отшвырнуть книгу, но, увидев славянскую вязь на обложке, бросил книгу на место. Вернулся на стул. Распластав листок на столе, облокотился и принялся читать. Прочитав, повернулся к Петьке.

– Можно мне – взять? – спокойно попросил.

– Просишь? – усмехнувшись, иронично произнёс Петька. – Ты же – хозяин. Здесь ведь – всё твоё.

– Правда!.. Всё моё! – рассеянно огляделся по сторонам Ваня. – Но это...

Ваня потряс листком.

– Это твоё... Ладно! Забирай, – отшвырнул листок на стол. – Вот что…

Амбал подобрал свою кепку, уселся поудобнее на стуле и облокотился одной рукой на стол.

– Никола говорил, что ты молчать умеешь... Это хорошо... Значит, не надо будет тебя и мочить... Ха-а-а!.. Слушай…

Голос грозного гостя стал мягче и доверительней.

– А кто тебя научил так драться?.. Мне тут рассказывали про тебя... Хм! Здорово ты тогда – в обезьяннике...

– Детство было трудное, – ответил Петька.

– Ну-ну, знаю я про твоё детство... А скажи... А про икону там братки n-ские правду болтают?.. Ну, что ты там – из церкви тырнул?

– Нет. Не правда...

– Верю... Ладно... Знаешь!

Ваню начало развозить.

– Не хватает мне – Николы-то... Ты ведь – знаешь... А?.. Где он – знаешь?

– Нет. Не знаю...

– Верю, – снова, мотнув головой, уронил и тут же подобрал кепку «хозяин». – Хм-м-м... И чё я сёня такой доверчивый?!.. Ладно...

Ваня медленно встал и, пошатываясь, побрёл к выходу:

– Бывай... Но!.. Смотри у меня!.. Избу в порядок приведи... Засрал тут всё!.. Печку, что ли, растопил бы... И помыться бы тебе не мешало... Я ещё зайду... Проверю!.. А ты... Может, надо что?.. В больничку там... Может, эскулапа тебе подыскать?

Петька отрицательно помотал головой.

– Ха-а-а!.. А ты ведь не бои-и-шься!.. Правда?.. Или притворяешься?..

– Нет. Не боюсь, – всё так же односложно отвечал Петька.

– Напрасно... Я приду ещё, – сурово бормотал Ваня. – Мне – говорить надо... с кем... Тьфу ты!.. Николы нет, вот что... Ты – ни при чём... Найду... Урою... Бывай!.. Расскажу – тебе... Тебе, значит, всё расскажу... Кого убил... Кого закопал...

Затем злобно и даже как-то зловеще рассмеялся:

– А потом и тебя... Ха-а-а... За-ко-па-а-ю-у!.. Хм-хм-хм-хм...

***

А в тот памятный для Вани день, когда отец Николай заглянул в его логово, вся Ванина «орда» бурно отмечала день рождения пахана. И то, что старик пришёл лишь для того, чтобы «бить челом», и, особенно, то, что, почему-то, отказался от «дружеского» угощения, немало рассердило тогда Ваню. И Ваня, хоть и поговорил, и отпустил, и даже пообещал там чего-то отцу Николе касательно Петьки, но всё же не смог, в минутку лихого угара, простить. Простить то, что этот, казалось бы, всегда всё понимающий старик не смог понять и разглядеть – ни пафоса, ни высоты другой капризной озорной минутки. Такой весёленькой минутки, в которую, – порядком поиздевавшись и позубоскалив над странными просьбами «жалкого расстригишки», как окрестил его Ваня в тот вечер, в пылу стремительно охватившей его забавы, в которую обратил было Ваня тот разговор с отцом Николой, в спонтанно возникшем порыве расправиться со всеми некогда разбередившими нутро беспечного бандита увещаниями «смазливого святоши», – хозяин силился перебороть слепую злость и, снисходительно умоляя подпортившего ему праздник, доказать ему, что хоть он «всем вам» и не друг, но и не враг:

– Я... это – повелитель мух!.. Читал?.. То-то... А я читал... Ну! Выпей же, ст-рик... Выпей за... трж... трж-тсво... Ха-а-а-а!.. Торжество... не торжества всего святого... О!

Повелитель торжествующе поднял палец кверху и несколько секунд тщетно пробовал поймать его своим остекленевшим взглядом.

– Вып-ешь... и-и-и, – продолжал куражиться Ваня, – я-а, мож-быть – п-думаю... и – не прихлопну... хм-м-м-м... тво-во... к-марика.

Отец Николай тогда не выпил. И та минутка возобладала. Вдруг рассвирепевший от праведного гнева Ваня, собрав последние силы, метнулся по следам пинками прогнанного отца Николы и, не слушая никого из лихих собутыльников, уселся за руль. Догнав отца Николая, он выбрался из машины. Его сильно развезло, он поскользнулся, чуть не упал, но устоял на ногах. Отец Николай не оборачиваясь брёл дальше. 

– Эй, поп! Стой! А ну стоять, кому говорю! – заорал Ваня. 

В три прыжка нагнал неучтивого батюшку и, ухватив за волосы, без особых усилий, поволок к машине. Потом затолкал пинками в салон своей пятидверной «Нивы», при этом крепко приложив отца Николая головой, и снова взгромоздился за руль. И куда он тогда направился, что хотел ещё доказать, об этом никто не помнит.

Очнулся Ваня вскоре после того, как разогнавшийся автомобиль, внезапно съехав с трассы на не заасфальтированную обочину и налетев на что-то, подпрыгнул, нырнул в кювет и перевернулся. И прежде чем вновь отключиться, Ваня увидел в нескольких метрах от него валявшегося отца Николая с разбитой головой и без сознания. Проснувшись же утром, хозяин не обнаружил поверженного святоши.

***

А подобрал отца Николая, и тем и спас от неминуемой смерти, лейтенант Николай. Он мчал тогда на «своём козле» – как сам в шутку называл служебный «УАЗ» – в районное отделение. И удачно вышло то, что он ехал один – так, по каким-то своим делам. Была ночь, загородная трасса не освещалась, и только чудом Николай не пролетел мимо. Увидев перевёрнутый автомобиль, он не мог не узнать в нём знакомого – слишком даже знакомого – авто. И едва замедлив ход своего «Уазика», приметливый и осторожный страж порядка хотел было тронуться дальше, но на мельком освещённом светом фар месте происшествия, успел заметить отца Николая. Пришлось остановиться. Николай зажёг фонарь и, выйдя из кабины, осторожно приблизился к перевёрнутой «Ниве». Двигатель у «Нивы» не работал. Прежде чем подойти к отцу Николаю, лейтенант заглянул в кабину Ваниного авто. Ваня лежал в неестественной позе на внутренней обивке верхней части кабины, но по его размеренному храпу не трудно было догадаться, что он всего лишь спит и, к тому же, мертвецки пьян. Всё же убедившись, что Ваня жив и что на нём, похоже, даже ни царапины, офицер подумал об одной детали. Но, услышав стон совсем рядом, поспешил к отцу Николаю. Батюшка очнулся, но оставался в бессознательном состоянии. И лейтенант вдруг понял, что действовать надо безотлагательно и быстро. Он сбегал за аптечкой, перевязал отцу Николаю голову и осторожно перенёс его в свою машину. Тут он вспомнил про – деталь. Вернувшись к «Ниве», постоял в нерешительности. Потом уверенным жестом протянул руку в кабину и, выключив зажигание, выдернул ключ из замка. Затем, вытерев его об одежду, вложил в руку Вани.

Так отец Николай очутился в районной городской больнице города S, в реанимационном отделении. А лейтенант позаботился о том, чтобы никто из Волжских об этом не прознал, особенно Ваня. Ведь кроме Николая его подопечный «бомж» в районном центре никого не мог заинтересовать.

***

А между тем, Петька потихоньку начал обживаться. Теперь ему можно было всё: и печку топить, и выходить за водой, и свет зажигать, и спать на удобной кровати. Первым делом он решил отъесться. Помимо капусты, в погребе нашлась картошка, и Петька стал готовить себе горячую еду. И даже, впервые за несколько месяцев, он смог отведать чаю, да ещё и с сахаром.

Разогрев избу, прежде чем заняться генеральной уборкой, он почувствовал, что в силах помыться, и постирать одежду. В доме оказалось корыто.


Между делом, поокрепнув, и постепенно наведя в доме чистоту, Петька начал задумываться, что делать ему дальше. И однажды решился дойти до монастыря.

Комментарии (1)
ОТ АВТОРА
129.01.2018 15:40
Ed Vud
ЗДЕСЬ ОПУБЛИКОВАН ФРАГМЕНТ ВТОРОЙ ЧАСТИ ПОВЕСТИ
Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика