• Регистрация
МультиВход

И они преломили хлеб

Примите, ядите, сие есть Тело Мое!

От Марка, 14:23

 

Когда утреннее солнце заглянуло в окно, старик открыл глаза и сел на кровати. Простыня была влажной, и от этого стало стыдно. Сырость в постели случалась практически каждое утро на протяжении уже года, но старик так и не смог привыкнуть.

– Сдает тело, да-да, сдает…

Он вздохнул, прислушался. В квартире было тихо, только с улицы доносились звуки пробуждающегося города. Чирикали воробьи, один раз протяжно каркнула ворона. Изредка хлопали подъездные двери. Во дворе затарахтел старенький «жигуль»: не иначе как сосед снизу куда-то спозаранку намылился.

Старик размял длинные с артритными уплотнениями пальцы, поднялся и выглянул в коридор. Дочь все еще не вернулась.

– Где ж она ходит-то? – пробормотал он.

Пройдя в ванную, снял мокрые трусы и швырнул их в раковину. Посмотрел на себя в зеркало. Худое морщинистое лицо с торчащими в разные стороны седыми прядями. Тусклые, с сетью капилляров, глаза. Беззубый рот.

Старик пустил холодную воду и принялся растирать свое костлявое тело. Закончив умываться, прополоскал трусы и повесил их на батарею. Вернувшись в спальню, порылся в ящике комода и достал трико. Кряхтя, натянул его. С грустью уставился на свою кровать. Откинул тонкое шерстяное одеяло и стащил пожелтевшую простыню. Отнес ее на балкон. Другая простыня находилась у дочери, а больше никакой и не было. Но спать как-то надо. Потом украдкой заглянул в соседнюю комнату, все еще лелея робкую надежду. Никого. Кровать заправлена с вечера. Дочь как ушла вчера, так и не приходила.

– Голодная, небось, – нахмурился старик. – Бродит где-то…

Он почесал затылок и прошамкал на кухню. Заглянул в пустой холодильник и тихо выругался, после чего вновь направился в спальню. Вынимая из потрепанного пиджака кошелек, вспомнил, что денег нет – все закончились.

– Так как же? Ведь голодная же!

Наскоро собравшись, вышел в подъезд и долго поднимался по крутым заплеванным ступеням на пятый этаж. Краснощекая Лариска открыла не сразу.

– А-а… Явился, значит, – хмыкнула она. – Ну, че надо?

Всячески избегая ее взгляда, старик мялся и что-то бубнил себе под нос.

– Да говори уже! – прикрикнула на него Лариска, а из-за спины у нее выглядывали любопытствующие дети.

Из недр квартиры маняще тянуло борщом.

– Хлебушко, – выдавил старик.

– Хлеба тебе? – С деловым видом почесав на подбородке налитой красный прыщ, Лариска кивнула: – Проходи, угощайся. А на руки не выдам.

Старик удивленно, даже испуганно воззрился на нее.

– А че это ты так на меня уставился? Я те скока раз говорила: гони эту суку прочь! А ты? Нечего ее кормить.

– Так ведь дочь же…

– Никакая она тебе не дочь, старый, – отмахнулась Лариска. – У тебя, видать, крыша слегка накренилась. Прохиндейка она! А может, еще и наркоманка какая.

– Чуть-чуть хлебушко, – попросил старик.

Дети за спиной Лариски беззвучно рассмеялись и принялись корчить рожи.

– Нет, – отрезала Лариска. – Тебя накормлю, а эту попрошайку и не подумаю! Коль голодный, заходи. А на нее мою еду транжирить не позволю.

Старик молчал, раздумывая, как поступить. Лариска ждала, с жалостью и раздражением наблюдая за его муками.

– Ну? – не выдержала она.

– Краюшечку, – предпринял еще одну попытку старик, – самую махонькую.

– Слушай, у меня там суп выкипает, – рассердилась Лариска. – Я те все сказала: прогонишь нищенку, дам хлеба. А так – даже и не проси.

– Но как же доченька?

Лариска захлопнула дверь. Старик постоял какое-то время, потерянно глядя на носки своих разношенных ботинок, потом порылся в карманах в поисках мелочи. Пусто.

– Голодная придет, – вздохнул он и стал осторожно спускаться по крутой лестнице.

У подъезда на лавке вольготно развалился Цыган. С важным видом сжимая в зубах сигарету, он посмотрел на старика хмельными глазами.

– Эй, дед, как оно?

– Голодная, – пробормотал старик. – Хлебушко надо.

– А-а, – завелся Цыган, – извечная, мля, проблема в стране: жрать людям нечего. Вон те, мля, как пенсионеру, хрен собачий платят, а не пенсию. Даже хлеба, мля, купить не можешь. Что ж в этом мире-то делается, а? Куда же, мать ее, Россия-то наша катится? Мля!

– Голодная, – повторил старик. – А хлебушко нет.

– Вот-вот, – поддакнул Цыган. – Нету хлеба! Зато, мля, хари чиновничьи жиреют, скоро, мля, в дверные проемы вмещаться перестанут. А мы – простой люд – страдать должны. Терпеть произвол этот, мля…

Цыган еще долго о чем-то рассуждал, с умным видом глядя куда-то за старика, и между делом прикладываясь к бутылке пива. Старик молча смотрел, слушал, потом решился. Вспыхнувшая лишь на мгновение былая гордость так же быстро угасла.

– Рублик, – попросил старик. – На хлебушко.

Цыган тут же весь подсобрался, швырнул окурок в проходящего мимо кота, покачал головой.

– Извиняй, дед, – выдохнул он, – нету рубля. Вот те зуб, что нету. Мля, было бы – дал! Хоть целую тыщу дал бы, если б была! Но сам гол, мля, как сокол. Даже на опохмел, мля, не хватает… то есть вообще ни шиша. А еще жена, гадина-мля, в дом не пустила. Не, ты прикинь, а!

Старик пошел прочь.

– Вот до чего людей русских, мля, довели, – пьяным басом кричал вслед Цыган. – Говенного рубля на хлеб нету. У ветеранов, мля, нету! У тех, мля, кто нас от фашистской гниды спасал! Жизнью рисковал! Мля! Чесслово, дед, будь тыща, дал бы! Не жалко! Ей-богу, не жалко! Но ведь нету! Ни копейки, мля, нету…

На площади народу собралось уже предостаточно. Все куда-то торопились; кругом мелькали отсутствующие, замкнутые в самих себе взгляды. Цокали каблуки, гудели машины, лаяли взлохмаченные дворняги. Опустив голову, старик рассеянно ходил от одного человека к другому. Просил рубль или копеечку. На хлеб. Стыд невыносимо жег изнутри, но мысль о голодной дочери была куда ужасней. «Ведь скоро придет, – думал он, – а кушать нечего. Ведь как так-то?» Не глядя на старика, люди молча обходили его стороной. Рублем делиться никто не желал.

– На хлебушко, – бормотал старик, чувствуя, как спина покрывается липкой испариной. – Доченьке на хлебушко. Голодная же.

Прохожие не особо прислушивались, просто шли мимо. Кое-кто даже обжог полным ненависти и отвращения взглядом. Стыд усилился. Старик вспомнил, что в молодости смотрел так же: высокомерно задрав голову и с недоброй ухмылкой на лице. А теперь вот… В какой-то момент ощутил, как по щеке скользнула слеза. Быстро стер ее рукавом. За слезу тоже стало стыдно. Подумал о дочери, о былой гордости и далеком острове, где когда-то служил в чине капитана. Вспомнил шум прибоя и как сильно дочь не хотела жить на острове, вдали от больших городов. Нет, Тихий океан и островная экзотика не манили ее. Вот и сбежала в большой город. Лишь теперь отыскалась.

Подошел растрепанный голубь.

– Голодная, – обратился старик к птице, – ведь ей кушать надо. На хлебушко.

Голубь ушел, зато остановился некто в костюме. Пошарил в карманах и достал пригоршню мелочи. Не глядя на старика, отсчитал ему в ладонь несколько монет. Остальное убрал обратно в карман и тут же исчез. Старик даже не успел поблагодарить. Так и стоял, зачарованно рассматривая две рублевых и одну двухрублевую монетки.

По щеке вновь скользнула слеза.

– На хлебушко, – вздохнул он.

Откуда-то из-за угла вынырнули два грязных и пахнущих помоями мужика.

– Слышь, дед, шел бы ты отсюда, – дыхнули гнилью и перегаром. – Тут как бы все схвачено уже. Не твоя территория, и места для тебя нет.

– Рублик, – попросил старик, обратив на бродяг полные отчаяния глаза. – На хлебушко.

Бродяги переглянулись.

– В общем, на, – буркнул один и быстро высыпал на ладонь старика липкую мелочь. – А теперь давай – проваливай.

Они подтолкнули его, и старик, спотыкаясь, побрел в сторону магазина. Продавщица, длинная и тощая, словно палка, смерила его уничижительным взглядом.

– Чего вам? – сухо осведомилась она.

– Хлебушко, – сказал старик, – дочке покушать.

Протянул мелочь, но продавщица на деньги даже и не взглянула.

– Хлеб какой?

– Хлебушко…

– Какой, спрашиваю. Батон или буханку. Разные ведь есть. Дарницкий, Бородинский, Сельский, Нарезной…

– Доченьке, – вздохнул старик. – Какой дадите.

– Мужчина, – повысила голос продавщица. – Вы определитесь для начала. Мне, что ли, за вас выбирать? Откуда я знаю, какой вы там хлеб едите.

– Не мне, – покачал головой старик. – Не мне хлебушко. Доченьке моей.

– Это меня не касается, – холодно сказала продавщица. – К тому же… – она заглянула в протянутую ладонь, быстро сосчитала мелочь, – у вас тут ни на что не хватит. Бородинский, к примеру, пятнадцать рублей стоит. А у вас всего семь с половиной.

– Пожалуйста, – попросил старик.

– Слушайте, мужчина…

Тут появилась другая продавщица; полная противоположность первой, она была невысокая и толстая. Наскоро оценив ситуацию, она схватила с прилавка большой мягкий батон и сунула старику.

– Вот. Берите

Старик принял хлеб и попытался расплатиться.

– Нет-нет, не надо, – покачала головой толстушка, но старик упорно продолжал протягивать деньги.

– Все что есть, – сказал он. – На хлебушко.

– Анька, да забери ты эти копейки, – рассердилась тощая. – Это ведь народ гордый, подачек не любит.

Толстушка вздохнула и приняла монеты. Старик несколько раз поблагодарил обеих продавщиц, при этом крепко сжимая батон, словно боясь, что отберут, после чего ушел.

Дома он положил хлеб на стол, сам же переоделся, сел на табурет и, наблюдая в окно за ленивым движением облаков, принялся ждать дочь. Мысли его были о далеком острове и холодном океане.

 

Девушка вернулась ближе к обеду. Выглядела она уставшей и слегка потерянной. Посмотрела на старика и на хлеб на столе, грустно улыбнулась.

– Здравствуйте.

– Здравствуй, милая, – обрадовался старик. – А я вот сижу, жду, когда же ты уже придешь. Небось проголодалась.

Девушка поджала губы.

– Знаете, – сказала она некоторое время спустя, – простите, что столько всего наговорила вам вчера. И за то, как себя вела, тоже простите. Вы заботитесь обо мне, крышу над головой дали, а я…

– Все хорошо, доченька, – замахал руками старик. – Не будем о плохом. Что было, то было. Я вот тебе хлебушко принес, чтоб ты покушала… Чтоб голодной не ходила…

Девушка устало вздохнула, поставила на стол большой пакет с продуктами, сама же села напротив старика. Посмотрела в его блестящие от слез глаза и тут же смущенно отвернулась.

– Вы же знаете, что я не ваша дочь, да? – тихо спросила она.

Старик молчал.

– И всегда это знали. С того самого дня, как встретили меня в парке. Знали ведь, что я обманываю, что мне просто жить негде. Ведь так?

Старик продолжал молчать.

– Но… почему ничего не сказали? Зачем?.. В смысле, даже вчера, когда я взбесилась, когда сообщила всю правду, обзывала вас всеми этими словами… Ведь даже тогда вы все знали, но упорно гнули свое. Зачем?

Старик шмыгнул носом:

– Боялся, что уйдешь. Думал, так оно проще будет. Для нас обоих. Думал, пусть обманывает, а я все равно буду звать ее доченькой. И заботиться о ней, как о доченьке, буду.

Девушка смущенно улыбнулась, убрала за ухо выбившуюся прядь.

– Я хлебушко принес, – сказал старик. – Чтоб ты покушала.

– Да, вижу, вижу… – робко улыбнулась. – Это очень хорошо, потому что я-то как раз про хлеб забыла. Зато накупила много чего другого.

Она принялась разбирать пакет, выкладывая на стол колбасу, сосиски, пельмени и прочее, а старик все смотрел на нее и смотрел.

– Но откуда? – тихо спросил он. – Ведь сколько же стоит… Ведь дорогое же все!

– Не важно откуда, – так же тихо ответила девушка. – Важно, что сейчас мы будем есть. Вдвоем. Ведь мне тоже надо о ком-то заботиться.

Она настороженно улыбнулась и глянула на старика. Тот улыбнулся в ответ.

Чуть позже они преломили хлеб.

Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.
Живое слово
Фотогалерея
Яндекс.Метрика