• Регистрация
МультиВход

Любить, чтобы все были живы. Пётр

В великий Пяток Пётр никуда не пошёл. Весь день он кланялся до земли Тому, Кто всё понимает. Думать было тревожно, и он молился, чтобы не думать. Для того, чтобы решиться, ему так показалось легче. И не ел до вечера, и решил, что не будет есть и вечером, и печку не растопил.



А вечером отправился к утрени, чтобы приложиться к Плащанице и сказать отцу Илие про то, что решил. И не поинтересовался даже о том, когда запланировали совершать постриг. Он не хотел идти на постриг. Он видел тех мальчиков и почувствовал, что не готов увидеть больше. И решил уйти утром, на заре.

Отец же Илия был занят какими-то важными монастырскими делами и, казалось, не очень внимательно прочёл письмо отца Николая. На обронённое же Петром «прощайте», всего лишь рассеянно благословил. Василий предупредил, что придёт поздно. И, порядком притомившись, Пётр добрёл до избушки.

***

Видимо, и впрямь дух отца Николы далеко уже находился от избушки, что, наконец-таки, её порог смог переступить Толян, который давно ходил вокруг да около. Прежде, лишь только хотел войти, там всегда оказывался Ваня. Когда же вошёл, то Петру, перед тем, как пойти, не пришлось более поспать на завещанной отцом Николаем кровати.

С Толяном пожаловала его свита. Ваня не воплотил свой коварный замысел, и тощий наркоша с переломанными руками принадлежал теперь Толяну. Товаром наркоша успел подзатариться – прежнему его повелителю было не до того; и смекалистый раб сумел воспользоваться подходящим моментом, чтобы покопошиться в Ваниных закромах.

Всех, кто пришёл с Толяном, Пётр узнал. Был там парень из кафе, со своей пышной барышней, двое интернатских, некогда ночевавших у Петьки, и даже те самые ребята из памятной новогодней ночи. Не хватало только злополучного татарина.

На момент, когда Пётр появился на пороге, почти все члены честной компании выглядели не вполне адекватно. Накурившись какой-то вонючей дряни, некоторые очумело бродили по комнате, то и дело сталкиваясь друг с дружкой и, уже как-то нехотя, пересмеиваясь, барышня, скорчившись, лежала на раскладушке Василия, дружок её валялся рядом на полу, кто-то сидел на корточках в углу, за печкой, чьи-то ноги выглядывали из кухоньки. Толян сидел на стуле в большой комнате, покуривал обычные сигареты и безразлично поглядывал на своих бесновавшихся друзей. Невыносимая вонь, заполнившая избушку, была щедро сдобрена запахом пивного перегара.

Завидев Петра, первым оживился наркоша. Он был сильно навеселе и, в привычном своём кураже, казался теперь очень смелым.

– О! Святоша! – радостно провизжал наркоша.

– Заходи, – Толян перевёл взгляд на Петра, – долбани пивка, косячок забей… Пасха, всё-таки, как ни крути.

Пётр продолжал стоять в дверях комнаты. Кто-то внезапно очутился за его спиной и дышал в шею.

– Э! – сказал этот кто-то. – Да это же – тот самый… Ну, который нашу водку заныкал.

Пётр догадался, про какую водку речь и невольно устремил взгляд на погреб. Толян, доселе равнодушно взиравший на пришедшего немигающими глазами, вдруг поймав этот взгляд, воспрянул от своих тягучих мыслей.

– Хм! – усмехнулся. – Я, кажется, знаю, где он её заныкал.

Затем, лукаво подмигнув товарищу, пристроившемуся за спиной Петра, показательно покосился на погреб. Товарищ, вероятно, понимающе кивнул в ответ, тем самым неосторожно ткнув лбом в затылок Петра. Смекнул и наркоша, о чём замышляют его товарищи.

Пётр, не обращая внимания на затевавшуюся интригу, уверенно смотрел в глаза Толяну. Толян, наконец, моргнул.

– Послушай, Петька… Или – как тебя там, – начал Толян примирительным тоном. – Я понимаю, сейчас поздно. Тебе надо отдыхать. Или – молиться, там… Я тебе вот что скажу. Ты сейчас слазишь в свой погреб, достанешь нам нашу водку, и мы уйдём… Лады?

Пётр молчал.

– Ну? – как бы заискивая перед хозяином дома, продолжал Толян. – Отвечаю!.. Мы уйдём сразу. Ну, согласись, не полезем же мы в твой погреб без твоего разрешения.

Наркоша визгливо рассмеялся.

– Я разрешаю, – произнёс Пётр.

Теперь уже рассмеялись все, кто ещё мог смеяться.

– Пойми же и ты нас, – Толян приподнялся со стула. – Ну западло нам лезть в погреб. Мы от тебя ничего не прятали. Это ты спрятал нашу водку в свой сраный погреб и заставляешь нас туда лезть… Не по-пацански как-то, братан.

Толян медленно приблизился к погребу, наклонился и открыл крышку.

– Как хочешь, конечно, – продолжал говорить Толян, выпрямляясь. – Я, конечно, могу и сам. Но и тебе тогда придётся ответить.

Тут он, незаметно для собеседника, подал какой-то знак товарищам, парень за спиной сильно толкнул Петра в сторону погреба, мигом подлетел наркоша, и, с помощью ещё кого-то подоспевшего, лихие друзья впихнули Петра в погреб и захлопнули люк. Пётр, съехав по лесенке, рухнул на дно погреба, больно ударившись плечом и головой о стенку и об какой-то ящик.

Придя в себя, Пётр, нашарив в темноте злосчастную бутылку, сделал тщетную попытку выбраться из погреба. Но дверца не поддалась усилиям Петра; видимо, сверху кто-то встал на крышку. Пётр старался сохранять спокойствие; он отлично понимал, что заключением его в погребе проделки Толяна не ограничатся. И он решил подождать более подходящего момента для того, чтобы выбраться и дальше действовать по ситуации.

Тем временем, в избушку прибыл Василий. Пётр прислушивался к обрывкам фраз и восклицаний – про ещё одного святошу да про Ваню, который «нас на бабу променял». Доминировал голос Толяна.

– Всё!.. Ха-а-а! Закрыли Ваню! Теперь я здесь хозяин!

– А если… выпустят? – робко вклинился чей-то неуверенный голосок.

– Ха!.. Выпустят. Догонят и ещё выпустят!

Кто-то упомянул Димона.

– Ха-а-а! – посмеялся Толян. – Этот ваш Димон пересрался… Сидит теперь в берлоге и авторитет свой доказывает. А я никого не боюсь. И мне ничего не надо доказывать… Ведь правда, святоша?

Послышался звонкий шлепок, что-то грохотнуло, и глухо разнёсся грубоватый дружный смех. Пётр заметил, что ослабло давление на дверцу погреба. Мигом вскочив на лесенку, он вновь попытался вытолкнуть люк. Но сверху Петру позволили только высунуть руку и, несильно прижав её дверцей, скомандовали.

– Где водка? Водку давай!

Пётр подал бутылку. На несколько мгновений выглянув из погреба, он успел заметить перепуганного Василия, сидевшего на своей раскладушке рядышком с курившей сигарету девицей. Не в силах поднять глаза, Василий сжался от страха. На вытянутых дрожащих руках он едва удерживал собственные ладони, собранные в подобие лукошка. И в это «лукошко» Толян и девица сбрасывали пепел со своих сигарет. Пётр сделал усилие, чтобы вырваться из похожей на капкан ловушки, но тотчас на него накинулась вся ватага присутствовавших там парней. Кто-то давил на дверцу погреба, кто-то цепко держал Петра за руки; Толян быстро откупорил бутылку с водкой, с помощью других молодцев влил её содержимое Петру в рот, и все вместе удерживали Петра до тех пор, пока он всё проглотит. Через некоторое время, Пётр обмяк.

– Ну что, отметил праздничек? – над Петром навис Толян. – Будешь теперь слушаться старших?

Пётр кивнул.

– Закурить дай, – хрипло попросил Толяна.

– Во! Это по-нашему! – с отрадой в голосе, произнёс Толян, знаком скомандовав своим, чтобы они выпустили узника.

Пётр вылез из погреба и расслабленно уселся на полу, прижавшись спиной к открытому люку. Толян раскурил новую сигарету и воткнул её в губы Петра. Пётр, немного покурив, закашлялся. Затем, затушив сигарету о дощатый пол, откинул её от себя.

– Может – косячок, для полного удовольствия? – с азартом в голосе, спросил Толян.

Пётр отрицательно помотал головой.

– Ну, как хочешь, – Толян подмигнул остальным.

Все, как один, переместились в маленькую комнатку и расселись на кровати отца Николая. Василия увлекли с собой. В большой комнате остались Толян, Пётр и барышня.

– Ну, Петька! – ободряюще заговорил Толян, с радостью потирая руки. – Сегодня твой праздник. А я оставляю вас тет-а-тет. Ну! Не буду вам мешать. Занимайтесь тут, чем пожелаете.

Толян присоединился к остальным сотоварищам.

В голове у Петра помутнело. Он продолжал сидеть на полу и рассеянно смотрел в одну точку. Девица приподнялась с раскладушки и, плавно приблизившись к бородатому молодцу и встав перед ним на колени, плотно приникла телом к его плечу; затем, взяв его руку в свои, принялась поглаживать ей по своей груди. Её близость, тепло её тела, запах, исходивший от её волос и лица – запах, отвлекавший от всех прочих запахов, сосредоточившихся в комнате – будоражили помутневшее сознание Петра. Внутри него что-то разомкнулось, и мысль о том, что всё теперь дозволено, невольно придавала смысл всем тем неясным, непривычным ощущениям, стремительно разливавшимся по его телу после того, как он выпил. Довольно ясными теперь представились те всплывшие вдруг в памяти Петра впечатления, застрявшие было где-то глубоко в его сознании, после недавнего просмотра им концерта по телевизору в больничной палате отца Николая, – эти танцующие девушки в коротеньких юбочках, эти свежие сияющие улыбки на их блестящих лицах. А лицо барышни уже гладило щёки Петра; и плотно сомкнутые его губы, предательски вторившие содроганиям его тела, уже готовы были разомкнуться и податься навстречу пухлым, напомаженным губам соблазнительницы.

Из комнатки то и дело выглядывали пересмеивающиеся пацаны. Их смех был настолько противен Петру, что он невольно скорчил лицо. Девица, уловив это движение, тоже скорчила лицо, и на лице её отобразилось что-то вульгарное и отталкивающее, что показалось Петру ещё более отвратительным, чем смех её друзей.

– Не, я так не могу! – грубым голосом, громко произнесла девица. – Фу! Какая противная бородища! Терпеть не могу бородатых мужиков!

Голос девицы, кислая мина на её лице, отвратительный смех её друзей придали совсем иной смысл происходившему в разгорячённом сознании и отяжелевшем теле Петра. Сияющие танцовщицы с блестящими улыбками исчезли, как исчезает изображение с экрана выключенного телевизора. И всплывшие вдруг в памяти слова отца Николая о бездне на пластиковой подставке, пропахшей хлоркой, вновь закрыли, в сознании Петра, так легко было распахнутые границы. В его путаном сознании возникла мысль, что ласки этой девушки, как и улыбки тех, с экрана, всего лишь жалкие сменяющиеся картинки в калейдоскопе под пластиковым небом. 

Тут, стремглав, из комнатки повыбегали молодцы и, набросившись на Петра, крепко прижали его к полу. Вышел Толян. В руках у него был складной нож. Приблизившись к Петру, он водрузился ему на грудь и одной рукой схватил его за бороду.

– А мы это щас исправим. Исправим, – борясь с сопротивляющейся жертвой, натужно приговаривал Толян.

Толян с размаха ударил ножом по волосам бороды, но, нечаянно полоснув лезвием по подбородку, тут же отпрянул, лишь на подбородке у Петра показалась кровь. В руке у Толяна оказался всего лишь небольшой клочок бороды. Пётр, воспользовавшись замешательством, сумел высвободить свои ноги и пнул ими по затылку Толяна. Толян выронил нож. Пётр же, в азарте от собственного успеха, с удовлетворением почувствовав свою силу, и то, как, буквально, по-зверски, в нём возмущалось негодование, без труда смог раскидать по сторонам удерживавших его парней и вскочить на ноги. Обнаружив себя обутым в один сапог, он не стал искать другой, но, успев лишь выкрикнуть имя Василия и прихватив свою котомку, вон кинулся из избушки.

***

Пётр бежал, не оглядываясь. Через некоторое время понял, что преследует его лишь один человек. Он догадывался, кто, и единственное, что его теперь беспокоило, это то, чтобы не отключиться в неподходящий момент. Печальный опыт двух последних и единственных в его жизни случаев уже вот-вот готов был ему напомнить о том, какими непредсказуемыми последствиями от соприкосновения с алкоголем способен удивлять его организм. Остановившись, Пётр повернулся лицом к преследователю.

В руке у Толяна снова был нож.

– Ну… вот, – запыхавшись, первым заговорил он. – Я… тебя сейчас… буду убивать. А потом… А потом сожгу твою хибару.

Только и сказал. Впрочем, говорил с серьёзным выражением на лице.

Отдышавшись, Пётр сказал.

– Ты не сожжёшь. Ты ничего не можешь, кроме того, что болтать.

– Ты уверен?

Пётр кивнул.

– Почему? – Толян угрожающе очертил в воздухе ножом.

– Ты больше не смеёшься – этого достаточно. Я прогнал с твоего лица жалкую усмешку. Ну же! Посмотри на меня. Я же такой смешной: в одном сапоге, весь в грязи, морда и одежда в крови, которую ты пустил. Но тебе не весело – тебе страшно. Ты сам боишься крови, которую выпустил. А смеяться можешь лишь над кровью из носа, пущенною в боях до первой крови твоими шестёрками.

Не обращая внимания на нож, Пётр шагнул на Толяна. Он торопился, чувствуя, как внутри у него зарождается болезнь.

– Помнишь, что я тебе когда-то обещал? – вид у Петра был ужасающий.

Толян в смятении отшагнул. Но тут же, преодолевая себя, отчаянно ринулся на соперника. Однако, движения его были неуверенны, как у человека, не вполне осознавшего то, что хочет сделать. Пётр, воспользовавшись нерешительностью противника и не сосредоточенностью его на своих действиях, резким ударом ноги в грудь сбил Толяна с ног. Толян упал и закашлялся. Нож отлетел в сторону. Пётр быстро подскочил к лежащему и, согнув одну ногу, коленом другой резко ткнул ему в пах. Толян взвыл от боли. Не обращая внимания на крики, ругательства и угрозы поверженного, Пётр обыскал свою жертву и, обнаружив в кармане куртки нераспечатанную пачку сигарет, вытащил и сунул её во внутренний карман своего пиджака. 

– Это – от головы, – прокомментировал Пётр свои действия. – Голова что-то болит.

Поднявшись, напоследок, – уверенно, как человек, чётко осознавший, что хочет сделать, – ударил сапогом по лодыжке корчившегося от боли Толяна, впрочем, рассчитав силу удара так, чтобы повредить, но не сломать ему ногу.

Пётр был доволен, что всё случилось без свидетелей. В другой бы ситуации он рад был просто побеседовать с Толяном. Но теперь, ни ему, ни тем более Толяну, было не до бесед. Болезнь одного делала его всё слабее и слабее. А другому новые силы могла придать ненависть. И Пётр понимал, что неисцелимая мощь этой ненависти сейчас могла лишь подчиниться расстоянию, на которое он сумеет удалиться, пока его окончательно не настигнет болезнь.

До утра, преодолевая болезнь, Пётр бродил по подмёрзшей апрельской жиже. В любое мгновение он мог упасть и отключиться, но, падая, всё же настырно поднимался и, то ползком, то на четвереньках, пробирался сквозь мёртвые кусты, царапавшие ему лицо, кисти рук и оголившуюся ступню на левой ноге, с которой уже съехал и повис на какой-то из веток промокший и разодранный носок. Сапог на правой тоже болтался и готов был слететь в любую минуту, но помутневшим сознанием Пётр старался не допустить этого, что помогало ему отвлекаться от тревожных мыслей о своём состоянии. Ибо созерцание того, что происходило внутри него, было мучительнее того, что представало перед глазами. В этот раз опьянение прошло быстро, и мысли Петра оно оковало не настолько сильно, чем запомнилось ему из предыдущих опытов. Гораздо страшнее пугало похмелье: не боль и не холод, а волнами накатывающие приступы слабости, то и дело повергавшие его на землю. Тогда он в исступлении и до изнеможения принимался кататься по земле до тех пор, пока не забывался на какое-то неопределённое время. Просыпался же он от нестерпимого озноба, чувствуя себя целиком подвластным враждебной силе охватившей его болезни. 

***

Постриг в монастыре совершался, как и было задумано, на Божественной литургии Великой Субботы, тотчас по Малом входе. Торжественное действо возглавлял игумен, при участии незадолго до того приехавших в монастырь монахов; задействованы, конечно, были и отец Наум, отец Илия и отец Силуан. Инок Мардарий переминался с ноги на ногу среди прихожан и, казалось, ничего не делал. Двое юношей в светлых срачицах до пят проползли положенное им по чугунным плитам пола, и когда Пётр ввалился в храм, они уже поднимались, чтобы предстать перед игуменом, облачённым, по такому случаю, в наряды, подстать облачениям епископа. В своей красивой, длинной и строгой мантии, отличавшейся от мантий собратьев, настоятель опирался на игуменский посох. Прежде чем встать перед лицом игумена, один из юношей оглянулся. Когда же повернулся, то на лице его игумен заметил выражение ужаса и недоумения. С недоумением же и нараставшим во взоре гневом, настоятель взирал мимо юноши.
Согбенный, измождённый, полубосой и продрогший, с окровавленными лицом и руками, Пётр вошёл, волоча за собой котомку. В бессилии упав на четвереньки, он поднял всклокоченную голову и в таком положении встретил взгляд игумена. Всклокоченные волосы вошедшего были в песке и глине; борода вся в запёкшейся крови; перепачканная грязью и кровью одежда на нём отсырела. А сильнейший, по-видимому, запах перегара – он-то и понудил стоявших рядом прихожан отпрянуть и зажать носы – неумолимо распространялся по храму, смешиваясь с запахами ладана и свечей. Да ещё из кармана пиджака предательски выпала помятая пачка сигарет; Пётр машинально подхватил её и обратно засунул в карман. И, конечно, никто из присутствовавших не упустил этого из внимания, даже вперившийся колючим взглядом в босую ногу Петра отец Мардарий; впрочем, запах перегара и, особенно, подмеченная им пачка сигарет поослабили напряжение его взгляда. Следует же учесть, что у подавляющего большинства всех присутствовавших с позавчерашнего вечера во рту не побывало и крошки.

От гневного игуменского взора Пётр попятился. Отец Илия скорбно посмотрел на своего подопечного. Не без злорадства, но с деланным сочувствием во взгляде, посмотрел на младшего собрата отец Наум. Пётр же неожиданно завалился на бок. Тут уж к нему и подскочили отец Мардарий и Татьяна. Они смогли привести парня в чувство, помогли ему подняться, и с их помощью Пётр вышел из храма.

И более в этом единственном храме Успенского монастыря посёлка городского типа Волжский Пётр не появлялся никогда.

***

Выведя Петра из храма, отец Мардарий поспорил с Татьяной на тему, что же делать Петру дальше: в трапезную, или – на боковую? Татьяна настаивала на трапезной.

– Да кто его туда пустит, – возражал старый инок, – в таком-то состоянии…

– Будто они там в лучшем состоянии, – отрезала, ухмыльнувшись, Татьяна.

– Да ещё и без благословения, – проигнорировал отец Мардарий встречную реплику. – Благословение-то – что, взяла ли?.. Пойди-ка, возьми!..

– Сам пойди, коли такой умный!.. Знаю я… – нездоровая Татьянина унылость, некстати всегда сопутствовавшая строгому посту, охотно уступала иному, свойственному её характеру качеству, когда обычная раздражительность, присущая, казалось бы, всякому голодному, да ещё и растревоженному чем-то человеку, решительно начинала сублимироваться в ней в здоровый праведный гнев.

– Ладно, – как-то сразу сник под искромётным взглядом вольнонаёмной послушницы озадаченный её смелостью инок. – Но под твою ответственность!.. Я не при делах… Понял?!. То есть… поняла?

Отец Мардарий тоже постился. Отец Мардарий тоже был раздражён. Отцу Мардарию так хотелось показать недостойной послушнице, кто в монастыре, если и не хозяин, то единственный, достойный называться послушником. Но ещё отцу Мардарию хотелось настоящего христианского поступка. А чтобы для этого поступиться честью истинного послушника, к такому повороту он был не готов. Хотелось ли отцу Мардарию чего-то ещё? И не на то ли намекали Татьянины слова, в которые она так и не успела облечь свой праведный гнев?

– Понял, понял, – рассмеялась Татьяна.

– Так-то… Смотри у меня! – усмехнулся в бороду отец Мардарий. – Ну, ступайте… Да пусть умоется, что ли…

– Да уж разберёмся…

– А я это… в хозблоке пошуршу… Местечко… тёпленькое…

– Отец Мардарий! – наконец-то, подал голос виновник состоявшейся перед его глазами перебранки.

Присевший на паперти, Пётр до этого момента находился в каком-то оцепенении, и ему было совершенно безразлично, что с ним будут делать, как будто речь шла о ком-то другом.

– Что, бедовый ты наш? – старый инок ослабил поступь, вернулся и тоже присел перед Петром на корточках.

Татьяна, собравшаяся было ухватить бедового за локоть, в удивлении отпрянула.

– Мне идти надо, срочно, – еле слышно проговорил парень. – Поможешь с одеждой и обувью?

– Что? Куда? – забормотал оторопевший инок. – Какое ещё – идти!.. Куда идти?..

– Да, – с обеспокоенностью в голосе, уверенным тоном поддержала недоумение отца Мардария Татьяна. – В таком состоянии! Это самоубийство!

– Все они там – в таком состоянии, – усмехнулся Пётр, взглянув на вновь начинавшую возмущаться женщину.

На лицах женщины и монаха выразилось ещё большее недоумение.

– Где?.. Кто?.. Ты это… о ком сейчас? – настороженно спросил монах.

– Ладно, отец Мардарий, – улыбаясь, Пётр похлопал по его плечу и, оперевшись на отца Мардария, поднялся. – Меня отец Николай благословил.

– Что – благословил? На что благословил? – услыхав имя отца Николая, отец Мардарий ещё более насторожился.

– Работать! – задорно воскликнул Пётр и, похрамывая, поплёлся в сторону хозблока.

– Так это что… Это он тебя, что ли, так разукрасил?! – прокричал вдогонку монах.

– Кто бы сомневался, – буркнул себе под нос Пётр. – Если хочешь, то поговорим об этом в тёпленьком местечке!

Последнее он произнёс в голос.

Старый инок подскочил и метнулся следом за Петром. Татьяна, пожав плечами, вернулась в храм.

***

В хозблоке Пётр с отцом Мардарием распугали какую-то засидевшуюся там, по случаю Страстной, братию. «Братия» из трёх, видимо, мучащихся похмельем мужиков, забитого вида, неохотно уступила старшому место у стола. Четвёртый дремал на некогда служившей лежанкой Фёдору старой копне сена.

Добравшись до скамейки, Пётр принялся приводить себя в порядок. Скинув сапог, джинсы и пиджак, вытряс одежду и снова оделся. Отец Мардарий уселся на стул, облокотился на стол и, взъерошив седые волосы, уронил на стол скуфейку.

– Петька! – нетерпеливо заёрзал на стуле инок. – Ты это… Поделился бы хоть трофеем-то… со старым другом.

– Что? – Пётр стряхивал с головы грязь, а с бороды присохшие сгустки крови.

– Поделись сигареткой, говорю! – прикрикнул отец Мардарий. – Что ты такой непонятливый сегодня?!

– А! – припомнил что-то парень. – Да забирай хоть всю!.. Мне не надо.

Пётр достал из пиджака пачку и бросил её на стол перед носом монаха.

– Не надо? – прогундосил монах. – Ну-ну… Я это… Возьму парочку?

С заправским видом заядлого курильщика инок распаковал пачку и извлёк сигарету; мгновенно в его руках очутилась зажигалка; он закурил. Затем вытряс на ладонь большую часть пачки, поспешно, но осторожно засунул в широкий карман подрясника и, сделав глубокую затяжку, удовлетворённо откинулся на спинку стула и вытянул под столом ноги. Выпустив дым, приблизил пачку к глазам и прочитал название.

– Монтана!.. Хорошо живёшь! – отец Мардарий протянул было пачку, чтобы вернуть, но, в последний момент, отдёрнул руку обратно. – Позволь поинтересоваться, где же ты раздобыл этакое чудо.

– Нашёл, – сидя на лавке, Пётр умиротворённо грелся, поглядывая на свои грязные ступни.

Отец Мардарий извлёк из пачки ещё две сигаретки, показательно положил их перед собой на стол и только тогда вернул пачку владельцу.

– Нашёл?.. Ну-ну.

Пётр, заметив, что в стоявшем на столе запылённом графине осталось немного мутной воды, слез с лавки, выхватил из копны пучок сена и, намочив его остатками воды, принялся оттирать ступни от запекшейся и смешавшейся с грязью крови.

– А ты мне вот что скажи, – отец Мардарий, докурив сигарету, закурил следующую. – Что ты мне там говорил про отца-то Николу?

При этом, инок, раздражённо взглянув куда-то, цыкнул в ту сторону и тут же развернулся вместе со стулом в сторону собеседника. А за его спиной, в тот же миг, две прожелтевшие бородатые физиономии, заросшие немытыми сальными космами, с голодными неудовлетворёнными взглядами и унылыми выражениями на лицах, исчезли за дверным косяком так же, как и появились. 

Пётр отвлёкся от своего занятия и молча, достав из кармана мокрый лист бумаги, бережно развернул его и протянул старому другу.

– Что это? – брезгливо взяв листок из рук парня, с недоумением в голосе спросил инок.

– Читай, – ответил парень. – Это и есть благословение.

– Да? – отец Мардарий приблизил листок к глазам. – Ну-ка…

Рукой с сигаретой отмахнув дым от глаз, вставив сигарету в зубы и сощурившись, старый инок начал пальцем водить по бумаге вдоль строк.

– Да, – интонация в голосе утратила насмешливо-недоверчивый оттенок. – Это его рука.

Отец Мардарий прочитал.

– Да.

Помолчал. Поникший вдруг вид его стал походить на вид затравленного школьника.

А Пётр озадаченно разглядывал свой сапог.

– Ты это, – отец Мардарий, не став, как обычно, докуривать сигарету до фильтра, несмело, словно уронил, бросил её на земляной пол и, будто невзначай наступив на неё, привстал и, медленно разгибаясь, полусгорбившись, приблизился к Петру. – Если… ты… Ну… если…

Отец Мардарий еле слышно выдавливал слова. Листок в его руках подрагивал вместе с руками. На глаза отца Мардария навернулись слёзы.

– Если ты, – продолжал отец Мардарий, всматриваясь снизу вверх широко раскрытыми глазами в глаза Петра, – первый умрёшь… То… расскажи… там… Папке… что и я…

Дрожал и голос отца Мардария, дрожало и его дыхание.

– Конечно, отец Мардарий! – улыбался Пётр, принимая записку отца Николая из дрожащих рук инока. – Но ты не умрёшь… Ты всегда будешь жив…

– Да не-е-т!.. – распрямившись, отец Мардарий сделал неопределённый жест руками.

– Нет, – утвердительно кивнул головой Пётр. – Отец Николай благословил пожить… Отец Мардарий!..

– Что? – старый инок заморгал глазами, как будто только что проснулся.

– Ты обещал мне помочь с одеждой и обувью? – Пётр положил ему руки на плечи.

– Я? – не понял сначала, но тут же, воодушевившись, заголосил старик. – Ну… Спрашиваешь!.. Да не вопрос!.. Я сейчас… Ты погоди здесь… Ой!.. Да ты ж устал… Умыться… Сейчас… Я – воды… Так!.. Погоди…

Отец Мардарий завертелся на месте, как юла. Замерев, вперился взглядом в валявшегося на копне мужика.

– Эй, бродяга! – закричал на трудника, уже проснувшегося от возгласов старшого. – Что пялишься!.. А ну быстро освободил человеку место!

Трудник тотчас вскочил с лежанки и, приплясывая, умчался по нужде.

– Ты это, – инок вновь стал воплощением почтительного смирения. – Приляжь… Приляжь – вот тут, пока я… Я быстро.

Отец Мардарий устремился к выходу, где чуть не столкнулся с вошедшими уже в хозблок женщинами. В руках у Надежды был новенький ватник и какая-то невзрачного вида обувь. Татьяна стряхивала что-то с притащенной ею громоздкой и кажущейся ещё вполне приличной тёмно-коричневой шубы.

– Вот – не ахти, конечно, – обратилась Татьяна к отцу Мардарию и, бегло оглядев принесённые вещи и пожав плечами, уставилась на Петра. – Всё, что осталось с приноса. Фуфаечка, правда, ещё ничего… Но из обуви – только это.

– Прощай молодость, – несмело произнесла Надежда, сосредоточенно выщипывая катышки из явно залежавшихся где-то, ещё с советских времён, старых войлочных бот.

– Уж не обессудьте! – почти балагурила уже Татьяна. – Мужская обувь у нас – на вес золота!.. Ну, скажите на милость, зачем в мужском монастыре эти несметные горы замшелых дамских туфель да разношенных старушечьих сапожищ?.. Да ещё и непременно со следами от этих… как их там – маслаков, что ли?.. Ну, впрямь, как говориться – на те, Боже, что нам негоже!.. Что? На помойку, что ли, трудно снести?..

– Ты это, – опомнился отец Мардарий. – Ты что это тут раскучерявилась!.. И не смей, это… имя Господа всуе поминать!

– Правильно она говорит, – за спиной Татьяны откуда-то возник детина, возвратившийся из нужника. – Уж коли жертвовать, так по-существу… А то чё хлам-то всякий нести… в храм-то Божий?..

– Да ты... – отец Мардарий чуть не задохнулся от накатившегося на него вдруг праведного гнева. – Ты ещё тут!.. Кто ты тут?!.

– Отец Мардарий, – мягко попытался осадить разбушевавшегося инока Пётр.

– А что он тут, – отец Мардарий, вспомнив про Петра, тут же, видимо, припомнив и ещё о чём-то, примолк.

– В самом деле, отец Мардарий, – воспользовавшись замешательством старшого, по-панибратски возвысил голос трудник. – Ты бы лучше – угостил товарищей…

И, нагловато скорчив физиономию, трудник покосился на широкий карман подрясника отца Мардария и после показательно уставился на лежащую на столе сигаретку.

Опешивший инок метнулся к столу и, схватив сигарету, сжал её в кулаке.

– Ну вот, я же знала, – призывно оглядела всех присутствовавших Татьяна. – Ну, разве можно мужикам что-нибудь доверить!

Отец Мардарий нервно уселся на стул, сгрудил со стола валявшуюся скуфейку и, нечаянно выронив сигарету, принялся сначала усердно разглаживать дрожащими руками помятый головной убор, а после, с не меньшим усердием, надев его на голову, расправлять на лбу и на затылке скомканные края.

– Отец Мардарий, – Пётр приобнял смутившегося монаха за плечи и, наклонившись и подняв упавшую на пол сигарету, сунул её в нагрудный карман его подрясника. – Выйди-ка за территорию, покури там с рабочими, успокойся. А потом принеси мне, пожалуйста, водички умыться.

– Ты говорил… тебе не надо, – смущённо буркнул монах, взглянув на небрежно брошенную давеча Петром на скамейку пачку.

– Не скупись, отец Мардарий, – парень взял пачку и спрятал в кармане пиджака. – Мне ведь тоже работать… Ты ж понимаешь.

– Понимаю… Всё понимаю, – старый инок вскочил с места, поправил подрясник и решительно шагнул в сторону выхода. – Жди здесь. Я скоро.

Отец Мардарий, приосанившись, приблизился к удивлённо взиравшей на странную сцену Татьяне и властным тоном произнёс:

– Ну! Что рот разинула! Делай своё христианское дело… Работай! А ты…

Монах деловито обратился к нагловатого вида труднику.

– Айда за мной! – и вышел из хозблока.

Трудник, пожав плечами, лишь развёл руки в стороны и, недоуменно оглядевшись по сторонам, отправился вслед старшому. Следом же засеменили и повылазившие из своих углов мужички.

А Татьяна, между делом, поведала Петру историю про принесённую ею шубу:

– Вот. Год назад ещё была ничего. Отец Илия даже глаз на неё положил. А благословиться-то у кого – настоятель в отъезде? Так вот отец Наум тогда у нас и раскомандовался. Нет, говорит, нельзя… То есть, вроде как, нет благословения, и всё. А отец Илия послушался и отступился. Так и провалялась шубейка-то, никому ненужная. И теперь вот моль её пожрала.

Когда в хозблок возвратился отец Мардарий, Пётр уже, в своих «прощай молодость», спал на копне, укрывшись с головою невостребованной шубой.

***

Прощаясь с отцом Мардарием, Пётр попросил.

– Я ухожу. Скажи мне что-нибудь.

Смеркалось. Кроме отца Мардария и Петра в той части хозблока не было никого. Почти все задействованы были в храме и на прихрамовой территории – последние приготовления к Празднику. Все торопились. Всем хотелось отдохнуть перед ночным богослужением. За стеной раздавались топот и грохот. Это трудники прибирали с улицы столы, предназначавшиеся для освящения пасхальных яств. Столы из трапезной находились ещё в храме – их уносили в последнюю очередь. Долго мели улицу.

«Будто Петьку выметают», – подумалось отцу Мардарию.

Едва не сказанул, но вовремя остановился – не то. Хотел уже сказать, что непременно будет за Петьку молиться, и чуть не выдал чего похлеще; да почти что и выдал:

– Знаешь, на свалке… – осёкся.

Задумался. Ведь подумал вдруг о том, что на свалке – шла у него Иисусова. Да, он именно так и намеревался произнести: шла. Что, дескать, там шла, а вот здесь не идёт. Но сдержался. И почти остановился на том, о чём – решил; и что решил ещё до того, как узнал всё про Петьку; и особенно – после Петькиного перегара: то есть, всё одно, что и до, но по-особенному. Однако, теперь ему стало стыдно признаваться в таком – особенном – решении. Потому что выходило тогда, что тут одна злость, а вовсе не любовь. И что без любви – там – всё равно, что и здесь: не пойдёт.

«Не пойдёт», – отца Мардария передёрнуло.

На самом деле его воротило от подобных фраз.

«Шла», «идёт», не идёт! – цокнул языком. – У отца Наума идёт… А у меня с Танькой – не идёт?»

Отец Мардарий не смог удержаться от озорной ухмылки из-за возникшего в уме каламбура; тем не менее, он не дал себе воли осознать до конца его никчёмного смысла и отдаться свойственному, в такие минуты, порыву. В другой бы раз он рассмеялся бы в голос от собственных мыслей, и более от серьёзного, чем от несерьёзного. В иной ситуации он не стерпел бы какого-нибудь, хотя бы и такого, вопроса от кого бы то ни было – неизвестно кого. Но и ситуация была совсем не такой, и Петька теперь представал перед ним не таким, каким прежде. Поэтому он и не стал сейчас говорить Петьке о том, что тоже уходит. Вряд ли это удивит Петьку. Ведь, как и отец Мардарий, Петька теперь знает и всё понимает – и про работу, и даже про самое главное. А значит, и говорить надо о главном.

– Ну, ты же знаешь, – старый инок хоть и не рассмеялся, но, поддавшись-таки порыву, словно пританцовывал на месте, переминаясь с ноги на ногу, – что я… ну – умереть за тебя хотел…

«Уйти тоже» – это ведь не то, чтобы «просто» уйти. Уйти, чтобы работать самому. Одному. Но отец Мардарий уже не переживал из-за этого «тоже». Теперь он видел в Петьке полноправного своего соработника. И говорил с ним не так, как раньше, и даже не как с равным. А – просто: о самом сокровенном, как о простом, о сакральном, но понятном с полуслова.

Как у тех древних монахов, о которых он читал ещё тогда, когда сидел на зоне.

«Эти подвижники, – не раз припоминал монах, осознавая своё недостоинство, – вместо «здравствуйте», или какого-нибудь «спаси Господи» и «Ангела за трапезой», приветствовали друг друга таинственным и исполненным глубокого смысла вопросом: «Как молитва?» И – либо расходились по разным сторонам, совершать своё великое дело, либо собирались вместе, сотрудничая, научаясь друг от друга и созерцая друг в друге достойный пример для подражания.»

«И потом… потом, – замечтается, бывало, – шли и отдавали свою жизнь за великое своё – непонятное никому во всём мире – дело.»

– Я думаю, – сказал Пётр, помедлив, чтобы дать отцу Мардарию договорить, но тотчас, лишь понял, что инок не торопится с продолжением, – что путь – в жизни, а не в смерти, и что жить надо так, как идёшь, когда не останавливаешься… Ну, то есть, не останавливаешься, чтобы думать, что смерть лучше жизни… Ну, в общем, жизнь и есть путь… То есть, кроме жизни и нет ничего… Да и быть не должно… Смерть – это как мираж в пустыне… Когда жизнь превращается в пустыню.

Пётр примолк.

– Продолжай, – отец Мардарий позабыл про свой танец.

– Жизнь, – сказал Пётр, – не должна быть тупиком, из которого лишь смерть может казаться единственным выходом. Только жизнь есть выход из всех тупиков.

Отец Мардарий сделал неопределённый жест руками, но промолчал. А Пётр, взяв котомку, достал из неё Канонник.

– Знаешь, отец Мардарий, – сказал Пётр. – Эту книгу мне подарил отец Николай. И научил меня по ней молиться. Здесь Оптинское правило. Я его запомнил. И вот, хочу подарить эту книгу тебе…

– Зачем? – жёстким тоном перебил старый инок.

– Ну, думаю, – улыбнулся Пётр, нисколько не смутившись внезапной переменой настроения собеседника, – что тебе она больше пригодится.

– В чём?

– В выбранном тобою пути…

– Каком таком пути? – продолжал хмуриться отец Мардарий.

– Ну, не знаю, – спокойно отвечал Пётр. – Эта книга, вообще-то, для священнослужителей. Вот – бросишь курить, станешь, к примеру, иеродиаконом…

– Петька! – отец Мардарий грозно прикрикнул на Петра.

– Прощай, – Пётр сунул книгу в руки инока так, что тому ничего не оставалось делать, как принять, хотя бы для того, чтобы не уронить. – Некогда мне с тобой препираться!

Пётр, вскинув на плечо котомку, решительно направился к выходу.

– Э… П… пе… Пётр! – опешивший инок никак не ожидал такого поворота.

Инстинктивно вытянув руку вперёд, он метнулся вслед уходящему. Пётр остановился, но не повернулся. Остановился и отец Мардарий.
Выждав мучительную паузу, монах, с натянутой весёлостью в голосе, но, видимо, совершенно искренне, воскликнул, словно моргнул, не выдержав встречного взгляда.

– Э… м… Так – Христос Воскресе!

Пётр повернулся. Он ничего не ответил. В его улыбающемся взгляде старый друг прочитал всё, что хотел услышать.

И, на прощание, старые друзья крепко обняли друг друга.

***

За делами да за хлопотами, поздно припомнил о своём подопечном отец Илия. Когда он дошёл-таки до хозблока, Пётр уже растворился в окружившей монастырь пустыне вечера. Про хозблок поникшему пастырю поведал Василий.

– Где же Пётр? – спросил отец Илия отца Мардария.

– А, так – ушёл, – запросто ответил инок.

Отец Илия понуро присел за стол. Вид у него был измождённый.

– Это, – уступивший старшому место, старый инок ещё не вышел из полудремотного состояния. – Может, догнать?.. Чай, не далече убёг?

– Василий догонит, – выдохнул иеромонах, не удивившись услышанному.

– Догонит-то, догонит – кто бы сомневался, – отец Мардарий плюхнулся на копну, бесцеремонно потеснив спящего трудника. – Да только – вернётся ли?

– Кто? Пётр? – с едва уловимой озабоченностью в голосе спросил священник.

Но вопрос его завис в воздухе.

– Вернётся ли Пётр?.. Хм! – отцу Мардарию хотелось бы поддержать отца Илию.

***

Пётр шёл не оглядываясь. Услышав за спиной голос Василия, не удивился.

– Пётр! Пётр, подожди! – кричал Василий.

Пётр остановился.

Василий убежал, как был, в подряснике. Успел лишь прихватить куртку и шапку. В руках у него пакет; в куртке – документы. Всё. Прочие вещи так и остались в избушке; они ему, конечно, уже не принадлежали.

– Не надо тебе со мной, – сказал Пётр Василию.

Василий, не слушая, достал из пакета какую-то книгу и протянул её Петру.

– Вот. Отец Илия велел передать тебе.

Пётр узнал то самое Евангелие.

– Не надо, – отпрянул Пётр, широко раскрыв глаза. Тёмные глаза его сверкнули, отразив свет уличного фонаря.

– Отец Илия сказал, – нескладно бормотал Василий, комментируя поручение отца Илии . – Это… это тебе – вместо телевизора.

Пётр принял книгу и пристально посмотрел на Василия.

– Возьми меня с собой, – решительно проговорил бывший послушник. – Я всё равно не вернусь… Точно!

– Скажи, – спросил Пётр, – у тебя было что-нибудь – с ней?

– Не было, – не удивился вопросу Василий. – Ни с кем не было.

– Прости, – Петру вдруг припомнилось происшедшее прошлой ночью, и он поморщился, так же, как и тогда, когда обнимала его та девица.

Дальше путники шли уже вместе. Василий болтал, а Пётр помалкивал. Так добрели до тёмной широкой автотрассы.

– Надо остановить попутку, – предложил Василий. – Два часа до Пасхи. Не успеем.

– Не знаю, – сказал Пётр.

– Доверься мне, – сказал Василий. – Я знаю как… Я когда-то с хипами по трассе ходил, автостопом.

Минут через двадцать они уже ехали на Камазе. Василий прекрасно справился с ролью опаздывавшего на праздничную службу батюшки. Да и говорить-то, собственно, ничего не пришлось – подрясник сделал своё дело. А обо всём, что можно или нельзя было придумать, «догадался» смекалистый водитель.

***

К Празднику успели. Вклинились в Крестный ход. Прикомандированная к собору милиция не обратила внимания на кривобородого нечёсаного парня с перекошенным лицом, испещрённым ссадинами да порезами. Наверное, в компании то ли попа, то ли монаха, немытый бородатый мужик в плешивой шубе и намокших допотопных ботах блюстителям порядка не показался подозрительным.

И в этот раз, среди огромного скопления народа, Пётр даже не пытался найти свою бабушку. Конечно, он чувствовал её присутствие, скорее, был уверен, что на праздничной службе она непременно должна присутствовать. Однако и новое, не раз посетившее его за эту ночь, неведомое прежде – чувство невольно отвлекало его от мыслей о бабушке. И, видимо, это чувство так отразилось на его лице, что причащающий Святыми Дарами священник сам велел подвести его к чаше и, даже не спросив, желает ли он этого, причастил.

И лишь под утро, когда в храме почти не осталось людей, нашёл и позвал его Василий. Пётр сидел на скамейке. Ему вдруг показалось, что будто и путь уже пройден, и жизнь остановилась на пороге вечности, и уже никуда не нужно идти, ничего не нужно делать, кроме того, как праздновать торжество исцелённой от смерти жизни, и ничего не нужно говорить, кроме того, что смерти нет; и всё равно, кому говорить: милиционеру с уставшими глазами, равнодушно нависшему над ним и о чём-то его расспрашивавшему, позвавшей милиционера бойкой монахине, размахивавшей перед лицом пропахшими душистым маслом широкими рукавами или то и дело всплывавшему перед глазами образу розовощёкого и улыбающегося священника в красивом красном облачении и с чашей в руках; казалось, все сегодня в состоянии его услышать – услышать, чтобы никуда более не звать и ни о чём более не спрашивать. Но его позвал Василий, и он встал и пошёл за Василием: Василий, наверное, ещё не знает, Василию непременно надо услышать.

***

Василий всё что-то говорил, пока Пётр, молча, следовал за ним. И хотя Пётр не в силах был слушать, но из невольно улавливаемых им фраз в голове у него сложилась довольно ясная картина. Из рассказа спутника Петру стало понятно, что тот сумел разыскать Фёдора, что Фёдор поведал ему о Паханыче, что жёны их – Паханыча и Фёдора – подружились, что жена Паханыча работает теперь в канцелярии кафедрального собора, а Фёдор давно уже в этом соборе певчий; сейчас же, в данный момент, Василий ведёт Петра в гости к Фёдору, где, как следует передохнув, они, то есть Пётр и Василий, решат, наконец, что делать им дальше и куда дальше идти.

– Вот, с тобой всё как-то не по-людски, – оборвал свой рассказ Василий и напряжённо покосился на товарища.

– Что? – выйдя из задумчивости, с недоумением спросил Пётр.

– Как – что? – Василий с трудом сдерживал ровный тон. – Я ему уже битый час толкую, а он – что?.. Из-за тебя там чуть все не перессорились…

– Где? Кто? Почему? – продолжал недоумевать Пётр.

– Ну, я же тебе только что рассказывал, что Фёдор настаивает на бане… ну, для тебя, то есть… для нас… Лена, ну, жена Фёдора – не против. А Светка… то есть Светлана, жена Паханыча, накинулась на нас, как мегера – что вы, дескать, такое надумали в Пасху!.. Подожди, ещё хозяйка, у которой Фёдор с Еленой полдома снимают… тоже ведь не поймёт.

Но Петру было всё равно. Он снова погрузился в свои мысли. И Василий, наконец, отстал. 

*** 

Но уже с раннего утра следующего дня вновь завязалась кутерьма вокруг предстоящего банного дня. Однако, хозяйка дома примирила враждующие стороны. И хоть ей было и всё равно, но, при виде Петра, она всё ж не смогла удержать наворачивающихся на глаза слёз. Тем не менее, сама топить баню отказалась. Да и увидеть Петра она сподобилась лишь не раньше воскресного вечера, ближе к ночи, так как до этого времени он где-то пропадал. Позднее выяснилось, что почти весь воскресный день Пётр провёл в соборе, в поисках бабушки. И вернулся в дом не ранее, как вынужден был вполне убедиться, что бабушка не появлялась в храме, не только на поздней литургии, но и на праздничной Вечерне. 

Так что, мероприятия по приготовлению бани пришлось возглавить Фёдору, который, ради этого, даже не пошёл на литургию. Супруга Фёдора, время от времени, появлялась в предбаннике, заведомо постучавшись, проведать мужа. Она была в положении. Она переживала за своего любимого певчего, как бы он что не надумал, в компании двух прибившихся мужиков. 

Однако, от глаз Фёдора не ускользнула злосчастная пачка с сигаретами. Выпросив у Петра одну сигаретку, он с азартом закурил. Закурил и Пётр, за компанию, но, после того, как приятели выкурили по одной, Пётр выбросил пачку в топку, при этом уверенно проговорив:

– Всё, Федя, эти сигаретки были последние в нашей жизни.

Фёдор кивнул и задумался. 

Но тут же, почуяв неладное, откуда ни возьмись, появилась Елена и тотчас же, со знанием дела, рассеяла последние мужнины сомнения по этому вопросу. 

Помывшись и одевшись во всё чистое, Пётр вновь отправился в собор и пробыл там до закрытия. 

Бабушка появилась лишь через день, в Светлую Среду. К этому времени внутри Петра перегорели уже все вопросы, и он ни о чём не спросил бабушку. Бабушка сама ответила, уже после того, как обняла внука, и, помолчав, сказала:

– Я видела тебя. Но тебе не дано уже больше видеть меня. 

Бабушка иногда выражалась непонятно. 

Попрощавшись в тот день с бабушкой, Пётр первым вышел из храма. Когда же вернулся, бабушки там уже не нашёл. 

Придя же к храму следующим утром, чуть не столкнулся с… Павлом. Пётр едва узнал старого знакомого. Павел бежал навстречу Петру. Он был одет в спортивную форму. Лицо его было гладко выбрито, на голове – короткая стрижка. В ушах у Павла были наушники от кассетного аудиоплеера. Пётр сам остановил бегущего, поймав его за руку. Павел сразу же остановился и с недоумением и лёгким раздражением посмотрел на побеспокоившего прохожего. Он тоже не тотчас узнал товарища из прошлого. Узнав же, коротко поклонился и, как-то неловко, протянул знакомому руку. Пётр, ответив на рукопожатие, в свою очередь, неловко поклонился Павлу. Не сразу, но, впрочем, разговорившись с товарищем, Пётр узнал, что Павел работает на заводе и проживает в общежитии. Что он записался в «качалку», что хочет заниматься бодибилдингом. На вопрос же Петра, в какую церковь тот ходит, Павел, сначала удивлённо, но после всё уверенней, проговорил:

– Зачем?.. А!.. Ну, в эту, конечно… Я тут как-то спрашивал у священника благословение на занятия бодибилдингом.

– И что, – поинтересовался Пётр, – благословил?..

– Что?.. А!.. Ну, так… Ты же видел его – он в этом ничего не смыслит… Сам – круглый со всех сторон.

Пётр понял, что Паша говорит о том розовощёком батюшке, который причащал на Пасху.

– Ха!.. Знаешь, – засмеялся Паша, – а я весь пост просидел на протеиновой диете… Круто, знаешь ли! Теперь питаюсь куриной грудкой… Для мышцев полезно… 

– Интересно, – промолвил Пётр. 

– Так заходи ко мне почаще, – пригласил Паша, – я тебе ещё не такое расскажу!.. Кстати!.. Ты надолго здесь?

– А что?.. 

– Слушай! – всё более распаляясь, заинтересованно заговорил Паша. – Ты не сможешь мне помочь в одном важном деле?.. Слушай!.. У меня, ну, на заводе, ну, в цехе одном – штанга на мази. Одному тяжело будет вынести… Да через проходную, сам понимаешь, не пропустят… Поможешь старому другу?.. А?.. А?

– Помогу, но с одним условием, – спокойно ответил Пётр.

– Не вопрос… Конечно! Услуга за услугу – понимаю… Всё что угодно! – с невероятной готовностью ответствовал молодец. 

– Хорошо, – сказал Пётр. – Расскажешь мне о том, о чём обещал рассказать?..

– Про протеиновый пост, что ли? – начиная о чём-то догадываться, съязвил Паша.

– Про Оптину… 

– Что-о-о? – перебив, неприязненно протянул Павел, пристраивая наушники к ушам. Впрочем, осёкся, и скороговоркой промолвил. – Ты, это, заходи, в общем… Я – неподалёку тут… У Фёдора разузнаешь… Ну, всё, мне пора… На работу скоро, а мне ещё позаниматься нужно… Пока! 

– Пока! – помахал рукой Пётр вслед убегающему другу.

А бабушку больше в те дни Пётр так и не встретил.

***

В одном из помещений хозблока, в тот мёртвый час, когда ночная Пасхальная литургия и последующие за ней мероприятия по приведению в надлежащий вид храма и прилегающей к храму территории были завершены, а до утренней литургии оставалось каких-нибудь три-четыре часа, так необходимых для отдыха, когда давно все разбрелись, кто куда, и каждый спал в предназначенном для него месте, и казалось, что в монастыре не ощущалось ни единой живой души, в полумраке проходной комнаты продолжали бодрствовать два человека.

Всего через два часа иеромонаху Илие надлежит уже быть в алтаре и готовиться к совершению проскомидии. А старому иноку Мардарию приспичило покурить.

– Ну, что, отец Илия, – отец Мардарий нетерпеливо заёрзал на стуле, – пойдите, вздремните хоть часок… Вам ведь служить, как никак.

Отец Илия от усталости раскачивался из стороны в сторону, готовый тот час привалиться на лавку, на которой сидел.

– Подожди, отец Мардарий, – ответил иеромонах, – посидим ещё минут пять.

– Ну, коли так, – сказал старый инок, – может, позволите… позволишь мне… курнуть чуток… Знаю, что вы не проболтаетесь… Вот отец Наум проболтается… А ты не проболтаешься – я знаю.

– Да что мне болтать… Кури, если невтерпёж, – отец Илия начал приподниматься с лавки. – А я уж пойду, засиделся у тебя что-то…

– Да сиди уж, – виновато, но с искоркой недовольства, пробурчал инок, – потерплю чай…

– Кури, – устало выдохнул священник и снова присел.

Отец Мардарий закурил. Через некоторое время спросил.

– Ты мне, батюшка, вот что скажи… Ты ведь знаешь, как Петька… ну, Пётр в последние месяцы-то мыкался?

Батюшка кивнул.

– Вот – за что это ему? – спросил инок. – А главное, зачем?

– Жизнь вообще жестока, – чуть слышно, промолвил священник. – Люди жестоки… Птицы даже… Всякая тварь Божья. Я тут как-то понаблюдал, как ворона заклевала больного голубя, а за ними следил кот. Проворонила ворона, отгоняя кота – я голубя в сарайку отнёс. А там его ночью кошки съели.

– Не о том ты, поп, что-то баешь, – засмеялся и закашлялся монах. – Причём здесь голуби и сарайки?

– Бог, отец Мардарий, не сарайка, – продолжал разглагольствовать усталый батюшка, – хотя, почитай что, Сам в сарайке родился…

– А! Вон ты про что, – всё ещё ухмылялся отец Мардарий. – Про высокие, значит, материи?

– И – не голубь, – пытался развивать свои мысли священник. – И никаким воронам и котам с Ним не сравниться… Хотя, что это я, чушь какую-то несу…

– Весёленькая чушь у тебя получается, – не унимался инок. – Сарайка, значит, или, хотя бы, вон – избушка Николина… Чертоги, значит, Божии… А вместо тебя – Сам Бог приглядывает… Так, что ли?

Собеседники помолчали. Снова заговорил отец Илия.

– Люди-то – что? Люди, хоть и разные, но и одинаковые… Все под Богом ходим. Вот дьявол – да… Он-то зорко за всеми нами наблюдает. Конечно, он заприметил, как Бог Петра из безны выпустил… Пасись, овечка, на свете Божьем! А лукавому эта овечка поперёк горла встала…

– Так, это… Значит, – отец Мардарий вдруг посерьёзнел, вскочил с места и принялся расхаживать по комнате, – значит это – не Петька, а дьявол? То есть, это дьявол захотел Петра с дороги убрать, а не Пётр решил умереть?..

– Умереть? – отец Илия устало проводил взглядом взбудораженного отца Мардария. – Кто решил умереть? Зачем – умереть?

– Так – за других, – отец Мардарий присел на стул и нервно закурил.

В ответ отец Илия лишь улыбнулся.

– Нет, – сказал он, – Пётр не ищет смерти. Его смерти хочет лукавый.

– А! Так значит я правильно понял твои мысли, – удовлетворённо замотал головой старик.

– Мои мысли о том, – сказал священник, – что… Ну, я скажу, как сам думаю. Пётр – человек очень цельный и очень невежественный. Поскольку он воспитывался в атмосфере полной дикости, то деятельно служил злу, потому что не знал ничего лучшего. А когда Бог его оттуда вытащил, он без колебаний встал на путь служения Богу, но это именно его путь, потому может показаться необычным. И дьявол ему мстит. Но поскольку всякими мыслями его с пути не сбить, отчасти и потому, что и мыслей-то пока немного, то и пытается через людей покалечить или убить, вынудить роптать на Бога. А Бог видит, что это его сильный, так сказать, воин, и потому позволяет тяжкие испытания, но не с тем, чтобы погубить, а чтобы сделать искуснее. Но это очень своеобычный путь, именно и только для него. Нам это непонятно. И к нам, которые послабее, это даже как урок неприменимо.

Отец Мардарий выслушал слова отца Илии и, недолго подумав, отчётливо произнёс:

– Вот так, значит! Его, значит – свой и бычий… А у меня – свой!

Отец же Илия, не найдя подходящих слов, чтобы ответить на восклицания отца Мардария, и снова лишь улыбнувшись товарищу, устало поднялся со своего места и, коротко откланявшись, оставил инока наедине со своими мыслями.

***

С отцом Николаем отец Мардарий познакомился в монастыре, в бытность, когда там настоятельствовал отец Антоний. Сблизился же с ним тогда, когда его впервые «попёрли», как он выразился отцу Николаю в тот день, когда старый священник обнаружил его мертвецки пьяным у порога своей избушки. Проспавши до позднего вечера на диване отца Николая, затем выклянчивши у хозяина «совсем немного от фраерской пенсии, не греха ради, а только для спасения души», он ненадолго отлучился «куда надо» и вскоре вернулся для того, чтобы «чуток посидеть». Удостоверив же священника в том, что явился к нему «не сопли разводить, а для беседы на исключительно духовную тему», отверженный инок начал оную с того, что поведал «единственному из аборигенов, кто с человеческим лицом» про то, как его выгнали из обители.

Да и как выгнали-то – сам пошёл, хлопнув дверью, после того как нахамил игумену.

К вопросу же духовному – «вопросу, буквально, жизни и смерти» – старый монах смог приблизиться лишь под утро, после того как, вдоволь накуражившись, обстоятельно излагая священнику всё про то, как игумен не удосужился понять и поддержать его устремлений послужить Богу в священном сане, и про то, сколь благородно это служение, отец Мардарий, наконец, сомлел и, утратив вдруг способность к продолжительным тирадам, неожиданно произнёс:

– А ведь я пришёл умереть за тебя, отец Никола… Понимаешь, в чём дело… Ведь я и впрямь никчёмнейший человек… Вошь на теле Церкви. И по жизни никто… Понимаешь? И есть у меня всего лишь одна эта никчёмная жизнь. И это всё, чем я способен пожертвовать… Понимаешь?

А отцу Николаю, в ту минуту, ничего не оставалось сделать, как признать за отцом Мардарием его неоспоримое право, уверив гостя в том, что он его конечно же понимает, и принимает его великодушие.

В тот предрассветный час, засыпая на диване отца Николая, отец Мардарий блаженно улыбался, попеременно, то всхлипывая, то восклицая: 

– Великодушие! Великодушие…

*** 

По какой причине, за всё время жизни в Волжском, он почти не вспоминал об оставленных им матери и братьях, Пётр ни разу не задумывался до самой той мимолётной встречи с бабушкой в соборе на Светлой Седмице. И даже припомнил о том, как, вписывая их имена в записки о здравии, изредка подаваемые им в монастырском храме, оставался далёким от каких-нибудь, хоть как-то затрагивавших чувства, мыслей о них, словно исполняя поручения каких-то отдалённых знакомых в каком-то немаловажном для них деле.

Но скорее ощущением недоговорённости, – после этой долгожданной и стремительно оборвавшейся встречи, – а не желанием повидаться с близкими, были вызваны эти потревожившие сознание молодого человека мысли и возникшее вдруг решение непременно наведаться в некогда покинутый им родной барак.

( ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика